Текст книги "Хвостатые беседы. Приключения в кошачьих владениях и за их пределами"

Шансы выглядели призрачными. У Луизы с Даниелем жили две кошки, Элли и Дейзи. Еще недавно котов было трое. Гарви – «изумительный длинноногий котенок, белый в полоску» – прибился к техникуму, где работал Даниель, и немедленно покорил сердца учеников и сотрудников. В особенности же – сердце Даниеля. Тот кинул клич по всей округе, стал искать хозяев малыша, уточнил информацию в центре по защите животных. Глухо. Они с Луизой забрали Гарви к себе. Котенок быстро заслужил одобрение Элли, Дейзи и вест-хайленд-терьера Рози и набросился на «Бешеную мышь» с энтузиазмом, который мог бы реабилитировать игрушку в глазах местных кошатников.

Тогда Гарви еще не звался Гарви. Вскоре Даниель, который ощутил с котенком очень душевную мужскую связь, решил: нужно назвать малыша в честь лидера «Elbow», любимой мужской инди-рок-группы Даниеля. Гарви прожил у ребят целую неделю – срок достаточный, чтобы они начали считать котенка своим. Точнее, себя – его. Но тут на пороге техникума Даниеля возникли настоящие хозяева, оповещенные центром по защите животных, и предъявили на Гарви права. Луиза с Даниелем в глубокой печали отвезли котенка в муниципальную квартиру, где его сгреб в охапку трехлетний сынишка владельцев.

– Кличка у него какая-то дурацкая. Пушок, что ли, – вспоминал Даниель.

Они с Луизой очень любили зверей. В этом отношении роли внутри их пары, по-моему, распределялись примерно так же, как у нас с Ди. Луиза, как женщина и сотрудница приюта для животных, выглядела более сентиментальной и ранимой. Однако стоило копнуть глубже – и выходило, что отъезд Гарви сильнее подкосил Даниеля. Не так давно ребята потеряли еще одного кота, Мерфи; он умер от рака челюсти. Когда Даниель рассказывал о Мерфи, я понимал, что слушаю величайшего тайного Кошатника. Однажды тощая, побитая молью матушка Мерфи явилась из ниоткуда, села на грудь Даниеля, лежавшего под своей «Альфа-Ромео», и не исчезла из семьи, пока через месяц не родила Мерфи. Даниель, чуть не плача, говорил, что был с Мерфи «от его первого вздоха и до последнего». Ребята долго не решались на встречу с Самсоном, и я понимал: Даниель наверняка опасается новой душевной раны.

Я встретил их у порога Руби. В доме было тепло и уютно, как обычно. Я не мог поверить, что хозяйка не сидит в гостиной, в любимом кресле, с зачитанным томиком «Мэра Кэстербриджа». Чарльз открыл нам дверь, и я тут же ощутил себя чем-то средним между риелтором, кошачьим агентом и музейным гидом.

«Тут, – едва не произнес я, – расположена кухня. Просторная, как видите. К тому же есть возможность расширения. А вон там – холодильник, с него Самсон часто наблюдал, как Руби разгадывает судоку в «Таймс»…»

Проходя мимо лестницы, я чуть не повел гостей наверх – показать ту самую кровать, где прятался Самсон в день своего «исчезновения», – но вспомнил, что я сам гость.

У меня есть досадная привычка: когда я знакомлю своих друзей, незнакомых между собой, я их друг другу старательно нахваливаю – как настоящая сводня. Сегодня я просто из кожи вон лез, так сильно хотел, чтобы Даниель и Луиза поладили с Самсоном.

Кот лежал в гостиной, без всякого выражения глазел на огонь в камине.

– Самсон, это Даниель и Луиза, – проворковал я.

Он медленно-медленно поднял на нас взгляд. Неужели в них и правда мелькнула тоска? Думаю, да. Когда брат Ральфа, Брюер, трагически погиб под колесами автомобиля, Ральф на целых два месяца впал в апатию. Некоторые утверждают, будто это было вызвано тем, что он поглощал несметное количество недоброкачественных крыс. Но я не согласен. Ральф переживал тяжкую утрату. Я убежден: животные способны горевать, причем и по людям тоже. Естественно, Самсону без Руби очень плохо! Никогда кот с человеком не были так близки.

