Ю. Левин. «Гамлет и Офелия в русской поэзии»
Прошло уже 240 лет с тех пор, когда в 1748 г. появился Гамлет, впервые заговоривший русскими стихами:
Отверсть ли гроба дверь и бедствы окончати? Или во свете сем еще претерпевати? Когда умру, засну. засну и буду спать? Но что за сны сия ночь будет представлять! Умреть. и внити в гроб. спокойствие прелестно; Но что последует сну сладку. неизвестно 1 .
Как справедливо заметил в свое время академик М.П. Алексеев, «эти архаические стихи и на самом деле достигают порой довольно сильного эмоционального напряжения» 2 . Однако этот русский Гамлет, созданный А.П. Сумароковым, был еще весьма далек от своего шекспировского прообраза. Должно было пройти 80 лет, прежде чем офицер-геодезист М.П. Вронченко смог создать достоверный перевод трагедии Шекспира 3 , и еще через десятилетие «Гамлет» в переводе Н.А. Полевого 4 утвердился на русской сцене. Собственно, с этого момента, т. е. с утверждения на сцене, когда герои трагедии стали хорошо известны русской публике, и началось их вхождение в русскую поэзию. Правда, нельзя сказать, что Гамлет не оставлял в русской поэзии следа и до этого. Всем, конечно, памятны гамлетовские реминисценции у Пушкина: «Poor Yorick!» (Бедный Иорик!) — слова Гамлета в кладбищенской сцене, которые Ленский произносит на могиле Ларина 5 , или намекающее на ту же сцену ироническое прозвище «Гамлет-Баратынский» в «Послании Дельвигу» 6 , или, наконец, гамлетовское «слова, слова, слова» в стихотворении «Из Пиндемонти» 7 . Уже позднее, в 1839 г., Лермонтов в поэме «Сашка» перефразировал крылатое выражение Гамлета:
Гамлет сказал: «Есть тайны под луной И для премудрых», — как же мне, поэту, Не верить можно тайнам и Гамлету? 8
Встречались и реминисценции, связанные с Офелией. А.А. Дельвиг в идиллии «Конец золотого века» (1828) изобразил гибель обезумевшей пастушки:
. подобно наяде, Зримая только по грудь, Амарилла стремленьем неслася, Песню свою распевая, не чувствуя гибели близкой, . . . . . . . . . . Грустную песню свою не окончив — она потонула.
И к этим стихам поэт сделал примечание: «Читатели заметят в конце сей идиллии близкое подражание Шекспирову описанию смерти Офелии. Сочинитель, благоговея к поэтическому дару британского трагика, радуется, что мог повторить одно из прелестнейших его созданий» 9 .
В дальнейшем подобные реминисценции встречаются у русских поэтов неоднократно, но нас интересуют не эти своего рода поэтические маргиналии, но стихотворения, прямо посвященные интерпретации образов Гамлета и Офелии. Такие стихотворения, как отмечено выше, стали появляться, когда трагедия утвердилась на русской сцене. И первооткрывателем в этом деле явился Н.А. Некрасов. Это он опубликовал в 1840 г. в петербургском театральном журнале стихотворение «Офелия»:
В наряде странность, беспорядок, Глаза — две молнии во мгле, Неуловимый отпечаток Какой-то тайны на челе; — В лице то дерзость, то стыдливость, Полупечальный дикий взор. 10 и т. д.
Так начинается описание безумной шекспировской героини. Именно безумие, поразившее высокую прекрасную душу, вот что изображает Некрасов. Высказывалось предположение, что стихотворение написано под впечатлением игры В. Асенковой, исполнявшей роль Офелии в Александрийском театре 11 . Возможно, это и так, хотя никаких конкретных указаний в самом стихотворении не содержится. Не содержится в нем и некрасовской поэтической образности, это еще стихи автора сборника «Мечты и звуки». Но Некрасов открыл поэтическую тему. И уже в следующем году поэт-романтик Михаил Меркли, выступавший под псевдонимом Иероним Южный, опубликовал в другом театральном журнале стихотворение «Две Офелии», в котором «Шекспира дивное созданье» противопоставлялось его сценическому воплощению:
Но сердцу слушать нелегко! Мне грустно думать, что искусство Так хорошо, так глубоко Могло подделаться под чувство 12 .
