Критический словарь Французской революции: жирондисты, ч. 1

Жирондисты поздно прошли крещение. В революционном лексиконе «Гора» существовала задолго до того, как появилась «Жиронда». Когда Дюлор в первом выпуске «Термометра дня» попытался изобразить «физиономию» Национального Конвента и описывал его партии как «всё ещё изменчивые скопления людей», он выделял «Гору», располагавшуюся на крайне левом фланге, но не Жиронду. Он ссылается на «бриссотинцев», «роландистов» и «жирондистов» – три названия для одной и той же группы, связанной воедино, согласно Дюлору, ужасом перед Сентябрьскими убийствами. Неуверенность Дюлора свидетельствует о пока ещё не устоявшейся терминологии. Через несколько месяцев, во время процесса жирондистов, Бийо-Варенн, атакуя обвиняемых, всё ещё называл их просто «лидерами правого крыла». Робеспьер туманно обозначал их как «факцию». И лишь Амар в своём обвинительном заключении обрушился на «жирондистскую клику».

Не следует представлять себе современные, организованные политические партии и исходить из того, что революционные собрания были разделены на два лагеря с чётко очерченными границами. В Законодательном Собрании будущие жирондисты и будущие монтаньяры вместе боролись с фельянами и совместно трудились над тем, чтобы одолеть королевскую власть. Сердца патриотов в те дни бились как ради «энергичного Робеспьера», так и ради «мудрого Петиона», которых мадам Ролан восхваляла в одном и том же предложении. В Конвенте новоизбранные провинциальные депутаты недоверчиво наблюдали за тем, как те, кто бок о бок боролся с деспотизмом и аристократией, теперь разрывали друг друга на части. В их глазах это была противоестественная конфронтация, не первая и не последняя из разделивших революционный лагерь, но в данном случае прошедшая точку, когда примирение было возможно. В свою очередь, историки превратили это столкновение в особо драматичный рассказ, несомненно, потому, что оно раскрыло то, что Сент-Бёв назвал ключевой демаркационной линией внутри Революции, и нанесло первый удар по представителям нации. Скандальность этого раскола объясняет настойчивые усилия по его объяснению: борьба между жирондистами и монтаньярами стала классической темой революционной историографии.

Деларош. "Последнее прощание жирондистов 31 октября 1793 г."

Среди предложенных объяснений некоторые были социоэкономическими, другие поколенческими, третьи идеологическими. Жирондисты описывались как более состоятельные в сравнении со своими соперниками, более зрелые, обучавшиеся в соперничающих коллежах, знакомые с разным окружением и воспитанные скорее на Вольтере, чем на Руссо. Вне зависимости от того, какое из этих суждений выбрать, можно почувствовать, что ключевой пункт состоит в том, чтобы принизить скандальность братоубийственной борьбы, приписав её истоки не самой Революции либо борьбе за власть, которую она вызвала, а развитию изначально существовавшей структуры. Если устранение Жиронды Горой являлось неизбежной кульминацией конфликта между классами или идеями, столкновения между двумя сегментами буржуазии, различавшимися уровнем доходов или теориями, то человеческие потери Французской Революции кажутся менее ужасающими, а уроки конфликта – более понятными: его значение, таким образом, в том, что он обеспечил победу средней буржуазии над буржуазией крупной.

Подобные интерпретации основываются на точной идентификации, но можно ли сформировать гомогенную группу жирондистов из неопределённых «бриссотинцев», «роландистов» и «жирондистов», описанных Дюлором? Вся недавняя историография Жиронды была поглощена этим вопросом идентификации. Тщательное составление перечней внесло решающий вклад в понимание жирондистов, однако, до конца не прояснило, что же общего члены этой группы имели между собой.