Я взял Самсона на руки и передал Даниелю вместе с его любимой расческой[3] 3 Имеется в виду любимая расческа Самсона. Про любимые расчески Даниеля я ничего не знаю, да и не мое это дело.

[Закрыть] . Мною двигало острое сочувствие и, наверное, желание свахи поскорее сбыть товар. Вычесываться Самсон обожал. Правда, как и все коты, испытывал при этом какое-то садомазохистское удовольствие: «Да, вот так! Нет, не так! Давай еще!» Самсон выразил свое мнение путем покусывания костяшек Даниеля, получил воспитательный щелчок по носу и постепенно утихомирился. Особенно после того, как Даниель обнаружил заветное местечко кота – возле самых губ.

Шипли тоже любит почесать губы. Если утром он первым делом не потрет морду мне о ладонь, будет потом ругаться три часа кряду. Но расческу в районе рта Шипли не признает. Если б к моим губам кто-нибудь приложил металлические зубцы, я бы влепил наглецу пощечину. Однако для Самсона это было высшее счастье. Удовлетворенный и вычесанный, он уснул глубоким сном на коленях Даниеля. Луиза тем временем ласково поглаживала рыжику загривок.

Выбрать кота – совсем не то же самое, что выбрать машину или дом. Наверное, было бы разумно посмотреть несколько мурлык, затем пойти домой и все хорошенько взвесить. Но так не принято. Да и что обсуждать-взвешивать? Стоимость кота при перепродаже? Износ лап? К тому же долгие колебания могут нечаянно обидеть человеческую родню обсуждаемых котиков.

Позже Даниель с Луизой мне признались – как только Самсон уснул, они его сразу полюбили. Тогда я об этом не подозревал. Когда ребята сказали, что забирают кота себе, я ощутил тревогу – не поспешили ли они? Может, им просто перед Чарльзом неудобно?

– Вы точно не хотите пару дней подумать? – спросил я.

Что, если я перестарался с ролью свахи? Я вдруг увидел Самсона другими глазами. Описывая его ребятам, я употреблял эпитеты «покладистый», «ласковый», «плюшевый». Но на деле я, по-моему, навязал Даниелю с Луизой большого толстого кота, который рьяно работает челюстями и любит драть диваны.

Услышав решение гостей, Чарльз стал собирать вещи Самсона. Четыре больших упаковки сухого корма, две расчески-щетки, кошачья подстилка, четыре перьевых игрушки на палочке, шесть-семь мышек и рыбок. Когда Чарльз во второй раз пошел к «шкафчику Самсона», мы удивились. Результатом третьего похода стали: кошачий игровой городок (по размеру с хороший кукольный домик), несколько кошачьих книг и нечто, напоминающее кошачий скейтборд (я такое впервые увидел). Мы поняли: перед нами – самый горячо любимый кот в Норфолке.

– Ах да, – спохватился Чарльз, когда мы, нагруженные до бровей, шли к машине ребят. – Это необязательно, конечно, и вы решайте сами, но должен предупредить – Самсон привык каждый день съедать хотя бы одно куриное крылышко.

Через две недели дома у Руби состоялись поминки. На первом этаже было не протолкнуться: пришли почти все друзья и соседи, которых я встречал на ее популярных предновогодних вечеринках. На каминной доске, столиках, тумбочках кто-то расставил фотографии Руби. На них глаза ее сияли счастьем, а руки держали кота. Коты были разные, из прошлого Руби – многие тоже рыжие и весьма упитанные. Но преобладал над всеми, конечно, Самсон – я насчитал не меньше двадцати его снимков то там, то сям. Каждый гость задавал мне один и тот же вопрос:

– Как поживает Самсон?

К счастью, накануне я побывал у Даниеля с Луизой и потому смог дать желающим радужный отчет, ничего особого не приукрашивая. Хотя еще недавно назад картина выглядела не слишком радужно.

– У нас тут жарче, чем в секторе Газа, – охарактеризовал Даниель первую ночь Самсона в новом доме. – Балансируем на грани мира и одностороннего прекращения когтя. Воюем с Элли и Дейзи.