Но, конечно, Меркли не оставил сколько-нибудь заметного следа в истории отечественной поэзии. Иное дело А. Фет, один из крупнейших русских лириков, который начиная с 1842 г. публикует стихотворные циклы под заглавием «К Офелии», объединяя в разных своих сборниках от трех до семи стихотворений: «Не здесь ли ты легкою тенью», «Я болен, Офелия, милый мой друг», «Как ангел неба безмятежный» и др. Во всех стихотворениях, кроме одного, Фет, в сущности, не касаясь сюжета трагедии, под именем Офелии создал образ чистой, кроткой и любящей женской души, умиротворяющей волнения и скорби лирического героя, который обращается к ней за нравственной поддержкой. И только в одном стихотворении отразился шекспировский сюжет, но и здесь он проецируется на душевную жизнь героя:
Офелия гибла и пела, И пела, сплетая венки; С цветами, венками и песнью На дно опустилась реки.
И многое с песнями канет Мне в душу на темное дно, И много мне чувства и песен, И слез, и мечтаний дано 13 .
Впоследствии А. Блок писал в дневнике: «В четырех стихотворениях "К Офелии" Фет, явно сближая Шекспира с современностью (это уже не одна поэтическая, но и философская и культурная заслуга), воплощает свою женственную мечту в чужой образ и тем покоряет этот образ и своему гению» 14 .
От Офелии Фета прямой путь к Офелии Блока, о чем будет сказано ниже. Иначе сложилась судьба Гамлета в русской поэзии XIX в. Как нам уже приходилось говорить и писать, в эпоху царствования Николая I внутренний конфликт и страдания датского принца проецировались на духовные противоречия передовой части русского общества, возникает «гамлетизм», имя Гамлета связывается с понятием «лишнего человека», который получает, однако, воплощение не в поэзии, ибо в сознании людей 1840-х годов образ Гамлета утрачивал внутреннюю поэтичность, а в прозе, в очерке И. С, Тургенева «Гамлет Щигровского уезда» (1849) 15 . Позднее общественному смыслу гамлетического типа Тургенев посвятил статью «Гамлет и Дон-Кихот» (1860) и объявил, что Гамлет — это «анализ прежде всего и эгоизм, а потому безверье (. ). Он скептик — и вечно возится и носится с самим собою» и т. д. 16 Показательно, что в 1850-е годы трагический Гамлет воплощается в поэзии лишь как роль Мочалова. Аполлон Григорьев в стихотворении «Искусство и правда» (1854) писал о трагике:
Я помню бледный лик Гамлета, Тот лик, измученный тоской, С печатью тайны роковой, Тяжелой думы без ответа. . . . . . . . . . . Ему мы верили, одним С ним жили чувством, дети века, И было нам за человека, За человека страшно с ним! 17
Премьера «Гамлета» с Мочаловым в заглавной роли изображалась в стихотворной повести «Былое» М.А. Стаховича 18 , поэта и драматурга, близкого к «молодой редакции» «Москвитянина».
В то же время в сатирической поэзии возникает противопоставление истинного, величественного Гамлета и его «русских подделок», щигровских и иных уездных Гамлетов. Стяжавший репутацию поэта-«обличителя» М.П. Розенгейм писал в 1858 г. в запрещенной цензурой «Последней элегии»:
Вот они, взгляните, — смех и жалость вчуже — Солнечного диска отраженье в луже, Русские подделки мрачного Гамлета. Но м01учий образ вечного поэта Так же по плечу нам, как холопу барин, Наш Гамлет-Печорин, наш Гамлет-Тамарин — Люди отрицанья мелкого и злого, Люди эгоизма, фатовства пустого 19 .
