Похоронные обряды, плачи, похороны, поминки

Никитишна на все руки была мастерица, на всякие дела дошлая источница.Похоронной обрядней тоже умела распорядиться, Евпраксея с Матренушкой былией на подмогу.Только что обмыли покойницу, взяла Никитишна у Аксиньи Захаровны ключиот сундуков и вынула, что нужно было для погребенья. Дала девицам кусоктонкого батиста на шитье савана, а первые три стежка заставила сделатьсамое Аксинью Захаровну.

Под венец ли девицу сряжать, во гроб ли кластьее,- всякое шитье мать должна зачинать - так повелось на Руси.

Достала Никитишна нового полотна обернуть ноги покойнице, новоенедержанное полотенце дать ей в руки, было бы чем отереть с лица пот в деньстрашного суда Христова. Обмыли, причесали Настю. Чистую сорочку на неенадели, в саван окутали, спеленали новым разрезным полотном и положили вмоленной на столе. А на том столе загодя наложили соломы и покрыли еечистой простыней. Парчи наготове не явилось, зато нашелся кусок голубоговеницейского бархата; готовили его в приданое Насте. На тот бархат иззолотого позумента нашили большой осмиконечный крест с копием, с тростию ис подножием и покрыли им тело покойницы. Канонница Евпраксеюшка достала изкнижного шкафа моленной бумажный венец старой московской печати снадписанием молитвы "Святый боже", Аксинья Захаровна положила тот венец наохладевшее чело дочери. Зажгли свечи перед всеми иконами, поставилиподсвечники с ослопными свечами вкруг тела, и канонница Евпраксея, окадивобраза и покойницу, начала псалтырь читать. Никитишна сама и мерку для гроба сняла, сама и постель Настину вкурятник вынесла, чтоб там ее по три ночи петухи опели. Управившись сэтим, она снаружи того окна, в которое вылетела душа покойницы, привесилачистое полотенце, а стакан с водой с места не тронула. Ведь души покойниковшесть недель витают на земле и до самых похорон прилетают на место, гдеразлучились с телом. И всякий раз душа тут умывается, утирается.И тем Никитишна распорядилась, чтоб на похоронах как можно большедевиц было. Молодость молодостью что под венец, что в могилу провожается.Для того разослали работников по окольным деревням, ближним и дальным,звать-позывать всех девиц проводить до вековечного жилья НастасьюПатаповну. И скитам иным повестили. Ждали гостей из Городца и даже изгорода - повсюду разосланы были посыльные. А девицам всем дары былизаготовлены, которым по платку, которым по переднику, которым по ленте вкосу. За Волгой ведется обычай на девичьих похоронах, как на свадьбе, дарыраздавать.Не забыла Никитишна послать за плакушами (Плакуши, плачеи, вопленницы- женщины, которые по найму причитают и поют древние плачи на похоронах, напоминках и на свадьбах.). Не пришлось отпраздновать Настину свадьбу, надосправить ее погребение на славу, людям бы на долгое время памятно былооно. Нарядила Никитишна подводу верст за сорок, в село Стародумово,звать-позывать знаменитую "плачею" Устинью Клещиху, что по всему Заволжьюславилась плачами, причитаньями и свадебными песнями. Золото эта Клещихабыла. Свадьбу играют, заведет песню - седые старики вприсядку пойдут, напохоронах "плач заведет" - каменный зарыдает. Кроме Устиньи, еще шесть"вопленниц" позвала Никитишна, чтоб вся похоронная обрядня справлена былачинно и стройно, как отцами, дедами заповедано.А меж тем на улице перед домом Патапа Максимыча семеро домохозяевсосновые доски тесали, домовину из них сколачивали (Делают гроб непременнона улице, обыкновенно родственники умершего и непременно в нечетном числе.За неимением родных, делают гроб домохозяева той деревни, где умерпокойник.). Изготовив, внесли его в сени и обили алым бархатом спозументом, а стружки и обрубки бережно собрали и отдали Никитишне. Онасама снесла их за околицу и там с молитвой пустила по живой воде,- в речкукинула. Оборони господи, если малый какой остаток гроба в огонь угодит,-жарко на том свете покойнику будет. В гроб девушки, как под брачное ложе,ржаных снопов настлали и потом все нутро новым белым полотном обили.Хороша лежала в гробу Настенька. Строгое, думчивое лицо ее каккипень бело, умильная улыбка недвижно лежит на поблеклых устах, кажется,вот-вот откроет она глаза и осияет всех радостным взором. Во гроб пахучейчеремухи наклали. Приехала Марья Гавриловна, редких цветов с собойпривезла, обложила ими головку усопшей красавицы.Фленушку Марья Гавриловна с собой привезла. Как увидела она Настю вогробе, так и ринулась на пол без памяти. Хоть и не знала, отчегоприключилась ей смертная болезнь, но чуяла, что на душе ее грех лежит.Приехала и Марья головщица со всем правым клиросом, мать Виринея, матьТаифа. Еще собралось несколько матерей. Сама Манефа порывалась ехать,хотелось ей проводить на вековечное жилье любимую племянницу, да сил у неене достало.