Оказалось, Самсон не питал ни малейшего уважения к социальной иерархии, которая ставила на первое место среди четвероногих домочадцев Элли, на второе – Дейзи, на третье – собаку Рози, и только на четвертое – любого новенького. Первые сутки Самсон провел за диваном. К тому же рыжика сильно «озадачили» ламинат, суперсовременная звуковая система и отсутствие камина.

На второй день он решил залезть туда, где хранят кошачий корм: попробовал запрыгнуть на кухонный стул, промахнулся, рухнул сам и свалил на себя сиденье. На шум прибежала Луиза. Самсон лежал кверху брюхом, прикрытый сиденьем, и всем своим видом выражал недоумение: «Где я? Ты мне поможешь?» Венцом этих невзгод стала новая неаппетитная диета, состоящая исключительно из сухого корма, без намека на куриные крылышки.

Однако к моему приезду Самсон хоть и не полюбил еще свою новую жизнь, но уже не так страдал. Элли и Дейзи начали понимать: пусть новенький не столь умен, как они, пусть он допускает кучу оплошностей в котикете, но все же этот пришелец создан не для войны, а для любви (хоть, слава богу, и не в том смысле, что Пабло с Бутси). Когда Самсон с тихой грустью приплелся ко мне на диван и залез на колени, мне показалось, будто тушка его чуть полегчала.

Я в самых оптимистичных выражениях передал эту информацию интересующимся и прошел в кухню, где застал Гейнор и Барбару, помощницу Руби по хозяйству. Обе всю жизнь держали котов и сейчас с нежностью вспоминали привычки Самсона: как он разбрызгивал лапой воду из поилки, вместо того, чтобы из нее пить; как не любил сидеть в одиночестве, всегда брел поближе к людям. Барбара по случаю рассказала про нахального, но религиозного кота Бонзо, который жил у нее по молодости. Он обожал по воскресеньям тайком пробираться в церковь следом за Барбарой, ее двумя детьми и лабрадором. Однажды Бонзо провел в запертом храме жуткую ночь вместе с духами более набожных котов.

Все очень тепло вспоминали Руби: ее дружелюбие и живой ум, забавные казусы, связанные с плохим слухом. И, конечно, вспоминали котов, которые скрашивали ее жизнь и делали последние одинокие годы не столь одинокими. Возле выхода меня остановили очередные соседи – смешливая кудрявая женщина и ее муж, лысый дизайнер-садовод по имени Джон (мне почему-то постоянно хотелось назвать его Рой). Они спросили, где теперь Самсон. Я ответил.

– Наша дочь очень за него переживала. Теперь можно ее успокоить. Мы бы сами его забрали, если б никто другой не захотел.

Выходит, у Самсона был собственный фан-клуб.

Напоследок Чарльз протянул мне пакет:

– Вот, забыл отдать.

Со дня смерти Руби я не пролил ни слезинки – возможно, потому, что жизнь ее была очень светлой и радостной, причем, похоже, до самого конца. Однако от содержимого пакета у меня перехватило горло. Внутри я нашел шесть подставок под чашки, каждая была украшена выцветшей фотографией Самсона. Толстый, как никогда, рыжик глупо, но нежно смотрел в объектив – или, вероятней всего, на свежее куриное крылышко в руке человека с объективом.

Самсона я видел еще только раз, через несколько месяцев. Он заметно постройнел и стал походить на кота в растянутом рыжем свитере. Некоторые черствые люди могли бы сравнить обвисшую шкуру Самсона с «крылышками» под руками у пышнотелых дам. Однако шествовал он по-прежнему с вальяжностью крупного кота.

Даниель и дальше держал меня в курсе успехов Самсона. Тот похудел еще сильнее, но все равно остался большим. Настолько большим, что его было видно из космоса. Правда-правда: когда Даниель нашел на «Гугл планета Земля» фото своего дома, то в углу подъездной дорожки явственно различил солидную рыжую лужу – Самсона.