То же противопоставление произвел и А.А. Григорьев, причем именно «русские подделки» воодушевляли его сатирический пыл, когда в 1864 г. он анонимно публиковал в журнале «Оса» «Монологи Гамлета Щигровского уезда»:
. Гамлет мещанский, тоже Как принц Гамлет: «to be or not to be» — я Казенное твержу. Увы не к роже Мне эти речи! Пахнем все мы гнилью: На Гамлета мы столько же похожи, Как он на Геркулеса: наши крылья, Как мокрая мы курица, несмело Подчас пытаем: тщетные усилья! 20
В 1870-е и последующие годы в русской общественной жизни поднималась новая волна гамлетизма, вызванная провалами и разочарованиями в движении народников, а затем и общей политической реакцией в стране. И теперь уже имя Гамлета безоговорочно прилагается к отступникам от революционной деятельности, скептикам, не верящим в нее, бессильным вступить в борьбу и в то же время упивающимся своим бессилием. В 1880 г. некий Н. Сергеев (возможно, Николай Иванович Сергеев — один из членов-учредителей «Земли и воли» 21 ) опубликовал стихотворение «Современный Гамлет», герой которого восклицал:
Мишурно, мелко мое горе, Бездонно, жгуче горе масс. О, если бы в народном море Мой пошлый гамлетизм угас! Но не кипит негодованье В моей застынувшей крови, И муза мелкого страданья Поет: Гамлет, живи, живи! Живи, чтоб мыслию терзаться О мелкой пошлости своей, Но и в терзаньях наслаждаться Судьбой Гамлета наших дней 22 .
Поэт-народник П.Ф. Якубович покаянно писал в 1882 г.:
Гляжу назад с мучительною болью, Гляжу вперед с бессильною враждой. Я утомлен Гамлета жалкой ролью, Я пристыжен бесплодною борьбой! 23
Обличительный же пафос стихотворения Сергеева был подхвачен Д.С. Мережковским, в то время близким к народничеству. Его стихотворение «Гамлетам» (1884) звучало приговором отступникам революционного дела.
В бездействии прожив, погибнешь ты бесцельно, Не тронет никого твой заунывный плач, Не в силах ничему отдаться нераздельно, — Ты сам своей судьбы безжалостный палач. На медленную казнь судьбою обреченный, Не будешь ты вовек бестрепетным бойцом, И словно заживо в могилу погребенный, Ты недвижим, как труп, в бессилье роковом 24 .
Такой образ Гамлета сложился в русской поэзии конца XIX в. Перелом был осуществлен в поэзии Блока. Шекспировская трагедия вызывала особый его интерес в пору юношеских духовных исканий. Еще в 1897 г. он назвал Гамлета первым среди любимых своих литературных героев 25 . Летом 1898 г. Блок поставил в имении Менделеевых Боблово любительский спектакль — сцены из «Гамлета», где сам он играл принца, а Офелию — Любовь Дмитриевна Менделеева — его будущая жена. Впоследствии Л.Д. Блок писала, что общение в костюмах Гамлета и Офелии было «нашим "романом" первых лет встречи» 26 . Спектакль сливался с действительностью и приобрел для Блока провиденциальное значение. В его лирику тех лет входит тема «Гамлет — Офелия», приобретающая характер мифологемы, сливающейся впоследствии с мифом о Прекрасной Даме. Стихотворения этого цикла — «Я шел во тьме к заботам и веселью. », «Офелия в цветах, в уборе. », «Есть в дикой роще у оврага. », «Мне снилась снова ты, в цветах, на шумной сцене. » и др. — создавались в 1898—1900 гг. Но Блок возвращался к ним и в кризисные для себя 1908 и 1914 гг., отделывая окончательные редакции, и в 1914 г. он завершает цикл стихотворением, в котором воссоздает трагический образ принца, отождествляя его со своим лирическим героем.
Я — Гамлет. Холодеет кровь, Когда плетет коварство сети, И в сердце — первая любовь Жива — к единственной на свете.