Ничто не ожидалось менее, чем день 2 июня 1793 г., когда парижские бунтовщики, продолжив начатую двумя ночами ранее и частично безрезультатную демонстрацию, пригрозили Конвенту пушками и принудили его изгнать 22 депутатов «клики», чего санкюлоты требовали со времени процесса короля, а умеренные предсказывали тысячу раз до самого события. Однако с того момента, когда Конвент мрачно и бесславно согласился на это расчленение, стало необходимо, чтобы санкюлотам было предоставлено удовлетворение в виде судебного процесса – из-за страха перед ещё одним днём, подобным 2 июня. Именно этот процесс, проводившийся летом и осенью 1793 г., и изобрёл жирондистскую группу. С выступления Барера 6 июня, за которым последовали выступления Сен-Жюста и Бийо-Варенна, а кульминацией стал обвинительный доклад Амара 3 октября, численность жирондистских заговорщиков продолжала расти: Амар назвал 46 заговорщиков, тогда как Сен-Жюст говорил только о 9 (плюс ещё 5 подозреваемых). Если мы добавим к этому списку 46 депутатов-«раскольников» также тех, кто так или иначе протестовал против переворота 2 июня, мы придём к цифре 140 жирондистов. Однако этот упрощённый метод может быть раскритикован на том основании, что не имеет смысла идентифицировать как жирондистов тех, кого Гора решила изгнать (навлечение на себя порицания монтаньяров не служило критерием принадлежности к какой-либо группе), или тех, кто протестовал против государственного переворота. Теоретически возможно, что депутат мог осуждать и испытывать возмущение из-за отсечения целого крыла Собрания без того, чтобы тем самым выражать прожирондистские симпатии.

За последние двадцать лет историки, по большей части британские и американские, попробовали уточнить эту первоначальную идентификацию, попытавшись сформировать серию срезов Конвента через изучение следовавших друг за другом голосований – поимённых голосований по вопросам вины короля в январе и вины Марата в в апреле, а также аналогичного голосования в мае по восстановлению жирондистской следственной комиссии, так называемой Комиссии двенадцати. Эта работа привела к пересмотру численности жирондистов со 140 человек иногда в большую, иногда в меньшую сторону: Жаклин Шоми насчитывает 137, Майкл Сиденхэм предпочитает цифру вплоть до 200. Самый аккуратный подсчёт был произведён Элисон Патрик. Из работы Сиденхэма она приходит к цифре 58 членов жирондистского «внутреннего круга», реконструированного через исследование личных связей Бриссо (Сиденхэм доводил их число до 60), к этому числу она добавляет 94 депутатов, которые выразили протест после 2 июня, 8 депутатов, которые оказали поддержку федералистскому восстанию, и, наконец, тех, кто тем или иным образом продемонстрировал свою оппозицию Террору. После всех подсчётов и пересчётов мы приходим к цифре в 178 жирондистов.

Все эти подсчёты, несмотря на полемику, разделившую их авторов, являются щедрыми в отношении жирондистов, поскольку включают не только внутренний круг, но и тех, кто голосовал вместе с Жирондой. Но включить их – это настолько же расширить созвездие жирондистов, насколько и размыть жирондистскую идентичность: самый длинный список (Сиденхэма) используется, что неудивительно, для подтверждения тезиса о том, что Жиронды не существовало. Напротив, чтобы утверждать, что жирондисты являлись сплочённой группой, их членство должно быть ограничено аутентичным внутренним кругом. Патрис Игоннэ придерживается ровно этого: он принимает суждение Мишле, что депутаты Конвента не являлись ни жирондистами, ни монтаньярами, и отказывается относить к жирондистам кого-либо из тех, кто часто не посещал салоны внутреннего круга. В этом узком смысле остаётся лишь горстка из приблизительно 60 жирондистов.