Зимой Самсон в основном спит на собачьей подстилке, но иногда на день-два исчезает. Приходит назад весь в грязи и спокойно спрашивает, что сегодня на ужин. По мнению Даниеля, Самсон – большой любитель совать нос в чужие садовые сарайчики с инструментом. Он с интересом изучает их содержимое, а по возвращении хозяев просто не успевает вовремя сбежать, как другие коты: не хватает скорости и смекалки. Несмотря на это, Самсон, похоже, всегда приземляется на лапы – пусть и не в буквальном смысле.

Когда у ребят родился первый ребенок – Молли, – Самсон ничуть не пал духом. Кусается он теперь не так рьяно, хотя коллеги Даниеля иногда и подозревают последнего в самовредительтве. «Бешеная мышь» по-прежнему востребована. Даниель как-то прислал мне по электронной почте видео, на котором Самсон лупит несчастную игрушку под аккомпанемент песни «I Predict a Riot» группы «Kaiser Chiefs». Веселенькое музыкальное сопровождение. Не знаю, как отнесся бы к выступлению Самсона доктор Алекс Герман. На видео рыжик временами начинает витать в облаках, да и задние лапы как-то отлынивают от работы. Впрочем, Самсон, наверное, такой и есть – кошачья версия человеческой прически «маллет»: деловой спереди, расслабленный сзади.

Подставки под чашки с фотографиями Самсона я отдал Даниелю, но одна каким-то образом зависла у меня в гостиной. Я все хотел отвезти ее ребятам, однако Даниель сказал: «Не надо». Теперь она живет на моем кофейном столике. Шипли на этом столике сидеть не должен, да что толку? Я вот не должен пить сладкую колу, но ведь пью. На голой столешнице Шипли отдыхать не любит, вечно мостит свою пятую точку (большую, но не смертельно, по меркам Алекса Германа) на какую-нибудь салфеточку. Может, у меня бред, только, по-моему, Шипли старается сесть Самсону на морду.

– Мечтай дальше, – говорю я.

Шипли так и делает: устраивается с комфортом, жмурит глаза и улетает в параллельные миры, где он – самый толстый и самый крутой, а разные рыжие коты в ужасе убегают при виде его внушительной, с комфортом устроенной попы.

Животные, которых мне хотелось украсть.

Номер два – ворчливая летучая мышь

Имя:

Летучая мышь Джордж (предположительно)

Профессия:

С 2009 по 2010 год – резервное привидение, бутафорный вампир, случайный дух и прочие должности в Британском управлении по нашествиям, Восточноанглийское подразделение.

Место жительства:

Адская пасть, Южный Норфолк, Великобритания («Второй поворот налево после автозаправки, там увидите. Если заметите справа оптовый склад электрооборудования, значит, проскочили мимо, возвращайтесь»).

Краткая биографическая справка:

Джорджа принес и бросил возле кошачьей дверцы Пабло. На вид совсем нежеваный («Что еще за мышь такая непонятная?»), Джордж поначалу выглядел мертвым. Потом он начал ворчливо на меня попискивать, причем морда у него при этом была выразительнее и смышленее, чем у Гизмо в «Гремлинах». В конце концов гость взлетел, уселся на раздвижные двери гостиной и продолжил ворчать оттуда. Поначалу я принял это ворчание за дикую панику, но вскоре оно превратилось в критику свыше. Мышь ругала не только Пабло, Шипли и Бутси, которые с постными минами взирали на нее снизу, но и меня, мою новую разноцветную футболку, купленную на распродаже в «Эйч энд Эм», и даже диск «Фрэмптон воскрес!», лежащий на обеденном столе. Кончилось все тем, что Джорджа поймали большой сувенирной кружкой с надписью «Гольф: триста лет попираем законы моды» и бережно выпустили на волю.

Плюсы:

Цепкая хватка, при помощи которой хорошо усмирять самодовольных людей и котов: «Будь умницей, Шипли, заткнись, не то летучую мышь позову». Чрезвычайно эффективный аксессуар на плечо – из тех, что «сперва не замечают, а потом с них глаз не сводят». Потенциальное средство устрашения спящих врагов: великолепно запускается в окна спальни с невразумительной миссией «пошептать на ушко».

Минусы:

Брюзгливость. Привычка давить на совесть. Вечные разговоры в ключе: «Да что с тобой?» – «Ничего… Все ОТЛИЧНО!» Появление на людях приводит к недоразумениям с готами.