Тебя, Офелию мою, Увел далеко жизни холод, И гибну, принц, в родном краю, Клинком отравленным заколот 27 .
Здесь уже Гамлет погибает не из-за своей слабости, но как жертва противостоящего ему «страшного мира», который разлучает его с «единственной на свете» и обрекает на смерть.
Имена Гамлета и Офелии встречаются в стихах и других поэтов начала XX в., но к шекспировским образам они имеют лишь косвенное отношение. Брюсов, поэт-урбанист, в стихотворении «Офелия» (1911), изображая женщину-самоубийцу, выбрасывающуюся из окна, в сущности, противопоставляет свою героиню шекспировской, которая, считает он, невозможна в современном городе. И, ставя эпиграфом строки Фета: «Офелия гибла и пела, / И пела, сплетая венки. », сразу же отвергает этот образ:
Ты не сплетала венков Офелии, В руках не держала свежих цветов; К окну подбежала, в хмельном веселии, Раскрыла окно, как на радостный зов!
Внизу суетилась толпа безумная, Под стуки копыт и свистки авто, Толпа деловая, нарядная, шумная, И тебя из толпы не видел никто. 28 и т. д.
У молодей Ахматовой были два стихотворения 1909 г., объединенные заглавием «Читая "Гамлета"». Здесь шекспировские реминисценции как бы накладываются на образ лирической героини, замкнутой в кругу влюбленностей и любовных разочарований: «Ты сказал мне: "Ну что ж, иди в монастырь / Или замуж за дурака. "» или «Я люблю тебя, как сорок / Ласковых сестер» 29 .
В 20-е годы тема Гамлета входит в поэзию П. Антокольского, который еще раньше написал стихотворения «Шекспир» (1916) и «Эдмонд Кин» (1918). В 1920 г. он пишет стихотворение «Гамлет», а затем включает его в цикл из пяти стихотворений под тем же заглавием, созданный в основном в 1925 г. Творчество Антокольского в эти годы тесно связано с театром. «В поэзии он был человеком театра, а в театре человеком поэзии», — писал о нем В. Каверин 30 . И первоначально цикл представлял собой как бы стихотворную постановку трагедии. Не случайно, издавая в 1956 г. свои «Избранные сочинения», поэт озаглавил каждое стихотворение: «Завязка», «Решение», «Разгар трагедии», «Комедиант», «После представления», а сам цикл входит в раздел «Действующие лица». «Бесплотный, юный, легендарный» — таким предстает здесь Гамлет. Его призвание: «Быть гулом горного обвала, / Жить, ненавидя и любя». Это романтический Гамлет, возвышающий человека-зрителя.
Позднее, после 30-летнего перерыва, в шестом стихотворении 1955 г. Антокольский прямо пишет о своем герое: «Его сыграл бы я — иначе, / Отчаянней и веселей», и уже меняет былую концепцию:
Не легендарен, не бесплотен, Всем зрителям он по плечу. Таких, как Гамлет, сотня сотен. Такого я сыграть хочу.
И наконец, в последнем, седьмом стихотворении, написанном в 1961 г., поэт утверждает: «Это все боевая / Актерская роль» и, обращаясь к своему герою, заключает:
Гамлет, старый товарищ, Ты жил без гроша, Но тебя не состаришь, Не меркла душа, Не лгала, не молчала, Не льстила врагу. Начинайся сначала! А я помогу 31 .
Перерыв между началом и концом цикла Антокольского показателен. В 30-е и 40-е годы интерес к «Гамлету» падает. Он почти исчезает с отечественной сцены. Нерешительный принц был чужд настроениям эпохи. Из трагедий Шекспира преимущественно ставят «Ромео и Джульетту» и «Отелло». Это отразилось и в поэзии. Два стихотворения под заглавием «Гамлет», написанные в эти годы, собственно к образу датского принца отношения не имеют. Стихотворение Е.А. Долматовского 1934 г. начинается:
Сперва по залу гам летал, Потом он стих и стаял. Открылась сцена «Гамлета», Костюмами блистая 32 .
