Ликвидация неграмотности и глобализация

Овладение умением читать и писать, а также арифме­тическим счетом является лишь одним из этапов револю­ции в умах, которая в конечном итоге охватила всю планету. Когда люди умеют читать, писать и считать, они почти естественным путем начинают подчинять себе окружающую материальную среду. В Азии, Латинской Америке, как и в Европе между XVII и началом XX века, старт экономического развития явился почти автомати­ческим следствием развития образования. В контексте свободы обмена и финансовой глобализации экономи­ческий рост тормозится, искажается, но продолжается.

Американцы, европейцы и японцы должны сознавать, что перевод заводов в зоны низкой заработной платы не смог бы иметь место в отсутствие прогресса образования в Бразилии, Мексике, Китае, Таиланде и в той же Индо­незии.

Трудящиеся бывшего «третьего мира», низкая зара­ботная плата которых сказывается на уровне заработной платы в Америке, Европе или Японии, умеют читать, писать и считать. И именно поэтому стала возможной их эксплуатация.

Туда, где процесс образования не завершился, напри­мер в Африку, перевод заводов не осуществляется. Эко­номическая глобализация является не вневременным принципом, а технологией оптимизации прибыли в ис­торически специфических мировых условиях — сравни­тельного изобилия грамотной рабочей силы за пределами первых центров индустриального развития.

Мы должны также учитывать фактор образованности и для понимания современных миграционных потоков в направлении Европы и Соединенных Штатов. Люди, толпящиеся у ворот богатого мира, понуждаются к это­му прежде всего материальной нищетой во все еще бедных странах. Но их стремление уйти от нищеты де­монстрирует и уровень их чаяний и амбиций, который зависит от уровня грамотности, ставшего уже значитель­ным в странах оттока. Последствия повышения грамот­ности неисчислимы. Одно из них - разрыв с привычной средой обитания.

Демографическая революция

Когда люди, точнее женщины, умеют читать и писать, начинается контроль рождаемости. Сегодня мир, кото­рый к 2030 году станет поголовно грамотным, находится также на этапе завершения демографического переходно­го периода. В 1981 году мировой индекс фертильности (показатель, принятый в западной статистике и соответ­ствующий суммарному коэффициенту рождаемости, в терминологии российской демографии. — Прим. ред.) со­ставлял 3,7 ребенка на одну женщину. Такой уровень обеспечивал быстрый рост населения планеты и подтвер­ждал гипотезу о неизбежности хронического отставания определенных стран в развитии. В 2001 году мировой индекс фертильности упал до 2,8 ребенка на одну женщи­ну, сейчас он близок к 2,1 (то есть один ребенок на одного родителя), что обеспечивает лишь простое воспроизвод­ство населения. Эти несколько цифр позволяют предполо­жить, что в будущем, которое перестало быть неопреде-

ленным, возможно к 2030 году, численность населения стабилизируется, мир достигнет равновесия.

Если анализировать индексы фертильности по отдельным странам, можно лишь удивляться стиранию арифметиче­ской границы между развитым и развивающимся мирами.

В таблице 1 приводятся данные о рождаемости в 1981 и 2001 годах в группе наиболее населенных или наиболее значимых стран мира. В большом числе этих стран индексы фертильности колеблются от 2 до 3 детей на одну женщину. В некоторых странах, недавно классифицировавшихся как слаборазвитые, уровни фертильности равны уров­ням фертильности в западных странах. Китай и Таиланд с показателем 1,8 ребенка на женщину располагаются меж­ду Францией и Великобританией, где уровни фертильно­сти составляют соответственно 1,9 и 1,7. Иран, входящий в состав «оси зла», имеет тот же уровень фертильности (2,1 - в 2002 г. и 2,6 - в 2001 г.), что и Соединенные Шта­ты - самопровозглашенный лидер «оси добра», который, надеюсь, вскоре останется ее единственным участником (Детальнее о демографической эволюции в Иране см.: Ladier M . Population , soci é t é et politique en Iran , de la monarchie à la r é publique islamique // Th è se EHESS . – P ., 1999).

Еще не повсюду демографический переход завершил­ся. Можно, в частности, указать на Боливию, где уровень фертильности — 4,2 ребенка на женщину. В части мусуль­манского мира и в Африке сохраняются высокие уровни фертильности. Но даже в Африке, за исключением таких маргинальных стран, как Нигер и Сомали, отчетливо про­сматривается начало процесса снижения рождаемости. И этот процесс уже далеко продвинулся в мусульманских странах.

Анализ индексов фертильности показывает, что му­сульманский мир как демографическая цельность не существует. Разброс в уровнях достигает максимальных величин: от 2 детей на женщину в Азербайджане до 7,5 - в Нигере. Исламский пример резюмирует состояние всего «третьего мира» на переходном этапе. Бывшие советские республики Кавказа и Средней Азии, где были достигну­ты большие успехи в ликвидации неграмотности при коммунистическом режиме, находятся в первых рядах, с уровнем фертильности между 2 в Азербайджане и 2,7 в Узбекистане. Далеко вперед продвинулся Тунис — 2,3 ребенка на женщину, что значительно лучше, чем в Ал­жире (3,1) и Марокко (3,4). Но в целом Магриб, колони­зованный Францией, развился быстрее, чем сердце арабского мира - Ближний Восток, которому удалось избежать прямого господства со стороны Европы.