Как можно сделать выбор между двумя интерпретациями? Строго говоря, единственные депутаты, которых можно называть жирондистами, были те, кто представлял Жиронду в Законодательном Собрании: Дюко, Жансонне, Гранженёв, Гюадэ и Верньо – все молодые юристы и торговцы, связанные воспоминаниями о бурной молодости (они совместно основали общество якобинцев Бордо) и восхищением самым старшим и блестящим из группы, Верньо. Кроме того, Жансонне был связан с Дюмурье, Гюадэ и Жансонне также имели связи с домом Ролана; все также были связаны с Бриссо общим делом эмансипации чернокожих. Сами клички, которые давались им их врагами, – «бриссотинцы», «бюзотинцы», «роландисты» – красноречиво свидетельствуют о важности в данном случае личных симпатий. Барбару и его марсельский контингент быстро пополнили ряды этой небольшой группы, расширявшей своё влияние и сеть контактов благодаря политическим сражениям в Законодательном собрании. Эти люди собирались в салонах мадам Доден и мадам Ролан, так же как в клубе встреч (Club de la Réunion) и комитете Валазе (последний был наиболее вероятным местом, где они могли бы обсуждать стратегию в отношении Собрания и запланированные совместные действия). Эти эфемерные салоны, весьма ревнивые друг к другу, хотя период их деятельности совпадал не полностью, не могли быть всем тем, во что их превращало якобинское воображение, – теневыми прибежищами интриги, где замышлялась жирондистская политика. Всё же эти роскошные собрания, где господствовали блестящие и красивые женщины, вдохновительницы столь многих дружеских и враждебных чувств, и весьма довольные ролью, которую они играли на великой сцене через соблазнённых ими мужчин, внесли немалый вклад в репутацию жирондистов, связанную с хитростью, изворотливостью и непубличностью. Патриотов отталкивал носившийся в воздухе душок Старого Порядка, которому легко было противопоставить суровую простоту якобинцев. Можно предположить, что салонные приёмы, проходившие с регулярной периодичностью, удостаивавшиеся частым появлением знаменитых гостей, особенно Бриссо и Жансонне, придавали реальность и обеспечивали согласованность внутреннему кругу жирондистов.

Но придавали ли они по той же причине согласованность жирондистской политической линии? Вопреки тому, что предполагает Игоннэ, не вполне очевидно, что сплочённость жирондистов следует искать среди этого внутреннего круга. Самый интересный вклад Сиденхэма состоит в демонстрации того, что эта небольшая группа, судьба которой зависела от способности вызывать симпатию и заручаться сочувствием, и чья сплочённость в первом приближении кажется оправдывающей убеждённость в твёрдой жирондистской «линии», была в действительности куда серьёзнее разделена, чем более широкий круг её сторонников. В рамках поимённых голосований во время процесса короля более многочисленная группа была более последовательно склонна к милосердию в сравнении с внутренним кругом, где суровость имела почти столько же приверженцев, сколь и снисходительность: Барбару, Дюко, Верньо, Жансонне, Инар и Ласурс в конечном счёте голосовали за суровость. В апреле 1793 г. внутренний круг вновь разделился в ходе поимённого голосования по вопросу привлечения Марата к суду: из 13 присутствовавших «чистых» жирондистов только пятеро проголосовали против Марата. Были ли эти расхождения следствием силы личностей тех, кто входил во внутренний круг, более индивидуалистичных, чем их последователи, а в некоторых случаях – например, Верньо – совершенно не подверженных чужому влиянию? – Если так, то необходимо отказаться от гипотезы, что группа заранее согласовывала стратегию, направленную на достижение общих целей. Следует также отвергнуть и широко распространённый взгляд, что жирондисты были более «зримы» в сравнении со своими соперниками и тем самым более уязвимы для атак при помощи группового процесса. Таким образом, недостаточная сплочённость в важнейших ситуациях указывает на необходимость переоценить крупные обвинения против них. Она также принуждает нас задаться вопросом о том, не следует ли искать источник жирондистского единства, как бы это ни казалось парадоксальным, за пределами внутреннего круга, в том, что я называю «жирондистской туманностью», или, возможно, даже за пределами Собрания – в кружках, газетах, брошюрах и других местах, где группа демонстрировала плоды своих интеллектуальных трудов.