С учетом того, как сложились наши отношения в дальнейшем, заявляю прямо: я сразу понял, что характер у Бориса – не сахар. Да, согласен: иногда мое первое впечатление о ком-то оказывалось неверным. Но хорошо помню, что в тот раз тревожные колокольчики с самого начала звучали очень громко. Знаю, кое-кто из присутствовавших при нашей встрече скажет – мол, глупости все это; мол, я неправильно интерпретирую разрозненные факты. Что ж, они имеют право на собственное мнение. Оно ошибочно, но пусть думают как хотят. Я там был. Я знаю, что именно видел и слышал.

С Борисом я познакомился летом 2007 года. День стоял чудесный – безоблачный, радостный. В юности таких дней полным-полно, а после тридцати они уже на вес золота: когда никаких особых дел нет, зато есть друзья, никто никуда не спешит, всем весело, и будущее с прошлым на время отступают.

Возглавляли кавалькаду мы с Ди, в следующей машине ехали Стив, Сью, Карл и Наоми, а за ними – Лео. Карту доверили нам с женой; мы все перепутали, проскочили нужный разворот, и в результате наша компания добралась до конюшни на полчаса позже. Впереди нас ждал пикник на пляже Холкхем-бич, в красивейшем месте Британии – не говоря уж о Норфолке, – поэтому настроение у всех было приподнятое. У всех, кроме Бориса. С той самой секунды, как мы вышли из машин, он только и делал, что дулся и едва волочил ноги. Хочу отметить одно: несмотря на его гадкое поведение, я не стал требовать с Бориса часть денег за оливки и салями, купленные нами в Эйлшеме. Великодушие не позволило, кто бы мог подумать!

Подростком я имел дурную привычку: когда куда-нибудь шел, по дороге обрывал листья с деревьев и кустов. Плохо, знаю. Но я это перерос. Столь низкопробный вандализм еще простителен для тринадцатилетнего мальчишки, однако взрослый Борис вел себя ничуть не лучше: останавливался возле каждого куста и обязательно с него что-то срывал. Типичное поведение скучающего зловредного отрока.

А как он среагировал, когда Наоми указала нам на ворота стойла? Ворота скрывали мерина по кличке Принц. «Забавно», – сказала она, потому что написано было неразборчиво и получалось «Прыщ». Борис лишь презрительно фыркнул, будто он тут выше всех. Даже если ему не смешно, разве трудно похихикать – чтобы не обидеть Наоми?

Ди часто находит оправдания таким, как Борис. Да, он действительно был среди нас единственным местным и, возможно, поэтому воспринимал окружающую красоту как данность. Но, на мой взгляд, мы гуляли в живописнейшем месте Северного Норфолка, светило солнце, в полях скакали зайцы, и не поддаться такому очарованию мог только противный, упрямый единоличник.

– По-моему, он мерзавец, – сообщил я Ди на ухо.

– Ну и заявка, – тоже шепотом ответила она. – Не спеши с выводами.

– Ведет себя грубо, согласись. И, честно говоря, попахивает. Вряд ли я смогу с ним дружить.

– Не зарекайся. Вдруг ты его полюбишь?

Не могу сказать, будто Борис не понравился мне внешне. Выглядел он вполне симпатично – косматый такой – и об этом знал. Его привлекательность не будила во мне никаких комплексов. Да и вообще – я был немного его выше. Хотя, когда мы стояли рядом, Борис посматривал на меня свысока.

Дело не в этом, а в том, что я сочувствовал Стиву, которому «повезло» ехать на Борисе верхом. Стив – парень очень в себе уверенный, у него едкое и откровенно непристойное чувство юмора, и обычно он легко становится душой любой компании. Однако сейчас мы находились во владениях Бориса, и он не желал никому уступать первенства. С того места, где стояли мы с Лео, хорошо были заметны все зловредные выходки Бориса: он жевал листву, тянул волынку, насмешливо фыркал и никак не реагировал на натянутые поводья. Словом, Стив изрядно ото всех отстал.

Изначально мы планировали кататься вшестером: Стив, Сью, Карл, Наоми, Ди и я. Но потом с нами захотел поехать Лео, а на конюшне больше не оказалось лошадей, и я, чтобы не бросать его в одиночестве, тоже решил пропустить катание – несмотря на то что плату за него мне не вернули.