Те, кто считает контроль за уровнем фертильности необходимой составной частью прогресса, должны при­знать очевидность позитивного влияния Франции в Се­верной Африке и с еще большим основанием — России в Центральной Азии. Действия Франции в этой области носили многогранный характер вследствие сложных по­следствий миграционных потоков в обоих направлениях и знакомства с обычаями метрополии, как это показал Юссеф Курбаж ( Courbage Y . Demographic transition among the Magreb peoples of North Africa and in the emigrant community abroad // Ludlow P . Europe and the Mediterranean . – L .: Brassey ’ s , 1994). Действия же России были прямыми и ре­шающими: Советский Союз добился полной ликвидации неграмотности в своей сфере влияния. Ни одна другая колониальная держава ничего подобного не сделала. Ко­лониализм коммунистического типа, таким образом, ос­тавил некоторые позитивные следы.

Некоторые мусульманские неарабские страны, такие как Турция с индексом 2,5 в 2001 году и Иран с индексом 2,1 в 2002 году, никогда не являвшиеся колониями, почти завершили демографический переходный период. Еще более удаленные от арабского мира Индонезия и Малай­зия, исламизированные значительно позднее, также приближаются к завершению перехода, демонстрируя ин­дексы 2,7 и 3,2 соответственно ( В Малайзии имеется значительное китайское этническое мень­шинство) .

Неколонизованный арабский мир (или поздно и по­верхностно колонизованный) продвинулся не столь значительно. Тем не менее он быстро прогрессирует. В 2001 году индекс фертильности в Сирии составлял еще 4,1 ребенка на женщину, однако в Египте — уже 3,5, чуть больше, чем в Марокко.

В некоторых мусульманских странах контроль над рождаемостью делает лишь первые шаги. И индексы фертильности остаются здесь высокими: 5-5,3 - в Ираке, 5,6 — в Пакистане, 5,7 — в Саудовской Аравии, 5,8 — в Нигерии (В Нигерии проживает большое число христиан). Высокий индекс в Палестине является социологической и исторической аномалией, что связано с войной, с оккупацией. На другой стороне - среди изра­ильских евреев — также наблюдается высокая рождае­мость, что является отклонением от ситуации среди западного населения с высоким уровнем образованности. Детальные данные выявляют подлинный культурный раскол среди еврейского населения. У его «светской» части и у «умеренно религиозных» средний индекс до­стигает 2,4, тогда как среди «религиозных ортодоксов» и «ультраортодоксов» - 5, что является результатом роста рождаемости в этой группе (у собственно ультраортодок­сов - 7) [ Courbage Y . Isra ë l et Palestine : combine d ’ hommes demain ? // Population et soci é t é s . – No 362. – 2000. – Nov ].

Остается группа мусульманских стран, где демогра­фический переход еще по-настоящему не начинался и где индекс фертильности равен или превышает 6 детей на одну женщину: 6 - в Афганистане и Мавритании, 7 -в Мали, 7,3 - в Сомали, 7,5 - в Нигере. Однако рост гра­мотности в этих странах гарантирует, что и им не удастся избежать общей судьбы человечества: контроля за рожда­емостью.

Кризисы переходного периода

Взятые вместе, массовая ликвидация неграмотности и контроль за рождаемостью дают нам картину истории мира, намного более вдохновляющую, чем та, которая нам преподносится с экранов телевидения. Эти парамет­ры показывают нам человечество, преодолевающее слаборазвитость. Если бы мы последовательнее считались с ролью этих параметров, мы бы были не только опти­мистами. Мы бы уже праздновали вступление человека в решающую стадию своего развития.

Средства массовой информации, тем не менее, не несут ответственности за наше искаженное видение истории. Прогресс, как и предполагали философы Просвеще­ния, не может быть прямолинейным, легким, беспре­пятственным восхождением во всех областях. Разрыв с традиционной жизнью, с ее однообразной рутиной, невежественностью, высокой рождаемостью и высокой смертностью, порождает в первый момент, как это ни парадоксально, столько же замешательства, страданий, сколько надежд и обретений. Очень часто, а возможно даже и в большинстве случаев, подъем культурного и умственного уровня сопровождается кризисом переход­ного периода. Дестабилизированное население становит­ся склонным к чрезмерно насильственным формам социального и политического поведения. Достижение современного ментального уровня зачастую сопровожда­ется взрывом идеологического насилия.

Впервые этот феномен проявил себя не в «третьем мире», а в Европе. Большинство составляющих ее сегодня столь мирных наций пережили яростную, кровавую идео­логическую и политическую фазу развития. Выявившиеся ценности были различными: либеральными и эгалитар­ными во время Французской революции, эгалитарными и авторитарными - в ходе русской революции, автори­тарными и антиэгалитарными - при нацизме. Не забудем и столь благоразумную Англию, которая, однако, была страной первой революции на континенте, положившей начало его современной истории обезглавливанием короля в 1649 году. Английская революция хорошо иллюстрирует парадокс модернизации. Никто не отрицает ключевой роли Англии в политическом и экономическом взлете Европы. Она была страной, где рано покончили с негра­мотностью. Но одним из первых видимых последствий начала современного этапа развития в Англии был как раз получивший идеологическое, политическое и религиозное выражение кризис, ввергнувший страну в гражданскую войну, которую европейцам сегодня трудно понять.