Во время процесса жирондистов вместе с численностью обвиняемых последовательно увеличивалось и количество обвинений против них. Барер в своей все ещё уклончивой речи ссылался на политическое коварство Жиронды, на «тщательно составленные заговоры модерантизма». Темой Сен-Жюста вновь была «загадочная и политическая клика», но он добавил обвинение в том, что вся её коварная ловкость была задействована на службе роялизму. Кроме того, Сен-Жюст упоминал и эксплуатацию жирондистами провинциальных чувств, хотя пока он не обвинял их в целенаправленном проекте «федерализма». Обвинение в осознанном стремлении поднять мятеж в провинциях был личным вкладом в дебаты Бийо-Варенна. Доклад Амара добавил этим нападкам резкости и присовокупил к ним дополнительное обвинение (которому предстояло блестящее будущее), а именно, неверную оценку момента: жирондисты слишком рано призвали к республике – выпад, нацеленный в первую очередь против Бриссо и «преждевременной» петиции на Марсовом поле. Кроме того, на протяжении процесса, чья эскалация отражала обострявшуюся обстановку того лета (федералистское восстание и убийство Марата), жирондистов рассматривали прежде всего как «бриссотинцев». Обвинение было построено таким образом, чтобы поместить Бриссо в центр. Следует признать, что Бриссо, бывший нештатным журналистом, а возможно даже полицейским шпионом, и служивший всем одновременно – Лафайетту, герцогу Орлеанскому, Клавьеру – приобрёл репутацию того, кто играл в Революцию как в казино.

Если мы пренебрежём обвинением в «факционализме» (универсальном в арсенале якобинцев), монтаньярский обвинительный акт сводится к двум пунктам – роялизме и федерализме. Историческая литература иногда просто повторяла их, порой добавляя собственные обвинения. В целом, историки были не слишком благосклонны к жирондистам, включая и единственного, выдававшего себя за их последователя (Ламартина). Ещё в 1835 г. Сент-Бёв предостерегал от «теоретического принесения в жертву, которому некоторые хотят подвергнуть развращённую и протестантскую Жиронду в пользу католического и чистого Робеспьера». Даже для Мишле, который снял с жирондистов обвинения в сношениях с Людовиком XVI, Лафайетом и Дюмурье, не верил в их федерализм и считал их объявление войны всем королям «дающим право на вечную славу», жирондистам чего-то недоставало – «божественного огня Революции». Хоть и невиновные в тех преступлениях, которые им приписывались, они были виновны в том, что не знали, как воплощать Революцию. Среди них не было ни Дантона, ни Робеспьера. Их Бриссо был претенциозным, возбуждённым и болтливым, человеком уловок и химер. Их Верньо был рассеянным идеалистом, периодически испытывавшим потрясение от гнева слабых.

Таким образом, к обвинительному заключению добавились три новых пункта – плохо рассчитанное обращение к революционному насилию, бездумное провоцирование войны и эгоистичные интересы. Первую из этих претензий в классической форме выразил Кинэ: поддержав день 20 июня 1792 г., позволив толпе петиционеров промаршировать перед депутатами, жирондисты одобрили первое нарушение прав представителей. Когда «ученики чародея» в июне следующего года сами были сметены аналогичной толпой, собравшейся у дверей Конвента, «вооружённой памятью именно об этих событиях», это было лишь торжеством справедливости. Вторую претензию с равной суровостью предъявили Жорес и Альбер Сорель: с помощью войны жирондисты рассчитывали добиться не триумфа Революции, а личной власти. Горечь оценки Жореса проистекает из бессмысленности войны, которой обстоятельства ни в коей мере не требовали. Сорель, на контрасте, основывается на неэффективности Жиронды, которая, проповедуя войну, оказалась не в состоянии её вести. Оба подчёркивали недостаточную серьёзность жирондистов: они не понимали, что, призывая к войне, они неосмотрительно связывали свою судьбу с успехами армии. Третья претензия, не столько политическая, сколько социальная, развила тему, впервые заявленную Луи Бланом: жирондисты были защитниками свободы, монтаньяры – равенства. На взгляд Матьеза, борьба между двумя группами выражала и символизировала классовую борьбу: тесно связанные с торговыми и промышленными интересами, жирондисты желали положить конец Революции, прежде всего, с тем, чтобы защитить свои интересы и отстоять свою собственность. Так обвинение в эгоистичных интересах добавилось к уже длинному списку.