– Точно не поедешь? – сочувствовали мне все.

Я охотно принимал соболезнования и демонстрировал несуществующее горе. На самом деле я был на седьмом небе от счастья. Верхом я в своей жизни ездил совсем мало и очень-очень неумело. К тому же рядом с лошадьми я сильно нервничал. Лошади, между прочим, отлично это чувствовали и, уверен, специально меня доводили.

О любви Ди к лошадям я узнал еще на первом свидании, но всю степень этой любви прочувствовал лишь во время нашего второго совместного отпуска, в Девоне. Ди попросила остановить машину – захотела поприветствовать туземных пони, кочевавших по Дартмуру. Очень скоро рядом со мной на переднем сиденье возникли три лошадки. Глядя на меня глазами-бусинками, они принялись жевать руль. Надо сказать, руль в «Форде-Фокус» начала двадцать первого века был каким-то резиновым и не очень приятным на ощупь. Но это не означало, что слюни и укусы улучшили бы его конструкцию. Ди, однако, ничуть не переживала: застыла рядом с автомобилем в обнимку с еще двумя пони. На лице ее блуждала глуповатая младенческая улыбка.

– Погладь их, не бойся, – предложила Ди.

– У них такие зубы огромные…

– Никто тебя не укусит.

– Откуда ты знаешь? Смотри, вот этот сейчас начнет глодать ручной тормоз.

– Маленькие безобидные пони! Неужели ты их боишься?

В любых искренних взаимоотношениях рано или поздно наступает момент, когда необходимо раскрыть все тайны прошлого. Поэтому тем же вечером в коттедже, который мы сняли на неделю, я рассказал Ди правду. Мне было одиннадцать лет, и я играл в футбол на поле за родительским домом. Вдруг на меня кинулась огромная черная кобыла. Через дыру в заборе я успел юркнуть в соседний заброшенный сад за секунду до того, как страшилище врезалось в ограду у меня за спиной. Я старательно живописал весь ужас ситуации, оставившей в моей душе неизлечимую рану, – даже про пар из ноздрей черной кобылы упомянул, – но Ди это не тронуло.

– Очень странно, – протянула она. – Лошади на людей обычно не нападают. По крайней мере без причины.

– Еще как нападают! Я в кино видел. Помнишь, с Джоном Уэйном? Он там вместе с ковбоями табун перегонял. Ковбои сначала были плохие, а потом все подружились.

– Ты пинал мяч рядом с лошадью?

– Нет, совсем не рядом.

– Что значит «совсем»?

– Шагов двадцать пять, может. Не помню. Это было в начале восемьдесят седьмого года!

– Двадцать пять шагов – это очень близко. Ты ее, наверное, напугал.

– Да я на том поле всегда в футбол гонял. Разыгрывал четвертьфинальный матч кубка мира восемьдесят шестого года. Я был Линекером, но не промахивался, а забивал спасительный гол. Там часто лошади паслись, и никаких проблем у нас с ними не возникало. А тут вдруг новенькая. Это вообще не ее поле было!

– Ее. Поле всегда принадлежит лошади. Таковы правила. Запомни.

В последующие годы Ди не раз предпринимала попытки излечить меня от умеренной конефобии.

– Вот поездишь верхом, и твое отношение к лошадям изменится, – считала она.

Поверив Ди на слово, я однажды последовал за ней в беспросветную норфолкскую глушь, в школу верховой езды. Дело было в 2004 году. Сам не знаю, чего именно я ожидал от своего первого настоящего экскурса в лошадиный мир. Наверное, думал, что нас радостно встретит властная дамочка – с выпирающими зубами и в бриджах, – отведет к стойлам. На дверцах красивым почерком будут выведены клички (Лошарик, Боливар), а над дверцами я увижу аккуратный ряд длинных носов. Реальность оказалась совсем не такой. В здешнем саду сорняки не рвали с тех времен, когда жокей Лестер Пигготт в последний раз выиграл Дерби. Кроме сада, еще были ржавый фургон, пара больших сараев и домик, чьи некогда белые стены теперь облупились и пошли разводами.