Хотя мы и осуждаем насилие, думается, что мы поняли общий смысл яростных столкновений, связанных с Французской революцией, русским коммунизмом, германским нацизмом. Ценности, нашедшие выражение в ходе этих позитивных или негативных событий, представляются по-прежнему современными, поскольку они выражены на светском языке. Но сколько европейцев смогут сегодня занять чью-либо сторону в метафизическом конфликте между протестантами-пуританами Кромвеля и криптокатолическими сторонниками королей Стюартов? Именно во имя Бога убивали друг друга (хотя и в умеренных масштабах) в Англии XVII века. Я сомневаюсь, что сами англичане считают сегодня военную диктатуру Кромвеля необходимым этапом на пути к либеральной Славной революции 1688 года. Пьер Манан был прав, поместив в начало своей антологии либерализма памфлет поэта и революционера Мильтона «О свободе печатать без раз­решения и цензуры», изданный в 1644 году. (В русском переводе - «Ареопагитика», или «О свободе печати». - Прим. ред.) [ Manent P . Les lib é raux . – P .: Gallimard , 2001] Однако в этом произведении обнаруживается столь же неистовства в защиту религии, сколь и в защиту свободы. В другом памфлете тот же автор и деятель пять лет спустя оправдывает казнь Карла I.

Джихад во имя Аллаха последних лет не во всех своих измерениях - явление иной природы. Если он далеко не всегда является либеральным, в основе своей он пред­ставляет собой не регресс, а переходный кризис. Насильственность и религиозное неистовство носят временный характер.

Показательным с этой точки зрения является пример Ирана. В 1979 году религиозная революция свергает шаха. Затем следуют два десятилетия идеологических крайно­стей и кровавых схваток. Но именно потому, что уровень грамотности уже высок, массы на первом этапе приходят в движение, а на втором — страна в целом втягивается в этап всеобщей ментальной модернизации. Едва ли не сразу же после взятия власти аятоллой Хомейни началось снижение рождаемости. Идеологические расхождения, выраженные на языке шиитского ислама, недоступны для понимания европейцев-христиан. Но они имеют не боль­ше «смысла», чем войны между протестантскими сектами в эпоху Кромвеля. Осуждение несправедливостей мира шиитской теологией заключает в себе революционный потенциал точно так же, как изначальная протестантская метафизика, обвинявшая человека и общество в разврате. Лютер и еще больше Кальвин - эти аятоллы XVI века - способствовали появлению возрожденного и очищенно­го общества Америки, явившейся таким же порождением религиозной экзальтации, как и Иран.

Иранская революция вступает сегодня, к общему удив­лению и вопреки нежеланию американского прави­тельства признать очевидность, в этап демократической стабилизации с практикой выборов, которые, не будучи свободными, являются, тем не менее, в основе своей плюралистскими и в которых участвуют свои реформаторы и консерваторы, свои левые и правые.

Последовательный ряд: ликвидация неграмотности - революция - снижение фертильности, - хотя он и не уни­версален, является достаточно классическим. Грамот­ность среди мужчин повсюду, за исключением Антильских островов, растет быстрее, чем среди женщин. И политическая дестабилизация - результат деятельнос­ти мужчин — предшествует, как правило, распростране­нию контроля за рождаемостью, что зависит, главным образом, от женщин.

Во Франции контроль за рождаемостью стал распро­страняться после революции 1789 года. В России массовое снижение рождаемости последовало за приходом к вла­сти большевиков и продолжалось на протяжении всего сталинского периода ( Общий анализ этих взаимосвязей, см.: Todd E . L ’ enfance du monde . Setructures familiales et développement. – P.: Le Seuil, 1984; L’invention de l’Europe. – P.: Seuil, 1990) .

Демография и политика

Ликвидация неграмотности и снижение рождаемости - это те два всемирных феномена, которые сделали воз­можным повсеместное распространение демократии. И это явление было отмечено Фукуямой на основании скорее интуиции, чем логических рассуждений, хотя он так и не сумел в своем исследовании постичь, что транс­формации в умах служат основой движения политиче­ской истории. Я по опыту знаю, что гипотеза о корреляции между падением рождаемости и политической модерни­зацией может вызвать у политологов-недемографов, как и у демографов-неполитологов, определенное недоверие. Ведь так легко отделить различные аспекты человеческой истории один от другого, считая, что жизнь политическая и жизнь семейная — это независимые друг от друга вещи, будто мужчины и женщины разрезаны на половинки, живущие раздельно: одни половинки - в политике, вто­рые - в сфере воспроизводства.

Чтобы убедить читателя, я позволю себе напомнить, что в 1976 году, анализируя снижение рождаемости в комбинации с другими признаками, я предсказал в своей работе «Окончательный крах» крушение советского ком­мунизма. Модные в то время теории и большинство профессиональных советологов соглашались с гипотезой диссидента Александра Зиновьева о том, что homo sovieticus является новым типом человека, сформированного года­ми диктатуры и террора. Незыблемость испорченной ментальной конституции этого homo sovieticus должна была обеспечить вечность тоталитаризма. Будучи истори­ком и демографом по образованию, я, напротив, исходя из снижения рождаемости в Советском Союзе (42,7 ново­рожденных на 1000 жителей в 1923 -1927 годах, 26,7 - в 1950-1952 годах, 18,1 - в 1975 году), пришел к выводу о вероятности появления нормальных русских, вполне способных к свержению коммунизма ( Todd E . Lachute finale . – P .: Robert Laffont , 1976). В России, как во Франции и Германии, переходный период был фазой широких социальных волнений, и происшедшие в это время изменения в поведении полов усугубили сумятицу умов, связанную с ликвидацией неграмотности. Это была сталинская эпоха.

