Опера Ф. Пуленка “Диалоги с кармелитками” на сцене Метрополитен-опера

Непостижимым образом в этой удивительной опере, непохожей ни на одну известную, — главным в развитии интенсивной завораживающей партитуры становятся не арии и не дуэты, как было бы привычно их назвать, а именно диалоги. В них пульсируют мысль и чувство, тревога и отчаяние, порыв и внутренний приказ. Они философичны и в то же время рождены живой человеческой реакцией на экстремальные обстоятельства. Для композитора было важно донести содержание каждой фразы до слушателя, поэтому преобладание речитативов диктует легкое прозрачное не заглушающее сопровождение оркестра. Но оно по контрасту достигает апогея в драматических и трагических сценах. Необычным кажется соединение стилей светской и канонической музыки церковных служб. В этом произведении нет любовной истории, ревности, мести, интриги, борьбы. Сюжет для самого жанра оперы уникален.

Произведение композитора ХХ века Франсиса Пуленка, обратившегося к истории из эпохи Великой Французской буржуазной революции, предвещало нечто волнующее и необычное. Но какой бы поразительной, захватывающей, эмоциональной ни была музыка, значение каждой пропетой реплики, оказывалось не менее важным.

Опера посвящена свободе выбора в духовном противостоянии судьбе. Отметим перекличку. Эта постоянная тема экзистенциальной драмы — художественного метода, рожденного во Франции после Второй мировой войны в творчестве драматургов Ж. Сартра, Ж. Ануйя, Ж. Жироду, посвящена личности, совершающей выбор перед лицом смерти. Пуленк обратился к новелле немецкого автора Гертруды фон Лефорт “Последняя на эшафоте”, написанной в 1931 году. Сюжет новеллы удивительно совпал с теми вопросами, что будоражили умы французского общества 40-50-х годов ХХ века. В те же годы по новелле был создан фильм, диалоги к которому написал француз-католик Жорж Бернаноc. Эти диалоги оказались столь содержательны, что впоследствии стали основой для пьесы и для либретто оперы, написанного самим композитором.

Но трактовать их можно по-разному. В сценическом решении спектакля, поставленного режиссером Джоном Декстером, прослеживается становление личности, поначалу робкой, нервозной, слабой, обретающей постепенно черты героические. И если существует трактовка, оценивающая финальный поступок героини, добровольно взошедшей на эшафот, мотивированным страхом перед жизнью, то в постановке Мет именно страх перед жизнью она преодолела, и отважилась проститься с ней, чтобы разделить трагическую участь тех, кого приняла сердцем, и кто поначалу был ей чужд. Не слабая, а сильная душа, готовая на великий порыв, становится героиней оперы.

Премьера оперы состоялась в миланском Ла Скала в 1957 году в разгаре поднимаемых в искусстве после второй мировой войны проблем экзистенциализма.

Между тем, этому произведению предстояла долгая жизнь. “Диалоги с кармелитками” ставят театры и в наше время.

К сожалению, я не видела современных постановок этой оперы Дмитрием Бертманом в московской “Геликон-опере и Д. Черняковым в Баварской опере Мюнхена. Разные решения обычно могут идею развивать в противоположных направлениях. А поводов для толкований произведение дает немало.

В спектакле нью-йоркской Метрополитен-опера, давно вошедшем в репертуар, и остающемся динамичным стремительным и страстным, нет модного переноса действия в другое время. Спектакль историчен и сосредоточен на внутренней жизни персонажей, отказывающихся смириться с бесчеловечностью.

Скупое в глухих затемненных тонах лаконичное оформление дает представление о конкретных местах действия. Оно выполнено художником Дэвидом Реппа. Спектакль, увиденный мной, был посвящен его памяти.

В качестве заставки на планшете сцены предстают лежащие пластом женским фигуры в черных одеяниях с распростертыми руками. Издали они кажутся поверженными наземь крестами.