Сотня свечей горит в паникадиле и на подсвечниках в моленной Чапурина.Клубами носится голубой кадильный дым росного ладана; тихо, уныло поютпевицы плачевные песни погребального канона. В головах гроба в длиннойсоборной мантии, с лицом, покрытым черным крепом наметки, стоит мать Таифа- она службу правит. Кругом родные и сторонние женщины, все в черныхсарафанах, с платками белого полотна на головах. Патап Максимыч у самогогроба стоит, глаз не сводит с покойницы и только порой покачиваетголовою. Покамест жива была Настя, терзался он, рыдал, как дитя,заливался слезами, теперь никто не слышит его голоса - окаменел.Допели канон. Дрогнул голос Марьюшки, как завела она запев прощальнойпесни: "Приидите последнее дадим целование. ". Первым прощаться подошелПатап Максимыч. Истово сотворил он три поклона перед иконами, тихо подошелко гробу, трижды перекрестил покойницу, припал устами к холодному челу ее,отступил и поклонился дочери в землю. Но как встал да взглянул на мертвоелицо ее, затрясся весь и в порыве отчаянья вскрикнул:- Родная. И расшибся бы на месте, если б сильные руки стоявшегосзади Колышкина не поддержали его. Оглянулся Патап Максимыч.- Сергей Андреич. Какими судьбами?- слабым голосом спросил онприскакавшего в Осиповку уж во время отпеванья Колышкина.- Узнал, крестный, про горе твое,- молвил он.- Как жене приехать-то?Горячо обнял его Патап Максимыч, сдерживая рыданья.- Плачь, а ты, крестный, плачь, не крепись, слез не жалей - легче насердце будет,- говорил ему Колышкин. А у самого глаза тоже полнехонькислез.После прощанья Аксинью Захаровну без чувств на руках из моленнойвынесли.Кончились простины. Из дома вынесли гроб на холстах и, поставив начерный "одёр" (Носилки, на которых носят покойников. За Волгой, особенномежду старообрядцами, носить покойников до кладбища на холстах или жевозить на лошадях почитается грехом. ), понесли на плечах. До кладбища быловерсты две, несли, переменяясь, но Никифор как стал к племяннице под правоеплечо, так и шел до могилы, никому не уступая места.Только что вынесли гроб за околицу, вдали запылилась дорога ипоказалась пара добрых саврасок, заложенных в легкую тележку. Возвращался сВетлуги Алексей.Своротил он с дороги, соскочил на землю. Видит гроб, крытый голубымбархатом, видит много людей, и люди все знакомые. В смущении скинул оншапку.Приближался шедший впереди подросток лет четырнадцати, в черномсуконном кафтанчике, с двумя полотенцами, перевязанными крестом через обаплеча. В руках на большой батистовой пелене нес он благословенную икону взолотой ризе, ярко горевшей под лучами полуденного солнца.- Кого это хоронят? - спросил у него Алексей.- Настасью Патаповну,- вполголоса ответил мальчик.Так и остолбенел Алексей. Даже лба перекрестить не догадался.Как в сонном виденье проносятся перед ним смутные образы знакомых инезнакомых людей. Вот двое высокорослых молодцов несут на головах гробовуюкрышу. Смотрит на нее Алексей. Алый бархат. алый. И вспоминается емуточно такой же алый шелковый платок на Настиной головке, когда она, пышная,цветущая красой и молодостью, резво и весело вбежала к отцу в подклет и,впервые увидев Алексея, потупила звездистые очи. Аленькой гробок,аленькой гробок. В таком же алом тафтяном сарафане с пышными белоснежнымирукавами одета была Настя, когда он по приказу Патапа Максимыча впервыепришел к ней в светлицу. когда, улыбаясь сквозь слезы, она страстновзглянула ему в очи и в порыве любви кинулась на грудь его. Вот "певчаястая" Манефиных крылошанок, впереди знакомая головщица Марьюшка. Она знает,что покойница любила его, Фленушка ей о том сказывала. Тихо певицы поют:"Христос воскресе из мертвых, смертию на смерть наступи. ". Тут тольковспомнил Алексей, что следует перекреститься. А вот четверо несут "одёр"на плечах. В головах твердой поступью идет Никифор. Показалось Алексею,что он злобно взглянул на него. От мерных шагов носильщиков гроб слегкапокачивается, и колышется на нем голубой бархатный покров. Сил не стало уАлексея, потупил глаза и низко преклонился перед покойницей. Вот ведут под руки убитую горем Аксинью Захаровну. Вот неровнымишагами, склонив голову, идет Патап Максимыч. как похудел он, сердечный,как поседел. Вот Параша, Фленушка. Увидя Алексея, она закрыла глазапередником, громко зарыдала и пошатнулась. Кто-то подхватил ее подруки. Звезды небесные. Да это она - Марья Гавриловна. Вот взглянуламолодая вдова на Алексея, сама зарделась, как маков цвет, и стыдливоопустила искрометные очи. Света не взвидел Алексей, и в глазах и в умепомутилось. Видит пеструю толпу - мужчины, женщины, дети, много, многонароду. Слышит голосистые, за душу тянущие причитанья вопленниц:

Не утай, скажи, касатка моя, ластушка. Ты чего, моякасатушка, спужалася? Отчего ты в могилушкусряжалася? Знать, того ты спужалася, моя ластушка,Что ноне годочки пошли все слезовые, Молодые людушкипошли все обманные, Холосты ребята пошли ноньбессовестные.

Как ножом по сердцу полоснуло Алексея от этих слов старорусского"жального плача". Заговорила в нем совесть, ноги подкосились, и какосиновый лист он затрясся. Мельтешит перед ним длинный поезд кибиток,таратаек, крестьянских телег; шагом едут они за покойницей. Жалко ему стало ту, за которую так недавно с радостью сложил быголову. Мутится в уме, двоятся мысли. То покойница вспоминается, тоМарья Гавриловна на память идет.Опомнился Алексей. Вскочив в тележку, во весь опорпомчался за похоронным поездом и, догнав, поехал сзадивсех. Влекло вперед, хотелось взглянуть на МарьюГавриловну, но гроб не допускал.

- Ефрем,- окликнул он красильщика, ехавшего в задней телеге.- Чего? - откликнулся тот.- От чего померла?- Знамо, от смерти,- ухмыльнувшись, ответил Ефрем.- Делом говори. - строго прикрикнул Алексей.- Хворала, болела, ну и померла,- встряхнув головой, молвил Ефрем.- Долго ль хворала? - спросил Алексей.- Недели с полторы, не то и боле,- отвечал красильщик.- Лекаря изгороду привозили, вечор только уехал. Лечил тоже, да, видно, на роду ейписано помереть. Тут уж, брат, ничего не поделаешь.- А что за болезнь была?- перебил Ефрема Алексей.- А кто ее знат, дело хозяйское,- почесав в затылке, молвилкрасильщик.- Без памяти, слышь, лежала, без языка.- Без языка? - быстро спросил Алексей.- Ни словечка, слышь, не вымолвила с самых тех пор, как с неюпопритчилось.- А что ж с ней такое попритчилось? - продолжал свои расспросыАлексей.- Кто их знат. Дело хозяйское. Мы до того не доходим,- сказалЕфрем, но тотчас же добавил: - Болтают по деревне, что собралась она вКомаров ехать, уложились, коней запрягать велели, а она, сердечная, хвать опол, ровно громом ее сразило."Коли так, все как осенний след запало",- подумал Алексей.Стал Ефрем рассказывать, что у Патапа Максимыча гостей на похоронынаехало видимо-невидимо; что угощенье будет богатое; что "строят" столы вовсю улицу; что каждому будет по три подноса вина, а пива и браги пей,сколько в душу влезет, что на поминки наварено, настряпано, чего и приестьнельзя; что во всех восемнадцати избах деревни Осиповки бабы блины пекут,чтоб на всех поминальщиков стало горяченьких.Мимо ушей пропускал Алексей рассказы несмолкавшего Ефрема. Много вте минуты дум у него было передумано.