Надо согласиться с мыслью - хотя это и трудно, и про­тиворечит очевидности, - что кризисы и массовые рас­правы, о которых неустанно пишут средства массовой информации, являются чаще всего не просто феномена­ми регресса, а нарушениями переходного характера, свя­занными с самим процессом модернизации. И что просто автоматически стабилизация следует за смутой при от­сутствии всякого внешнего вмешательства.

Переходный период в исламском мире

Если взять список регионов, где в начале третьего тыся­челетия наблюдаются феномены насилия, нас не мо­жет не удивить частое упоминание в нем мусульманских стран. В последние годы получило распространение представление об исламе как о религии чрезвычайно агрессивной, пагубной, проблемной по своей сущности. Хотя Хантингтон считает Китай главным соперником Соединенных Штатов, именно яростная воинственность ислама и его предполагаемый конфликт с христианским Западом лежат в основе аргументации «столкновения цивилизаций». Несущим каркасом этого труда, сра­ботанного топором, является классификация по рели­гиозному признаку. Каталогизация России в качестве православной, а Китая — конфуцианской страны может лишь выглядеть гротескной для тех, кто знает сущностную нерелигиозность русских и китайских крестьян. Кстати, именно изначальная слабость религий в этих двух странах в большой мере способствовала успеху коммунистических революций в первой половине XX века.

«Теория» Хантингтона - это, в сущности, дщерь современного джихада. Это — вывернутая наизнанку концепция аятоллы Хомейни, который, как и изощрен­ный американский стратег, верил в конфликт цивили­заций.

Впрочем, нет необходимости искать сущность исла­ма, клеймить его пресловутую склонность к войнам, подтверждаемую военной карьерой Магомета, осуждать угнетенное положение женщин в арабском мире, чтобы понять взрывы идеологических страстей и массовость убийств в этой религиозной зоне. Несмотря на разно­образие мусульманского мира с точки зрения уровня развития образования, он все же в целом является от­сталым по сравнению с Европой, Россией, Китаем и Япо­нией. Вот почему сегодня, в переживаемую нами фазу исторического развития, многие мусульманские страны находятся в процессе совершения великого перехода. Они расстаются с тихой ментальной рутиной, свойст­венной невежественному миру, и идут в направлении другого стабильного мира, основанного на всеобщей грамотности. Между этими двумя мирами - страдания и бунты, связанные с разрывом с прежней ментальностью.

Некоторые мусульманские страны уже завершили этот переход по окончании интегристского кризиса, ко­торый, естественно, коснулся в первую очередь студентов высших учебных заведений.

В Иране революция переходит в спокойное русло. В Алжире исламизм Фронта исламского освобождения, ставшего орудием терроризма и убийств, теряет послед­ние силы. В Турции рост влияния религиозных партий не поставил под угрозу светский характер государства, унаследованный от Кемаля Ататюрка. Можно только под­держать Жиля Кепеля, когда он утверждает в своей книге «Джихад», что в планетарном масштабе исламизм пошел на убыль. С большой исторической и социологической уверенностью Кепель локализует в Малайзии, где уровень грамотности особенно высок (88% в 2000 году), начало спада политико-религиозного кризиса ( Kepel G . Jihad . Expansion et déclin de l’isslamisme. – P.: Gallimard, 2000).

К его почти исчерпывающему анализу заката исла­мизма добавим провал религиозно-воинственных сил в Центральной Азии. Да, была гражданская война в Тад­жикистане между кланами, часть которых провозглашала себя сторонниками очищенного ислама. И Узбекистан живет в страхе перед возможным нашествием фундамен­талистов. Реальность, однако, состоит в том, что в бывших советских республиках Центральной Азии религиозный фактор играет лишь второстепенную роль. Многие ана­литики ожидали, что крушение коммунизма вызовет взрыв религиозных чувств среди мусульман. Но Россия оставила свои бывшие владения поголовно грамотными и способными быстро, в период между 1975 и 1995 года­ми, совершить демографический переход ( С 1975 по 2000 год число детей на одну женщину сократилось с 5,7 до 2,7 в Узбекистане, с 5,7 до 2,2 - в Туркменистане, с 6,3 до 2,4 - в Таджикистане ). Их полити­ческие режимы несут еще на себе черты, унаследованные от советизма, они далеки, и это самое малое, что можно сказать, от того, чтобы быть демократическими, тем не менее их ни в какой мере не беспокоит религиозная про­блематика.