Но этот фон нужен поэту лишь для того, чтобы показать пристрастие к театру Нинки, управделами райкома, которую в конце посылают в ТРАМ (Театр рабочей молодежи) — «Пускай играет в ТРАМе». А стихотворение Е.М. Винокурова 1950 г. входило в цикл «Казарма», посвященный армейской жизни и быту.
Мы из столбов и толстых перекладин За складом оборудовали зал. Там Гамлета играл ефрейтор Дядин И в муках руки кверху простирал.
И смысл стихотворения в том, что этот исполнитель заглавной роли не похож на театральных актеров, но зато по-человечески ближе к своей аудитории:
У тех-то страсть, и сила, и игра! Но с нашим вместе мерзли мы, и мокли, И запросто сидели у костра 33 .
Но был поэт, который продолжил блоковское осмысление трагедии Гамлета. Это Б.Л. Пастернак, создатель перевода, последней версии шекспировской трагедии на русском языке. Нет необходимости приводить его стихотворение «Гамлет» («Гул затих. Я вышел на подмостки. »), оно широко известно. Отметим лишь перекличку с Блоком, у которого: «Я — Гамлет. Холодеет кровь, Когда плетет коварство сети. » А у Пастернака: «Я один, все тонет в фарисействе. Жизнь прожить — не поле перейти» 34 .
В своих «Замечаниях к переводам из Шекспира» Пастернак писал: «"Гамлет" не драма бесхарактерности, но драма долга и самоотречения. Когда обнаруживается, что видимость и действительность не сходятся и их разделяет пропасть (. ) Гамлет избирается в судьи своего времени и в слуги более отдаленного. "Гамлет" — драма высокого жребия, заповеданного подвига, вверенного предназначения» 35 . Эта концепция определила и характер перевода, воплощенного в наиболее полной экранизации, в известном фильме Г.М. Козинцева. Фильм этот, получивший международное признание, сделал трагедию общеизвестной в нашей стране и вызвал буквально вспышку гамлетовской темы в советской русской поэзии. Но это был уже новый Гамлет, от былого гамлетизма не осталось и следа. И пожалуй, лучше всего эту новую концепцию поэт Д.С. Самойлов воплотил в стихотворении «Оправдание Гамлета», отрывки из которого приводим:
Врут про Гамлета, Что он нерешителен. Он решителен, груб и умен. Но когда клинок занесен, Гамлет медлит быть разрушителем И глядит в перископ времен. . . . . . . . . . . Гамлет медлит. И этот миг Удивителен и велик. Миг молчанья, страсти и опыта, Водопада застывшего миг. Миг всего, что отринуто, проклято, И всего, что познал и постиг.
Бей же, Гамлет! Бей без промашки! Не жалей загнивших кровей! Быть — не быть — лепестки ромашки, Бить так бить! Бей, не робей! Не от злобы, не от угару, Не со страху, унявши дрожь, — Доверяй своему удару, Даже если себя убьешь! 36
Со времени выхода фильма Козинцева на экран в 1964 г. опубликовано не менее двух десятков стихотворений о трагедии Шекспира, ее героях, их связи с современностью. Непосредственно под впечатлением фильма написано стихотворение С. Ботвинника «Гамлет», входящее в стихотворный цикл «Перед экраном» 37 . Исполнителю заглавной роли И. Смоктуновскому посвятили свои стихотворения о Гамлете Т. Жирмунская, Вл. Сергеев и Вл. Назин 38 . Поэт Василий Федоров в стихотворении «Гамлет в совхозе» изображает сельчанку, взволнованную муками датского принца.
Страдает Гамлет, отпрыск королей. Сельчанка плачет тихою слезою. Что Гамлету она, что Гамлет ей, Чтобы терзаться над его судьбою? Что Гамлет ей, когда о том, как быть, Сто раз решала, путаясь в ответе. О, сколько-сколько горестных трагедий Она сама успела пережить! . . . . . . . . . . Но с высоты страданья своего, С вершины веры, что неугасима, Она в душе боится за него, Как мать боится за родного сына 39 .