Погребальные "плачи" веют стариной отдаленной. То древняя обрядня,останки старорусской тризны, при совершении которой близкие к покойнику,особенно женщины, плакали "плачем великим". Повсюду на Руси сохранились этипесни, вылившиеся из пораженной тяжким горем души. По наслуху переходилиони в течение веков из одного поколенья в другое, несмотря на запрещеньяцерковных пастырей творить языческие плачи над христианскими телами. Нигде так не сбереглись эти отголоски старины, как в лесах Заволжья ивообще на Севере, где по недостатку церквей народ меньше, чем в другихместностях, подвергся влиянию духовенства. Плачеи и вопленницы - этиистолковательницы чужой печали - прямые преемницы тех вещих жен, что"великими плачами" справляли тризны над нашими предками. Погребальныеобряды совершаются ими чинно и стройно, по уставу, изустно передаваемому изрода в род. На богатых похоронах вопленницы справляют плачи в виде драмы:главная "заводит плач", другие, составляя хор, отвечают ей. Особые бываютплачи при выносе покойника из дому, особые во время переноса его накладбище, особые на только что зарытой могиле, особые за похоронным столом,особые при раздаче даров, если помрет молодая девушка. Одни плачи поются отлица мужа или жены, другие от лица матери или отца, брата или сестры, иобращаются то к покойнику, то к родным его, то к знакомым и соседям. и навсе свой порядок, на все свой устав. Таким образом, одновременносправляется двое похорон: одни церковные, другие древние старорусские,веющие той стариной, когда предки наши еще поклонялись Облаку ходячему,потом Солнцу высокому, потом Грому Гремучему и Матери Сырой Земле (Вглубокой древности наши предки поклонялись ходячему небу или ходячемуоблаку - это Сварог. Потом стали поклоняться солнцу - это Дажбог, и,наконец, грому - это Перун пли Гром Гремучий. То же самое было и у древнихэллинов: сначала поклонение Урану (небо), потом Кроносу (время, котороепоказывается ходом солнца) и, наконец, Зевсу (грому), что у эллинов Кивилла- то у нас Мать Сыра Земля ).Вот за гробом Насти, вслед за родными, идут с поникшими головами семьженщин. Все в синих крашенинных сарафанах с черными рукавами и белымиплатками на головах.- Впереди выступает главная "плачея" Устинья Клещиха.Хоронят девушку, оттого в руках у ней зеленая ветка, обернутая в красныйплаток.Завела Устинья плач от лица матери, вопленницы хором повторяют каждыйстих. Далеко по полю разносятся голосистые причитанья, заглушая тихоепение воскресного тропаря идущими впереди певицами.На полете летит белая лебедушка,На быстром несется касатка-ластушка.Ты куда, куда летишь, лебедь белая,Ты куда несешься, моя касатушка. Не утай, скажи, дитя мое родное. Ты в какой же путь снарядилася,Во которую путь-дороженьку,

В каки гости незнакомые,Незнакомые, нежеланные?Собралася ты, снарядиласяНа вечное житье, бесконечное.Как пчела в меду, у меня ты купалася,Как скатной жемчуг, на золоте блюде рассыпалася.Уж как зарились удалы добры молодцы

На твою красоту ненаглядную,Говорили ж тебе советны милы подруженьки:"Уж счастлива ж ты, девица таланная,Цветным платьем ты изнавешана,Тяжелой работой ты не огружена,Бранным словечушком не огрублена".Не чаялась я, горюша, не надеяласьГлядеть на тебя во гробу да в дубовом.Уж как встану я, бывало, по раннему по утрышку,Потихонечку приду ко твоей ко кроватушке,Сотворю над тобой молитву Исусову,Принакрою тебя соболиным одеяльчиком,Я поглажу тебя по младой по головушке:"Да ты спи же, усни, моя бела лебедушка,

Во своем во прекрасном во девичестве.На мягкой на пуховой на перинушке".Не утай, скажи, дитятко мое удатное,Чем, победная горюша, тебя я погневала,Коим словом тебя я согрубила?Что не солнышко за облачком потерялося,Не светёл месяц за тучку закатался.

Не ясна звезда со небушка скатилася -Отлетала моя доченька роднаяЗа горушки она да за высокие,За те ли за леса да за дремучие,

За те ли облака да за ходячие,Ко красному солнышку на беседушку,Ко светлому месяцу на супрядки,Ко частыим звездушкам в хоровод играть.