Наступающий кризис: Пакистан и Саудовская Аравия

Вместе с тем некоторые мусульманские страны лишь сегодня вступают на путь ликвидации неграмотности и ментальной модернизации. Главными в этой категории странами являются Саудовская Аравия с населением 35 млн. человек (2001 год) и Пакистан со 145 млн. жителей. Они сыграли роль первого плана в процессе, который привел к атаке на Всемирный торговый центр и Пентагон. Пакистан, его армия и секретные службы создали режим талибов, превращенный в тыловую базу «Аль Каиды». Саудовская Аравия поставила большинство террори­стов-самоубийц, участвовавших в операции против Со­единенных Штатов. Существует очевидная связь между растущей враждебностью населения этих двух стран по отношению к Америке и намечающимся у них стартом культурного развития. В Иране начало подобному мощ­ному подъему антиамериканизма было положено ликви­дацией неграмотности во второй половине 70-х годов. Американские руководители, учитывая опыт Ирана, пре­вратившегося из союзника в беспощадного врага, имеют все основания быть обеспокоенными слабостью своих позиций по ту и другую сторону Персидского залива. В любом случае через два года Саудовская Аравия и Па­кистан станут опасными зонами, где нестабильность может в значительной мере возрасти. Любые попытки укрепиться в этих двух регионах рискованны, как это, в частности, констатировала, к своему сожалению, Фран­ция в мае 2002 года, когда в Карачи было совершено покушение на группу технических специалистов Гене­рального представительства по вооружениям. Но нельзя ни в коем случае из факта враждебной настроенности населения этих двух стран, напрямую интегрированных в сферу американского влияния, делать вывод о суще­ствовании всемирного терроризма. Добрая часть мусуль­манского мира уже вступила на путь умиротворения. Слишком легко на основании современной статистики о кризисах заниматься демонизацией ислама. В общем плане он переживает сегодня кризис модернизации и, естественно, не может быть оазисом мира. Ныне разви­тые и умиротворенные страны не имеют никаких прав гордиться своим нынешним положением. Мысленный взгляд назад, на собственную историю должен призвать их к большей скромности и благоразумию. Английская и французская революции были явлениями жестокими, сопровождались актами насилия так же, как и русский или китайский коммунизм, как милитаристская, империалистическая экспансия Японии. Что касается ценностей, проявившихся в ходе американской Войны за независи­мость и Гражданской войны, то они нам совершенно понятны по причинам исторической и культурной бли­зости. Но Соединенным Штатам тоже не удалось избе­жать переходного кризиса ( Вполне классически Гражданская война разразилась в фазе сни­жения рождаемости среди англосаксонских первопроходцев. Только в одной этой войне погибло больше [620 тыс. включая 360 тыс. севе­рян], чем во всех других войнах (включая Вьетнам), в которых участ­вовали США после 1776 года)) .

Некоторые идеологические дискуссии, связанные с ны­нешним американским кризисом, нам порой трудно по­нять — например, широкие споры по вопросу о цвете кожи. Эта американская идиосинкразия не больше и не меньше непонятна для француза, чем столь характерные для исламских революций истерические дебаты о статусе женщины.

Югославский пример

Крушение коммунизма и распад Югославии, хотя и не вышли за рамки общего закона взаимозависимости про­гресса и ментальной дезориентации, имеют некоторые особенности, связанные с разными уровнями демографи­ческого или образовательного развития различных наро­дов, которые вместе составляли бывшую федерацию ( Об эволюции рождаемости в этом регионе см.: Sardon J - P . Transition et fécondité dans les Balkans socialistes; Kotzmanis B., Parant A. L’Europe des Balkans, différente et diverse? // Colloque de Bari. – 2001. – Juin) .

Демографический переход у сербов, хорватов и сло­венцев не был столь ранним, как в Западной Европе, но он в основном был завершен уже в 1955 году. Индекс фертильности составлял в это время в Хорватии 2,5, в Словении - 2,8, в целом в Сербии - 2,8. В случае с этими республиками процесс ликвидации неграмотности начался параллельно с падением индекса фертильности и подъемом коммунистической идеологии. Южнее, в Боснии, Косово, Македонии, Албании, коммунизм наложился на общества, которые еще не достигли этапа образова­тельной и ментальной модернизации. В 1955 году индекс фертильности в Боснии составлял 4,3, в Македонии — 4,7, в Албании и Косово - 6,7. Промежуточность показателей в Боснии и Македонии отражает религиозную неоднород­ность населения: в Боснии — это католики, православ­ные, мусульмане, в Косово и Македонии - православные и мусульмане. Не рассматривая здесь религиозную клас­сификацию иначе, чем набор этикеток, позволяющих обозначить различные культурологические системы, мы должны констатировать, что в этом регионе мусульман­ское население явно отставало от христианских народов в движении к модернизации. Тем не менее оно подпадает под действие общих закономерностей переходного периода. Индекс фертильности снижается до 2,3 в Боснии к 1975 году, в Македонии - к 1984 году, в Косово - к 1998 году. Албания следует сразу за ними, так как к 1998 году индекс фертиль­ности здесь снижается до 2,5 детей на одну женщину.

Опираясь на демографический анализ, мы можем выделить на территории бывшей Югославии два отсто­ящих друг от друга переходных кризиса. Первый длился с 1930 по 1955 год и через коммунистический кризис привел христианские народы, главным образом хорватов и сербов, к демографической и ментальной модерниза­ции. Второй, продолжавшийся с 1965 по 2000 год, привел к той же модернизации народы, обращенные в исламскую веру. Но следует считать исторической случайностью то, что запоздалая ментальная революция среди мусульман совпала с крушением коммунизма, которое для сербов и хорватов явилось своего рода второй фазой, фазой их выхода из кризиса модернизации. Все эти народы пере­мешаны между собой, и можно согласиться, что разрыв с коммунизмом, даже технически непростой, превратил­ся в результате переходного кризиса мусульманских на­родов в кровавый кошмар.

Тот факт, что первые столкновения возникли между сербами и хорватами, не означает, что «мусульманский» фактор не существовал на первых же стадиях кризиса. Мы должны сознавать, что временной разрыв в демогра­фических переходах порождал на территории всей феде­рации постоянные изменения в удельном весе различных национальностей, что в результате вызывало повсемест­ное беспокойство в отношении территориального конт­роля. Взяв раньше под контроль рождаемость, сербы и хорваты констатировали замедление роста своей числен­ности и в этот момент оказались в конфликте с мусуль­манскими народами, быстрый численный рост которых напоминал демографическое нашествие или демографи­ческое наводнение. Этническое наваждение посткомму­нистического этапа было усугублено этими различиями демографической динамики. Оно сыграло свою роль и в процессе отделения хорватов от сербов.