О Гамлете пишут и актеры. Ленинградец В. Рецептер, создатель моноспектакля «Гамлет» (1963), автор статьи «Предлагаемые обстоятельства» 40 , в которой он изложил свою концепцию трагедии, создал цикл стихотворений «Театр "Глобус". Предположения о Шекспире», где лирическим героем является сам английский драматург. И с представлением «Гамлета» здесь связаны стихотворения «Перед спектаклем», где Шекспир, исполнявший роль Тени отца Гамлета, рассуждает об этой роли, и «После спектакля», где он высказывает свои соображения Ричарду Бербеджу, первому исполнителю роли принца 41 .
Свою интерпретацию этой роли изложил в стихотворении «Мой Гамлет» В. Высоцкий, игравший в спектакле Московского театра на Таганке. Для него Гамлет, рожденный наследным принцем, хотел избрать иную участь, хотел жить иными нравственными принципами, но так и не смог этого осуществить: узы окружающей среды оказались сильнее.
А мой подъем пред смертью — есть провал. Офелия! Я тленья не приемлю. Но я себя убийством уравнял С тем, с кем я лег в одну и ту же землю.
Я Гамлет, я насилье презирал. Я наплевал на датскую корону. Но в их глазах — за трон я глотку рвал И убивал соперника по трону.
Но гениальный всплеск похож на бред. В рожденье смерть проглядывает косо. А мы все ставим каверзный ответ И не находим нужного вопроса 42 .
Гамлетовский вопрос «Быть или не быть?» приобрел в наше время актуальное и поистине глобальное значение, и поэты, каждый по-своему, откликаются на него. Ограничимся немногими примерами. Я. Хелемский в стихотворении «. И некто в царственное ухо вливает яд» воссоздает сюжет трагедии и вопрошает:
Быть вопреки всему на свете, Играть всерьез Иль кануть в черноту столетий, Страшась угроз? . . . . . . . . . . Нетленна фабула тревоги, Сюжета нить. Все ново в старом монологе. Быть иль не быть? 43
Н. Флеров в «Балладе о Гамлете, принце датском», написанной с точки зрения советского моряка, проходящего мимо Дании, поворачивает вопрос иначе, придавая ему в то же время сугубо политический смысл. По утверждению поэта, гамлетовский вопрос
. для натовской данницы Дании И сегодня еще в ожидании: Как же — «Быть иль не быть» ей Обязанной, Подчиненной, Привязанной, Связанной? «Быть» — так базой агрессии с войнами, А «не быть» — жить трудами спокойными 44 .
М. Дудин опубликовал в 1984 г. стихотворный цикл «Из дневника Гамлета», раскрывая всю глубину и масштаб трагизма гамлетовского вопроса.
Безумие сегодня правит миром. . . . . . . . . . . И душу мне предчувствия томят Жестокие и страшные. Я знаю, Что кровь рождает только кровь. И кровью Пропитана земная глубина, И небеса закатные кровавы, И не отмыть ни руки, ни души От крови, захлестнувшей этот мир. Я выхода не вижу. Только знаю: Тень духа моего закроет От Солнца Землю. Быть или не быть. 45
Игорь Волгин в стихотворении «Гамлет», как и Флеров, перенес вопрос непосредственно в наши дни, но придал ему совершенно другое значение.
Но занавес! Твой выход, человек! Бог что-то медлит. Дьявол что-то мямлит. Последний акт. Идет двадцатый век. Быть иль не быть? — решай скорее, Гамлет!
Будь мужественен, Гамлет, до конца: Ждут матери — в Америке, в России. И ждет ответа, словно тень отца, Тень мальчика на камне в Хиросиме 46 .
Гамлетовский вопрос, таким образом, под пером отечественных поэтов становится аргументом в борьбе за мир против катастрофического самоуничтожения человечества.
Примечания
1. Гамлет: Трагедия Александра Сумарокова. [СПб., 1748]. С. 42.