На громадной сцене Мет в первом действии показана библиотека в доме маркиза де ля Форс. В глубине сцены установлена стена, разделенная двухстворчатыми дверьми, по обе стороны от них повешены шпалеры, за небольшим столиком с канделябром сидят двое: нестарый сухощавый господин— маркиз де ля Форс (Дэвид Питтсингер) и его сын — шевалье де ля Форс (Пол Эпплбай). Они беседуют, голоса их сменяют друг друга, передавая возрастающее напряжение. Оставаться во Франции во время якобинского террора опасно. Революция за порогом их родового имения превращается в кровопролитие, в реальное мрачное время казней. Первыми жертвами оказываются аристократы. Отец и брат более всего волнуются за Бланш — дочь и сестру, доведенную этими обстоятельствами до нервного срыва. Вскоре высокая изящная Бланш (Изабель Леонард) появляется в отчаянии, в смятении, в страхе. Ужас перед вооруженной чернью преследует Бланш с детства. Ее мать погибла, задавленная разбушевавшейся толпой. А сейчас карета Бланш едва не была сброшена… Чистое и сильное меццо-сопрано певицы передает все более овладевающее ее героиней чувство страха… И она принимает решение о том, чтобы укрыться в монастыре.

И уже в следующей сцене Бланш предстает перед настоятельницей монастыря кармелиток в Компьене.

Место действия обозначено почти условно, черными завесами и только. Но сверху из-под колосников спущено распятие с изображением Христа… Бланш попадает в мир глубоко ей чуждого аскетизма. Алтарь, молитвенник, крест… И устав монастыря, и тяжелая работа монахинь, и изнурение постом и молитвами ей — светской молодой женщине, привыкшей к слугам и комфорту, непонятны. И это сразу улавливает настоятельница — Мадам де Круасси (Фелисити Палмер). Невзирая на подстерегающую Бланш за пределами монастыря гибель, она говорит о том, что монастырь — это дом молитв, а не убежище от земной юдоли, о том, что они сестры во Христе берегут монастырский устав, а не он бережет их, что молитва мирянина — это порыв души, а молитва монахини — ее работа. И настаивает на том, чтобы Бланш осознала, какую участь избирает, оставшись в монастыре. В мадам Круасси доминирует непреклонность, и ее появление сопровождается ритмом ритуальной сарабанды. Она кажется закованной в этот ритм, как и в свои монашеские одежды. И остается догматичной в своем требовании полного посвящения, обращаясь к трепещущей растерянной Бланш… Бланш колеблется, и голос ее полон задумчивости… Так каждая новая встреча поворачивает сознание Бланш и меняет его.

Тихо, доверительно переплетаются меццо-сопрано Бланш и сопрано молоденькой кармелитки Констанс (Эрин Морли). Констанс всецело принадлежит миру монахинь, и она оказывает воздействие на Бланш, вглядывающуюся в их мир, как посторонняя. В их диалоге Констанс нежнейшим девичьим голосом экзальтированно и пророчески сообщает, что обе они умрут молодыми и в один день. И внезапно в нагнетающейся атмосфере, во взлетающем звучании струнных зависает пауза… Предчувствие? Пророчество?

Дирижер Луи Лангрэ мастерски открывает гармонию инструментов… Эмоциональность партитуры, ее необычайная красота захватывает, вовлекает то в свое восхождение, то в спуск к тем кругам ада, которые бедный человек проходит во время земного пути…

Еще недавно столь неколебимая настоятельница монастыря мадам де Круасси оказывается на смертном ложе. Сцена ее агонии написана и исполнена столь трагедийно, что едва ли в оперной литературе можно встретить что-либо равное по экспрессии. Ничего похожего на лирическое традиционное прощанье с жизнью в музыке ее арии нет. Это мощный вскрик и предсмертный стон на глиссандо, это протяженное пение в высокой тесситуре для меццо-сопрано, это искажение тела в конвульсиях, это борьба за жизнь, побеждаемой властью смерти. Оказывается, суровую мадам де Круасси одолевают те же видения и страхи, что мучают Бланш. В свой последний час мадам де Круасси ставит под сомнение правильность поведения сестер ордена кармелиток: нужно ли служить Богу, не думая о мире, в котором столько страданий?