Приносили на погост девушку, укрывали белое лицо гробовой доской,опускали ее в могилу глубокую, отдавали Матери Сырой Земле, засыпалирудожелтым песком.Стоит у могилки Аксинья Захаровна, ронит слезы горькие по лицубледному, не хочется расставаться ей с новосельем милой доченьки. А отецстоит: скрестил руки, склонил голову, сизой тучей скорбь покрыла лицоего. Все родные, подруги, знакомые стоят у могилы, слезами обливаючись. И только что певицы келейные пропели "вечную память", Устинья над свежеймогилою новый плач завела, обращаясь к покойнице:Я кляну да свою буйну головушку,Я корю свое печально скорбно сердечушко!Ах, завейте, завейте-тка, ветры буйные,Вы развейте, развейте-тка желты пески,Что на новой, на свежей на могилушке.Расколите, расколите гробову доску,Разверните, разверните золоту парчу.Разверните, разверните бел тонкой саван,Размахни ты, моя голубонька, ручки белые,Разомкни ты, моя ластушка, очи звездистые.Распечатай, моя лебедушка, уста сахарные,Посмотри на меня, на горюшу победную,Ты промолви-ка мне хоть едино словечушко. Я надеялась на тебя крепкой надеждушкой:Ро стила до хорошего до возрасту,Научала уму-разумуИ всякому рукодельицу.Не судил мне господь с тобой пожить,Покидала ты меня, горюшу, раным-ранешенько,Миновалася жизнь моя хорошая,Наступило горько, слезовое времечко.

Один по одному разошлись с погоста. Выпрягли и потом вновь запрягликоней и поехали в деревню. Без этого обряда нельзя с кладбища ехать - не тодругую смерть в дом привезешь.Опустела Настина могилка, все ее покинули, один не покинул. Допозднего вечера, обливаясь слезами, пролежал на ней Никифор. Хоть АксиньяЗахаровна и говорила, что остался он на кладбище, чтоб удалиться отискушения, что предстало бы ему на поминальной трапезе, но неправду пробрата сказала она. Хоть виду не подавал, хоть ни единым словом никогданикому не высказывал, но с раннего детства Насти горячо он любил еепреданной и беззаветной любовью. Нежданная смерть племянницы так поразилаего, что он совсем переродился. Душа-то у него всегда была хороша, губилаее только чара зелена вина.Дня потом не проходило, чтоб Никифор по нескольку часов не просиживална дорогой могилке. На девятый день пришли на кладбище покойницу помянутьи, как водится, дерном могилу окласть, а она уж обложена и крест поставленна ней. Пришли на поминки в двадцатый день, могилка вся в цветиках.

Проводив за околицу крестницу и предоставив дальнейшую погребальнуюобрядню Устинье Клещихе, Никитишна воротилась в дом Патапа Максимыча и тамс помощью работниц и позванных деревенских молодух все привела в порядок. Вымыли и мокрыми тряпицами подтерли полы во всех горницах и в моленной.Тряпицы, веники, весь сор, солому, на которой до положения во гроб лежалапокойница, горшок, из которого ее обмывали, гребень, которым расчесывали ейволосы,- все собрала Никитишна, с молитвой вынесла за околицу и бросила тамна распутье. После того, умывшись и переодевшись во все чистое, приняласьона вместе с приспешницами "помины строить". Во всех горницах накрыли столыи расставили на них канун, кутью и другие поминальные снеди. Вдоль улицы,как во время осенних и троицких "кормов", длинным рядом выстроили столы ипокрыли их столешниками (Скатерть. ). На столах явились блюда с кутьей икануном, деревянные жбаны с сыченой брагой и баклаги с медовой сытой дляпоминального овсяного киселя.К возврату с погоста досужая Никитишна успела все обрядить, какследует. Гости как на двор, так и за стол. Устинья Клещиха, взойдя вбольшую горницу, положила перед святыми три поклона, взяла "с красногостола" (Главный стол, приготовленный для почетных гостей. ) блюдо с кутьей,сначала поднесла отцу с матерью, потом родным и знакомым. На улице застолами уселось больше двухсот человек мужчин, баб, девок и подростков; тамвопленницы тем же порядком всем кутью разносили. Ели ее в молчании, такстародавним обычаем установлено.После кутьи в горницах родные и почетные гости чай пили, а на улицевсех обносили вином, а непьющих баб, девок и подростков ренским потчевали.Только что сели за стол, плачеи стали под окнами дома. Устинья завела"поминальный плач", обращаясь от лица матери к покойнице с зовом ее напогребальную тризну.