Именно вопрос войны выявил раскол (заметный у якобинцев раньше, чем в Собрании) внутри патриотической партии, долгое время колебавшейся между Робеспьером и Бриссо. Бриссо, который с огромным трудом избрался в Законодательное Собрание, сгорал от желания одновременно обезвредить своих роялистских и фельянских соперников. (Бриссотинская партия самоопределилась в битве против Барнава как филантропическая партия друзей чернокожих). Надеясь одним ударом устранить оба препятствия, в декабре 1791 г. Бриссо набрёл на идею опосредованной войны: ведя войну с находящимся далеко неприятелем, он мог атаковать и бесконечно более презираемого врага внутри страны. Война, вероятно, была нацелена на уничтожение Кобленца: несмотря на принятые законы против эмигрантов, со времени Варенна исход из Франции только усугубился. Однако первостепенной целью войны было выкорчевать фельянов, поставить в тупик короля и обеспечить Бриссо возможность играть ведущую роль. Единственные оговорки состояли в том, что война должна была быть краткосрочной и оставаться континентальной, чтобы не ставить под угрозу процветание портовых городов. Бриссо, используя свою репутацию эксперта по международным делам, основывавшуюся на его путешествиях за границу, гарантировал, что эти требования будут удовлетворены. Таким способом он пытался – успешно – трансформировать незначительный конфликт с епископами-курфюрстами майнским и трирским в крестовый поход от имени всеобщей свободы, в блицкриг по освобождению народов от их королей.

Бриссо, который вёл свою «триумфальную армию во все соседние страны», повсюду без единого выстрела устанавливал «муниципалитеты» и без лишней скромности восклицал, что его мысль была грандиозной, «как если бы судьба решалась риторическими фигурами», предоставил Робеспьеру великолепную возможность изобразить безответственного утописта в незабываемой зарисовке его характера. Хоть и бесконечно знаковая, конфронтация между Бриссо и Робеспьером вместе с тем затушёвывает проблему подстрекательства к войне Жиронды. Она оставляет впечатление, что Жиронда определила себя через войну, и что война противопоставила слепую жирондистскую партию находившейся в здравом уме партии монтаньяров. Первая идея содержит долю истины: призывая к войне, Жиронда настолько связала свою судьбу с капризами военной фортуны, что её популярность вырастала и переживала спад одновременно с победами и поражениями армий, и партия не пережила неудач, случившихся весной 1793 г., или измены Дюмурье, друга Бриссо, за которую жирондисты несли всю полноту ответственности. Вторая идея, однако, не выдерживает критики: некоторые жирондисты стали сторонниками войны лишь на позднем этапе (Гюадэ и Жансонне), другие колебались (Дебри и Ласурс), третьи были полны подозрений и желали гарантий, что наступление будет ограниченным (Фоше). С другой стороны, Робеспьер выступал в одиночестве. Таким образом, обвинение в подстрекательстве к войне является аккуратным, но оно не выделяет жирондистскую группу: воинственная стратегия была общей для всей патриотической левой, в отношении которой универсальная республика Бриссо попала в самую точку.

Война, однако, оказалась ловушкой, захлопнувшейся над жирондистами. Борьба с фельянами отвела им роль врагов монархии, почти что специалистов по тому, чтобы подёргать двор за нос. Но имея целью войну, они неизбежно должны были прийти к взаимопониманию с файетистами и королевским министром Нарбонном. Тем самым они столкнулись с первой волной подозрений в роялизме, и Робеспьер сполна воспользовался ситуацией. Вторая волна была спровоцирована их связью с правительством в лице Клавьера и Ролана, а позже Сервана, в рамках того, что было ошибочно названо «жирондистским министерством»; к этому добавились и первые военные неудачи. Когда в июне король отправил их министров в отставку, они вернулись к своей старой тактике запугивания короны, что очевидно из их действий 20 июня, а также из агрессивной атаки Верньо 3 июля. Однако стоило им прибегнуть к этой тактике, как они немедленно стали искать возможность вступить в переговоры с двором о своём возвращении в правительство. День 10 августа, который вернул их обратно в министерство, не рассеял подозрений, которые только усилились из-за их тактики проволочек в процессе короля: «апеллянты», как стали называть тех, кто выступал за обращение к народу для утверждения приговора против короля, теперь пользовались поддержкой всех консервативных сил. Монтаньярские обвинения в жирондистском роялизме служили отвлекающим манёвром, но в этот период партия, словами Мишле, «монархизировалась» вопреки самой себе.