Так человек, будучи мыслящим созданием, до последнего вздоха, до последнего выкрика пытается осознать власть и правомерность совершенного выбора. Фелисити Палмер поразительное пение сочетает с экспрессией небывалой силы. Она и пластически необычайно выразительна. В финале сцены смерти своей героини артистка, мечась от изголовья кровати к изножью, свисает головой вниз…

Венчающий сцену Реквием вносит не умиротворение, а острое чувство утраты, живую боль при соприкосновении со смертью…

И в душе Бланш, оказавшейся свидетелем (это замечательно передает исполнительница ее партии — Изабель Леонард), происходит перемена. Недавно она пришла сюда, ощущая отчуждение, и вот она признает себя принадлежащей всецело к ордену монахинь.

Бывает так, что человек, что-то сильно переживший вдали от близких, потом не в состоянии объяснить внутреннюю перемену. Так случилось и с Бланш, когда навестить ее приехал брат. Шевалье де ля Форс убеждает сестру покинуть монастырь и бежать из Франции вместе с ним. Неожиданно она отвечает отказом. В этом диалоге — противопоставлении традиционным любовным дуэтам брат говорит с сестрой, ставшей монахиней-кармелиткой. Бланш увидела чистоту помыслов сестер-монахинь, следование заповедям, их простую трудовую жизнь, и захотела разделить ее. Она отвечает странно для него, отрешенным голосом. И он отмечает эту краску безжизненности, сменившую ее прежнее темпераментное звучание.

После разлуки родные люди подчас не в силах объяснить, что с ними произошло. Их скорее поймут те посторонние, кто оказываются рядом. Так экзистенциальные вопросы о жизни и смерти в опере Пуленка переданы через эмоциональные состояния. Они раскрываются в небывалой красоте музыки, мелодичности, трепетности, драматизме…

Новая настоятельница мадам Лидуан — (Патришиа Ракетт) берет на себя покровительство и защиту кармелиток. Ее сопрано наполнено теплотой и убеждающей силой. Она словно заслоняет монахинь собой, когда посланцы революции врываются в монастырь и согласно новому декрету вслед за аристократами собираются расправляться со священнослужителями. А буквально за несколько минут до их прибытия в монастыре появляется и умоляет об укрытии викарий — (Марк Шоувалтер). Ему запрещено проводить службы, он в опасности… На сцене человек, испытывающий ужас перед наступлением варварства. Он растерян, беззащитен, несчастен. Совершенно очевидно, что постановщик глубоко сочувствует этому потерявшемуся бедняку, приверженному исполнению своего долга, и обезумевшему от реальной угрозы смерти…. Не пешка, не картонная фигура, маленький человек перед беспощадной машиной кровопролития…

Куда бежать? И бежать ли?

Вот тут возникает ситуация, напрямую поднимающая тему экзистенциализме о праве выбора жить или умереть. Один из представителей новой власти, сжалившись над несчастными женщинами, предлагает им покинуть монастырь и избежать гибели.

Но они провели свою жизнь здесь. Мира они не знают. Они привыкли жить с верой в господа. Он указал им путь самопожертвования. И приходит время эту веру отстаивать. Под воздействием слов заботливой преданной Матери Марии (Элизабет Бишоп), сыгравшей на самом деле роковую роль в их участи, они отдают себя во власть палачам. И это решение — кульминация диалогов кармелиток, это их разговор и ответ вселенной, Богу, людям… Это их верность церкви как убежищу от зла и их достоинство. Они пойдут на казнь как Иисус Христос на Голгофу. Они не откажутся во имя сохранения жизни от своих убеждений, от приверженности религии.