В данном случае речь идет об идеологической, мен­тальной области, что, в сущности говоря, не позволяет осуществить проверку в научном смысле. Однако этниче­ские чистки сербов и хорватов не приняли бы, пожалуй, известного нам размаха, если бы не было мусульманского катализатора, то есть присутствия численно быстро рас­тущих подгрупп населения, вовлеченных, в свою очередь, в кризис модернизации. Обретение независимости сло­венцами, проживающими на севере, вдали от мусульман, вызвало едва ли больше реакции, чем разделение Чехо­словакии на составляющие части - чешскую и словацкую.

В мои намерения не входит на основе этого анализа пытаться доказать бесполезность любого гуманитарного вмешательства. Когда речь идет о небольших странах, можно рассчитывать, что действия извне могут привести к снижению напряженности. Тем не менее стремление к историческому и социологическому пониманию должно сопровождать вмешательство военных держав, которые уже давно пережили муки модернизации. Югославский кризис породил много моральных рассуждений, но мало аналитической работы, это тем более досадно, что про­стой взгляд на карту мира позволяет выявить обширную, простирающуюся от Югославии до Центральной Азии, зону взаимовлияния - не между христианами и исламом, как полагает Хантингтон, а между коммунизмом и исламом. Случайное совпадение крушения коммунизма и ислам­ского переходного периода, завершения и начала менталь­ной модернизации в 90-х годах было распространенным явлением и заслуживало бы общего социологического анализа. В конфликтах на Кавказе и более коротких столк­новениях в Центральной Азии очень много схожего с югославскими событиями. Ясно, что наложение двух переходных кризисов одного на другой может привести лишь к усугублению ситуации, но ни в коем случае не может обусловить структурное конфликтное состояние между народами.

Терпение и растяженность во времени.

Модель, объединяющая ментальную модернизацию и ее две составляющие: ликвидацию неграмотности и сниже­ние фертильности — с идеологическими и политическими конфликтами между классами, религиями и народами, носит очень общий характер. Не минуя полностью муки перехода, некоторые страны никогда не погружались в состояние массового насилия. Но я испытываю опреде­ленные трудности, пытаясь назвать столь благоразумную страну, из страха забыть тот или иной пережитый ею кри­зис. Скандинавские страны избежали самого худшего, если говорить о Дании, Швеции и Норвегии. Финляндия, от­носящаяся к странам финно-угорской языковой группы, позволила себе вполне пристойную гражданскую войну между «красными» и «белыми» после окончания Первой мировой войны и вслед за бурями русской революции.

Если припомнить времена протестантской Реформа­ции, ставшей отправной точкой движения к грамотности, то мы обнаружим возбужденных религиозными страстя­ми швейцарцев, готовых во имя великих принципов к сжиганию еретиков и колдунов, но уже находящихся на пороге обретения в итоге этого раннего кризиса своей легендарной чистоплотности и пунктуальности. Затем они создадут Красный Крест и преподнесут миру уроки национального согласия. Потому воздержимся, просто из приличия, считать ислам иным по своей природе и судить о его «сущности».

К сожалению, события 11 сентября 2001 года привели, помимо прочего, к распространению концепции о «конф­ликте цивилизаций». И происходит это в нашем столь «толерантном» мире чаще всего в форме отрицания: не­вероятное число интеллектуалов, политических деятелей, твердивших целыми днями, неделями, месяцами после этого преступления, что не может быть и речи о «цивилизационном конфликте» между исламом и христиан­ством, служит достаточным доказательством того, что это примитивное понятие сидит у всех в головах. Добрые чувства, которые отныне составляют часть нашей высшей вульгаты, запретили прямое осуждение ислама. И ислам­ский интегризм был закодирован в обычной разговорной речи под понятием терроризма, который многие стремят­ся считать всемирным по масштабу.

Но, как мы показали выше, 11 сентября в действитель­ности случилось в момент, когда исламистское возбуждение вступило уже в фазу регресса. Ликвидация неграмотности и контроль за рождаемостью дают возможность понять и объяснить глубинные причины этой идеологической ситуации. Такой анализ позволяет утверждать, что Со­единенные Штаты и те из их союзников, которые следуют за ними в этой зоне, только начинают сталкиваться с неприятностями, ожидающими их в Саудовской Аравии и Пакистане, поскольку эти две страны готовятся к ве­ликому прыжку в современность и в период потрясе­ний, которые чаще всего сопровождают такие перемены. Но понятие всемирного терроризма, позволяющее Америке стать лидером всемирного «крестового похода», ' вмешиваться, где ей захочется, точечно и поверхностно, как это было на Филиппинах и в Йемене, создавать базы в Узбекистане и Афганистане, ставить вехи в Грузии, гра- ничащей с Чечней, не имеет никакого социологического и исторического оправдания в контексте реальностей! нашего мира. Абсурдное, с точки зрения мусульманского мира, который сможет преодолеть кризис переходного периода без внешнего вмешательства в процессе автомати­ческого умиротворения, понятие всемирного терроризма выгодно лишь Америке, ибо она заинтересована, чтобы Старый Свет находился в огне перманентной войны.