2. Шекспир и русская культура / Под ред. М.П. Алексеева. М.; Л., 1965. С. 23.
3. Гамлет: Трагедия в пяти действиях / Соч. В. Шекспира; Пер. с англ. М. В. СПб., 1828.
4. Гамлет, принц датский: Драматическое представление / Соч. Виллиама Шекспира; Пер. с англ. Н. Полевого. М., 1837.
5. Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: В 10 т. М.; Л., 1949. Т. 5. С. 53.
6. Там же. Т. 3. С. 29.
8. Лермонтов М.Ю. Соч.: В 6 т. М.; Л., 1955. Т. 4. С. 66.
9. Дельвиг А.А. Соч. Л., 1986. С. 77.
10. Пантеон русского и всех европейских театров. 1840. Ч. 2. № 5. С. 62.
11. См.: Куделько Н.И. О стихотворении Некрасова «Офелия» // Научный бюллетень ЛГУ. Л., 1947. № 16/17. С. 28—30.
12. Репертуар русского театра. 1841. Т. 2, кн. 10. Отд. 5. С. 14.
13. Фет Л. Стихотворения. М., 1850. С. 97.
14. Блок Л. Собр. соч.: В 8 т. М.; Л., 1963. Т. 7. С. 35.
15. См.: Левин Ю.Д. Русский гамлетизм // От романтизма к реализму: Из истории международных связей русской литературы. Л., 1978. С. 189—236.
16. Тургенев И.С. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. 2-е изд. М., 1980. Т. 5. С. 333.
17. Москвитянин. 1854. Т. 1, № 3/4, кн. 1/2. Отд. 8. С. 76—77.
18. См.: Стахович М. Былое: Стихотворная повесть. М., 1858. Гл. 1, 2. С. 20—23.
19. Огонек. 1881. № 12. С. 237. Стихотворение было опубликовано спустя 23 года после написания из-за цензурного запрета.
20. Оса. 1864. № 2. С. 13.
21. См.: Деятели революционного движения в России: Биобиблиогр. слов. М., 1932. Т. 2, вып. 4. Стб. 1464—1466.
22. Русское богатство. 1880. № 6. Отд. 1. С. 37—38.
23. Якубович П. Из дневника // Устои. 1882. № 12. Отд. 1. С. 49.
24. Вестник Европы. 1884. № 7. С. 186.
25. См.: Бекетова М.А. Ал. Блок и его мать: Воспоминания и заметки. Л.; М., 1925. С. 67.
26. Александр Блок в воспоминаниях современников: В 2 т. М., 1980. Т. 1. С. 144.
27. Северные записки. 1915. № 2. С. 28 (в цикле «Офелия»).
28. Русская мысль. 1911. № 12. С. 6.
29. Ахматова А. Стихотворения. (1909—1960). М., 1961. С. 15—16.
30. Каверин В. Вечерний день. М., 1981. С. 253.
31. Антокольский П. Собр. соч.: В 4 т. М., 1971. Т. 1. С. 84—88.
32. Долматовский Е. Лирика. М., 1934. С. 12.
33. Винокуров Е. Лицо человеческое: Стихи. М., 1960. С. 8—9.
34. День поэзии, 1980. М., 1980. С. 181.
35. Пастернак Б. Воздушные пути: Проза разных лет. М., 1982. С. 397.
36. Самойлов Д. Равноденствие: Стихотворения и поэмы. М., 1971. С. 111—113.
37. Ботвинник С. Ступени. Л., 1969. С. 41—42.
38. Жирмунская Т. Высокая правда // Мол. гвардия. 1964. № 12. С. 164—165; Сергеев В. Гамлет // Искристые дали: Стихи псковских поэтов. Л., 1966. С. 75; Назин В. Гамлет // Назин В. Ветер веков: Стихи. Свердловск, 1975. С. 38—39.
39. Федоров В. Второй огонь: Стихотворения и поэмы. 1939—1965. М., 1965. С. 21—22.