С позиции современного атеизма их путь к мученичеству не понять. Вникая в суть их аскетического воспитания, любви к Богу и убеждений, поражаешься тому, какой силой духа были заряжены обычные простые женщины. Сцена ночи перед казнью в тюрьме кажется длится бесконечно… Мать Мария обнимает молодых монахинь, поддерживает в них присутствие духа, ария ее звучит властно и успокаивающе. И они ведут себя не как овцы, отданные на заклание, а как женщины, осознанно готовые к трагическому поступку. Это их путь к самопожертвованию.

Однако, испытание уготовано не всем. Происходит непредвиденное. Героический масштаб одних личностей и мелкость других выступает крупно, наглядно. Каким-то образом и мать Мария, убедившая кармелиток пойти на смерть, и викарий оказываются отброшены в сторону, и отделенные от монахинь остаются свободными… Вера верой, но подаренной возможности жить они не сопротивляются… И по контрасту это тоже их диалог с миром, в котором они оказываются фигурами бытовыми, заурядными.

Но, когда Бланш, покинувшая монастырь, вернувшаяся в дом казненного отца, узнает об аресте кармелиток, то в сердечном порыве она возвращается к ним, зная, что умрет страшной смертью. Она и станет последней на эшафоте.

Сила или слабость в этом поступке?

В спектакле Мет — сила и величие. Она не оставляет своих сестер, не философствует о том, назначена ли им смерть Богом или людьми, она просто ощущает свою человеческое единение с обреченными и сознательно, полностью освободившись от страха, следует за ними. Отныне в ней доминирует мужество, а не страх.

В этой опере потрясающе звучат женские голоса, гениально написаны сопрановые и меццо-сопрановые партии, воплощающие противоречивые характеры. И эти голоса в финале, в душераздирающей сцене восхождения — марша на казнь звучат, сливаясь в хоре. Трагическое шествие по цепочке поднимается по пандусу сцены к верхнему краю, за которым каждая следующая исчезает. Но прежде, чем удар гильотины отметит гибель очередной жертвы, пока они еще вместе, они поют, и это пение не кажется смиренным, покорным или ангельским. Хотя число голосов убывает, они воспаряют, крепнут, становятся плотнее. Молитву Salve Regina они поют как можно исполнить другую каноническую часть католической службы из Реквиема, — День гнева — “Dies irae”. Они прощаются с жестоким миром стойко, с верностью долгу, как они его понимают. Ибо религия во все времена и во всех странах была оплотом морали. И именно это в ней видели кармелитки, не вдававшиеся в рассуждения о расхождениях в самих церковных учениях.

Кто знает, что привело каждую из них к монашеству?

Подчинение приказу семьи, потеря надежд на счастье, религиозный экстаз… Горстка молодых и прекрасных женщин, не знавших любви и земного счастья, — жертв революции, попавших под колесо необратимо жестокого исторического движения, проявила силу духа, достойную преклонения, равную подвигу. Когда появляется Бланш, то видит лишь Констанс, и, кинувшись к ней, замыкает шествие, становясь последней.

Шестнадцать монахинь-кармелиток и их казнь не были придуманы. Вся история документирована. Они сделали свой выбор. Церковь причислила их к лику блаженных.

Можно ли полагать, что произведение антиклерикально? Есть ли в нем осуждение догматов религии, проникших в сознание кармелиток настолько, что это привело их к выбору мученичества?

Скорее, оно осуждает не догматизм церкви, а мирскую жестокость. В спектакле это подчеркнуто неподвижными равнодушными лицами и позами солдат, взирающих на жертв революции…

Финальная сцена в серо-черных тонах, край свинцового неба — это последнее, что увидят уходящие на казнь…

Пуленк создал в честь монахинь-кармелиток трагическую поэму-мистерию. Метрополитен-опера поставил спектакль о несломленных душах.