Рассмотрение образовательных и демографических пара­метров в планетарном масштабе добавляет убедительно­сти гипотезе Фукуямы о существовании смысла истории. Всеобщая грамотность и контроль за рождаемостью пред­стают сегодня как явления универсально человеческие. Легко ассоциировать эти два аспекта прогресса с разви­тием «индивидуализма», конечным пунктом которого' может быть утверждение индивидуума в политической сфере. Одно из первых определений демократии принад­лежит Аристотелю, который вполне в современном духе объединил свободу ( eleutheria ) с равенством (isonomia), чтобы позволить человеку «вести свою жизнь как ему хочется».

Умение читать и писать действительно позволяет каж­дому достичь более высокого уровня сознания. Снижение индексов фертильности выявляет всю глубину этой пси­хологической мутации, которая касается и сферы сексу­альности. И не представляется алогичным, что в этом мире, объединяемым всеобщей грамотностью и демогра­фическим равновесием, появляется множество политиче­ских режимов, стремящихся к либеральной демократии. Можно высказать гипотезу, что личности, ставшие созна­тельными и равными в результате всеобщей грамотно­сти, не могут бесконечно находиться под авторитарным режимом. Практическая цена авторитаризма в условиях, когда люди пробудились к определенному типу сознания, делает экономически неконкурентоспособным общество с авторитарным режимом. В сущности, можно до беско­нечности рассуждать о взаимосвязях между образова­нием и демократией. Общность этих двух процессов и была совершенно понятна таким людям, как Кондорсе, который развитие образования поставил в центр своей работы «Эскиз исторической картины прогресса чело­веческого разума» (1773 г.) [ Condorcet M. - J. Esquisse d'un tableau historique des progrés de l'esprit humain. - P.: Vrin, 1970]. Не столь уж и трудно объяснить, опираясь на этот важнейший фактор, пред­ставления Токвиля о «провиденциальном» шествии де­мократии.

Его анализ представляется мне значительно более подлинно «гегельянским», чем анализ Фукуямы, которо­го сбивают с толку экономизм и одержимость материаль­ным прогрессом. Идеи Токвиля кажутся мне также более реалистичными, более правдоподобными, когда речь заходит об объяснении множественности демократий: в бывшей советской сфере в Восточной Европе, в Латин­ской Америке, в Турции, Иране, Индонезии, на Тайване, в Корее. Едва ли возможно объяснить обилие плюрали­стических избирательных систем только растущим про­цветанием мира. Эра глобализации в экономической сфере совпадает со снижением темпов роста, замедлени­ем повышения уровня жизни масс, а в некоторых случаях и с его падением, с усугублением неравенства. Трудно поверить в убедительность объяснений на основе «эко­номизма»: как растущая материальная неуверенность может объяснить крушение диктаторских режимов и ста­билизацию избирательных процедур? Напротив, образо­вательная гипотеза позволяет понять, почему происходит движение к равенству под покровом экономического неравенства.

Какова бы ни была критика в адрес Фукуямы, не стоит отвергать его гипотезу о едином в конечном итоге мире на базе либеральной демократии и об установлении все­общего мира на основе закона Дойла о невозможности войн мёжду демократиями. Но следует признать, что траектории, по которым движутся различные нации ч регионы мира, весьма различны.

Простой здравый смысл заставляет усомниться в абсолютной конвергенции на основе экономического и по­литического либерализма народов, имеющих столь же различный исторический опыт, сколь различны англий­ская революция, Французская революция, коммунизм, нацизм, фашизм, хомейнизм, вьетнамский национал-коммунизм, режим красных кхмеров. Фукуяма сам отве­чает на свои сомнения, когда он говорит о современной японской демократии, которая при всем своем совершен­стве в течение всех послевоенных лет, за исключением короткого периода колебаний в 1993-1994 годах, позво­ляла находиться у власти только либерально-демократи­ческой партии. В Японии формирование правительства является результатом межклановой борьбы внутри доминирующей партии. Тем не менее, по мнению Фукуямы, отсутствие альтернативности все же не является основанием не считать японский режим демократическим, поскольку речь идет о свободном выборе избирателей.

Японскую модель отчасти напоминает шведская мо­дель, базирующаяся на долголетнем доминировании социал-демократической партии. В той мере, в какой шведская система сформировалась эндогенно, без иност­ранной оккупации, как это было в случае с Японией, можно, пожалуй, согласиться с определением демократии Фукуямой, исключающим альтернативность в качестве одного из ее главных признаков.

Тем не менее сосуществование англосаксонской аль­тернативности правительств с японским или шведским постоянством приводит к мысли о существовании раз­личных демократических подтипов, то есть о том, что конвергенция может быть неполной.

Изначальное антропологическое разнообразие

Фундаментальная проблема, в которую упирается орто­доксальная политическая наука, заключается в том, что она не обладает сегодня убедительным объяснением ост­рых идеологических различий, существующих в обще­ствах в фазе модернизации. В предыдущей главе мы видели, что общего было у всех в начале культурного развития: обретение грамотности, снижение индексов рождаемости, политическая активизация масс, сопровож­даемая растерянностью и насилием в переходный период вследствие утраты прежней ментальности. Надо, тем не менее, согласиться, что военная диктатура Кромвеля, поделившего церкви между соперничавшими протестант­скими сектами, и большевистская диктатура, создавшая концентрационные лагеря на территории почти целого континента, выражали и отстаивали различные ценности. И что коммунистический тоталитаризм, твердо привер­женный принципу равенства людей, отличается по своим ценностям от нацизма, для которого неравенство народов являлось символом веры.