Не зная, куда идти, мы побрели к дому. Миновали упавшую деревянную вывеску с надписью от руки: «… клубники – 80 п. за фунт». Кто такие клубники? Члены клуба? Они что, правда надеялись продать эту потрепанную доску – пусть даже за такие смешные деньги? Дверь в домик была нараспашку. Я постучал, переступил порог и проблеял: «здрасьте». К нам вышел толстяк: редкие волосы зачесаны поперек головы, маскируя лысину; лоб потный, рукава синтетической рубашки закатаны. Мы сообщили, что у нас заказано катание верхом, мужчина крякнул и исчез в темных глубинах дома. На смену ему явилась худая, неопределенного возраста женщина с запавшими глазами; у нее не хватало по меньшей мере пяти зубов. Она точно так же крякнула, протянула нам две пары черных сапог и едва заметным кивком направила в сторону сарая. Там нам вручили шлемы и показали двух коренастых лошадок породы коб – Боба и Бесс.

Пора бы свести знакомство с инструктором, решили мы с Ди. Выяснилось, что инструктора зовут Шэрон, но дальше этой информации дело не пошло. Предназначенный для меня коб Боб щеголял бурно заросшими бабками. Я попробовал разрядить обстановку шуткой насчет красивого коня в брюках-клеш, но она не сумела пробить броню безразличия Шэрон. «И эта женщина будет водить меня между жизнью и смертью целых два часа», – вздохнул я.

Уверен, задавать деревенским цыганам-конелюбам вопросы про безопасность – непростительная грубость. К тому же Ди по телефону объяснила Шэрон, что я новичок. Однако я не удержался.

– На всякий случай: вы же знаете, что я первый раз?

– Гыхм, – ответила Шэрон.

– И вы, наверное, к Бобу что-нибудь привяжете? И будете это что-нибудь держать крепко-крепко? Чтобы он меня не скинул.

– Значит, нужно поставить ногу сюда и подтянуться?

– Гыхм. Гыхм, – на редкость прочувствованно произнесла Шэрон.

Значительную часть своей взрослой жизни я посвятил защите Норфолка от злобных шуток про кровосмешение, скотоложство и деревенщину. Шутки распространяют стиляги из Восточного Лондона, которые если и покидают столицу, то только ради какого-нибудь модного греческого острова, а все свои познания о графстве черпают из сериала «Я – Алан Партридж». Но если бы эти стиляги увидели, куда я попал в тот чудный день, они бы только укрепились в своих предубеждениях. Мои потуги наладить разговор ненадолго отвлекли меня от того, что я сижу верхом на большом разгоряченном существе, которое движется – и может, если ему вожжа под хвост попадет, начать двигаться гораздо быстрее.

– А вид отсюда ничего, да? – спросил я.

Мы как раз брели по узкой тропе.

– Гыхм, – отозвалась Шэрон.

Я – точнее, мой конь – был привязан к ней веревкой, а потому чувствовал себя малышом, которого выгуливают на детских вожжах. Для малыша я, правда, слишком хорошо разговаривал. Хотя, по мнению Шэрон, моя болтовня все равно была болтовней несмышленыша, а потому разумных ответов не требовала. Пока я плелся черепашьим шагом, Ди в нескольких лошадиных корпусах впереди ехала самостоятельно верхом на Бесс и наслаждалась независимостью. Шэрон продолжала меня подбадривать – в основном при помощи слова «гыхм». Минут через двадцать она начала насвистывать себе под нос, и я узнал мелодию: «Wanted Dead or Alive», волосатый и зажигалко-махательный хит восемьдесят седьмого года группы «Bon Jovi». Так уж совпало, что я сам накануне слушал именно эту песню. Очень подходящий саундтрек для сегодняшнего мероприятия – там упоминаются и ковбои, и стальные кони. Я спросил у Шэрон, нравится ли ей «Bon Jovi».

– Мне? О, да, я их обожаю. Одиннадцать раз на концерты ходила.

Какой прогресс! Наконец-то мы оба заговорили членораздельно.

– И я обожаю. В караоке всегда пою «Livin’ on a Prayer».