Родимая моя доченька,Любимое мое дитятко,Настасья свет Патаповна,Тебе добро принять пожаловатьСтакан да пива пьяного,Чарочку да зелена вина,От меня, от горюши победныя.

С моего ли пива пьяногоНе болит буйна головушка,Не щемит да ретиво сердце;Весело да напиватисяИ легко да просыпатися.Ты пожалуй, бела лебедушка,Хлеба-соли покушати:Дубовы столы порасставлены,Яства сахарны наношены.

На улице подавали народу поминальные яства в изобилии. Изо всехвосемнадцати домов деревни вынесли гречневы блины с маслом и сметаной, аблины были мерные, добрые, в каждый блин ломоть завернуть. За блинамиугощали народ пирогами-столовиками (Круглый пирог из сочней, с начинкой измолочных блинов и репы. ), щами с солониной, лапшой со свининой, пряженцамис яйцами, а в конце стола подан был овсяный кисель с сытой. Вином по-триждыобносили, пива и сыченой браги пили, сколько хотели, без угощенья. Послекиселя покойницу "тризной" помянули: выпили по доброму стакану смеси изпива, меду и ставленной браги (Эту смесь, в которую прибавляется также ивиноградное вино, зовут "тризной", а также "чашей". Поповское илисеминарское ее названье - "пивомедие".). В хоромах за красным столомкушанья были отборные: там и дорогие вина подавали, и мерных стерлядей, ижирных индюков, и разную дичину. Но блины, кисель и тризна, какпринадлежности похоронной трапезы, и за красным столом были ставлены.Только что отобедали, раздача даров началась. Сначала в горницахзаменявшая место сестры Параша раздала оставшиеся после покойницы нарядыФленушке, Марьюшке, крылошанкам и некоторым деревенским девицам. А затемвместе с отцом, матерью и почетными гостями вышла она на улицу. На десятибольших подносах вынесли за Парашей дары. Устинья стала возле нее, и одна,без вопленниц, пропела к людям "причет":

Вы ступайте, люди добрые,Люди добрые, крещеные.Принимайте дары великие,А великие да почетные

От Настасьи свет Патаповны:Красны девицы по шириночке,Молоды молодки по передничку,

Добры молодцы по опоясочке.Да не будьте вы крикливые,Да не будьте вы ломливые,А будьте вы милостивы,Еще милостивы да жалостливы,Жалостливы да приступливы.

Спервоначалу девицы одна за другой подходили к Параше и получали изрук ее: кто платок, кто ситцу на рукава аль на передник. После девицмолодицы подходили, потом холостые парни: их дарили платками, кушаками,опоясками. Не остались без даров ни старики со старухами, ни подростки смалыми ребятами. Всех одарила щедрая рука Патапа Максимыча: поминали бдорогую его Настеньку, молились бы богу за упокой души ее. А во времяраздачи даров Устинья с вопленницами пела:

Не была я, горюша, забытлива*,Не была, победна головушка, беспамятна,Поспрошать родное свое детище,Как раздать кому ее одеженьку.Ведь сотлеют в сундуках платья цветные.Потускнеют в скрыне камни самоцветные,Забусеет в ларце скатной жемчуг.Говорила же мне бела лебедушка,Что Настасья свет Патаповна:"Я кладу жемчужны поднизиИ все камни самоцветныеКо иконе пречистой богородицы,Я своей душе кладу на спасеньеИ на вечное поминание.А все алы, цветны ленточкиПо душам раздам по красным девушкам,Поминали б меня, девицу,На веселых своих на беседушках.Сарафаны свои мелкоскладныеЯ раздам молодым молодушкам,

Поминали б меня, красну девицу.А шелковые платочки атласныеРаздарю удалым добрым молодцам,Пусть-ка носят их по праздникамВокруг шеи молодецкия,Поминаючи меня, красну девицу".

* То есть забывчива.

А милостыню по нищей братии раздавали шесть недель каждый божий день.А в Городецкую часовню и по всем обителям Керженским и Чернораменскимразосланы были великие подаяния на службы соборные, на свечи негасимые и набольшие кормы по трапезам. Хорошо, по всем порядкам, устроил душу своейдочери Патап Максимыч.И ходила про то молва великая, и были говоры многие по всему Заволжьюи по всем лесам Керженским и Чернораменским. Все похваляли и возносилиПатапа Максимыча за доброе его устроение. Хоть и тысячник, хоть ибархатник, а, дочку хороня, справил все по-старому, по-заветному, какотцами-дедами святорусскому люду заповедано.