Я несколько приукрасил. Мне действительно нравилось слушать «Bon Jovi» – песен пять из их репертуара точно, – и я с удовольствием подпевал им в машине, но в моем личном рейтинге рок-групп перед «Bon Jovi» стояло еще пять сотен имен. Однако сейчас мне важнее всего на свете было завоевать расположение Шэрон, поэтому я решил выжать из ситуации максимум.

– Идеальный мужчина, да…

– Кто? Джон Бон Джови? – уточнил я.

– Ага. Какие руки! Такой обязательно придержит женщине двери.

– И у него тоже есть конь! Хоть и металлический. Зато такому не грозит воспаление копыта или лошадиный грипп.

Шэрон захохотала – громко, безудержно. Звук был гортанный, немножко булькающий, живой и радостный. Еще четверть часа назад я и не подозревал, что она так умеет.

Мою спутницу прорвало: она стала рассказывать о Барри – толстяке с жалкой шевелюрой, которого мы встретили в домике и который оказался ее братом. О том, что раньше – хотите верьте, хотите нет – волос у него было не меньше, чем у Джона Бон Джови. О том, как в восемьдесят седьмом году Шэрон с Барри рванули на автобусе в Уэмбли послушать любимую группу. Билетов на концерт у них не было, но они каким-то чудом уговорили охранника пропустить их за пять фунтов. Рассказала она и о проблемах: отец бросил семью давным-давно, а мама два года назад умерла, и теперь Шэрон с братом вынуждены одно за другим продавать свои поля. Продают кемпингу – тут рядом, – чьи хозяева даже не разрешают ездить по соседству со своей территорией. А кем работаю я? Писателем? Правда? Шэрон тоже кое-что написала. Наверное, это можно назвать стихами, хотя она надеется, что их положат на музыку, и будут песни – если Барри опять возьмет в руки гитару. Давно пора, он здорово играл, просто здорово.

В начале поездки Ди периодически оглядывалась на нас со снисходительной улыбкой, теперь же она смотрела совсем по-другому, завистливо: сама-то Ди в интересной беседе не участвовала. Я решил, что вполне могу довериться Шэрон, и рискнул пройти несколько сотен ярдов рысью. Удивительное дело – чем дольше мы с ней разговаривали, тем заметнее у нее выпирали зубы.

Если бы во второй раз я сел на лошадь вскоре после первого, кто знает, как сложилась бы моя судьба наездника? Однако мы с Ди редко находили время для катания верхом. За несколько месяцев я успевал утратить все навыки и не рисковал ездить без страховочной веревки. Каждый раз я чувствовал себя новичком, а рядом не всегда оказывался такой же добродушный наставник, как Шэрон. В корнуоллском Буде, на вершине береговой скалы, у меня так замерзли и онемели руки, что я едва не въехал в овцу – к большому изумлению Ди и дамы по имени Джил. У дамы был конский хвост на голове и совсем не было времени на мои глупости. Я понимал, почему верховая езда столь привлекательна: она дает чувство единения человека с животным, новый взгляд на окружающий пейзаж. Однако это единение человек животному навязывает: я никогда до конца не верил, будто лошадь сама хочет быть подо мной. К тому же я давным-давно вырос из детской мечты вымахать ростом под восемь футов. Хотя мне было интересно заглянуть за ограду и увидеть дерущихся зайцев.

Однажды папа сказал, что успех подменного учителя целиком зависит от его умения «Сразу показать ребятне, кто тут главный». Подобные заявления я слышал и от конюхов с инструкторами верховой езды – они часто сравнивали своих четырехногих подопечных со строптивыми подростками. Это, конечно, хорошо, только разве я имел право показывать лошадям, кто из нас главный? Очевидно же, что лошадь. К чему заниматься самообманом и утверждать обратное?

Меня восхищают лошадиное благородство и умиротворенность. Но, по-моему, этими качествами правильнее любоваться издали – как носорогом или молодой Фэй Данауэй. Да, говорят, будто угощать лошадь яблоком с ладони безопасно, но откуда такая уверенность? Я вообще очень удивлен, что человек так крепко подружился с лошадью. Вот если б Стив Ирвин в своих программах не только дразнил крокодилов, но и бесстрашно хлестал стеком гнедых кобыл, это было бы логично.