В 1983 году в своей книге «Третья планета. Структура семьи и идеологические системы» я предложил объясне­ние антропологического порядка политических различий в обществах в фазе их модернизации ( Todd E. La troisième planète: Structures familiales et systèmes idéologiques. - P.: Le Seuil, 1983). Семейная гипоте­за позволяет сегодня описать и понять сохраняющееся разнообразие демократического мира, зарождающегося на наших глазах.

Семейные системы крестьянства, оторванного от привычной среды в результате модернизации, были носителями самых различных ценностей: либеральных и авторитарных, эгалитарных и неэгалитарных. Затем именно они стали строительным материалом для форми­рования идеологий периода модернизации.

- Англосаксонский либерализм перенес в политиче­скую область идеал взаимной независимости, который был характерным для отношений между родителями и детьми в английской семье, где также отсутствовало ра­венство в отношениях между братьями.

- Французская революция преобразовала либерализм взаимоотношений между родителями и детьми и типич­ный для крестьян Парижского бассейна XVIII века эгали­таризм в отношениях между братьями в универсальную доктрину свободы и равенства людей.

- Русские мужики обращались со всеми своими сыно­вьями одинаково, но оставляли их под своей властью до собственной смерти, будь они женатыми или нет: идео­логия русского перехода к современности, коммунизма, была, таким образом, не только эгалитарной, по француз­скому примеру, но также и авторитарной. И эта формула была принята повсюду, где доминировали семейные структуры русского типа: в Китае, Югославии, Вьетнаме; не забудем и некоторые западноевропейские регионы, где избиратели-крестьяне отдают предпочтение комму­нистам: Тоскана, Лимузен, Финляндия.

- В Германии авторитарные и неэгалитарные ценности семейного рода, который назначал в каждом поколе­нии одного-единственного наследника, обеспечили мощ­ный подъем нацизма - авторитарной и антиэгалитарной идеологии. Япония и Швеция представляют собой очень смягченные варианты этого антропологического типа.

- Структура арабо-мусульманской семьи позволяет объяснить некоторые аспекты радикального исламизма, который, будучи такой же переходной идеологией, как и другие, характеризуется уникальным сочетанием эга­литаризма и общинных начал, причем сочетанию этому никак не удается достичь уровня этатизма. Этот специ­фический антропологический тип помимо арабского мира распространен в Иране, Пакистане, Афганистане, Узбекистане, Таджикистане, Кыргызстане, Азербайджане и на части территории Турции. Униженное положение женщины в этом семейном типе является его самым оче­видным элементом. Он близок с русской моделью в силу общинной формы, объединяющей отца и его женатых сыновей, но и заметно от нее отличается в силу эндогам­ного предпочтения браков между двоюродными родствен­никами. Браки между двоюродными родственниками, в частности между детьми двух братьев, вносят в семью и в идеологию весьма специфические отношения автори­тарного типа. Отношения отец-сын не являются подлинно авторитарными. Обычай берет верх над отцом, и горизон­тальные связи между братьями приобретают решающее значение. Система представляется очень эгалитарной, очень напоминающей общину, но она не поощряет уваже­ние к власти вообще и власти государства в частности ( Подробнее см.: Todd E . La troisi è me plan è te . – Chap . 5. Мусульмане Югославии, Албании, Казахстана привержены патрилинейной общи­не, равенству в отношениях, но не являются эндогамными. Мусуль­мане же Малайзии и Индонезии имеют абсолютно иную семейную систему, сочетающую высокий статус женщины и заметное отклоне­ние матрилокального характера. После брака муж остается жить в семье своей жены).

- Уровень эндогамии изменяется в зависимости от страны. В Турции он составляет 15%, 25-30% - в арабском мире и целых 50% - в Пакистане. Признаюсь, я с любо­пытством антрополога ожидаю дальнейшего развития процесса ментальной и идеологической модернизации Пакистана, страны, которая в антропологическом плане характеризуется максимальной эндогамией. Можно уже сегодня утверждать, что перемены в этой стране по всем пунктам не будут похожими на эволюцию Ирана, где уровень семейной эндогамии достигает лишь 25%. Этот столь малонадежный союзник Соединенных Штатов не полностью обнародовал свою идеологическую програм­му и долго будет еще нас удивлять. Можно было бы увеличивать число примеров и комментариев. Важно на этой стадии понять начальное антропологическое изме­рение, сформировавшееся в пространстве и в крестьян­ских обычаях до начала процесса модернизации.

Различные регионы, народы — носители различных се­мейных ценностей втягиваются один за другим и более или менее быстрыми темпами в тот же самый процесс разрыва со своими естественными корнями. Если мы поймем и первоначальное семейное разнообразие кресть­янского мира — антропологическую переменную — и уни­версальность процесса ликвидации неграмотности — историческую переменную, - то сможем осмысливать од­новременно и направление движения истории, и феноме­ны различий.

Возможная схема: переходная истерия, а затем демократическая конвергенция

Переходный период на первом этапе порождает исте­рику вокруг антропологических ценностей. Разрыв с прошлым, провоцируемый модернизацией, вызывает обратную реакцию - утверждение в идеологической форме традиционных семейных ценностей. Вот почему все идеологии переходного периода в определенном смысле являются фундаменталистскими, интегристскими. Все они, осознанно или нет, утверждают приверженность к прошлому, даже и в тех случаях, когда, как, например, коммунизм, яростно претендуют на современность. В Рос­сии однопартийная система, централизованная экономика и в еще большей мере КГБ приняли на себя тоталитарную роль традиционной крестьянской семьи ( В 1853 году в письме, адресованном Гюставу де Бомону, Токвиль охарактеризовал российские низы следующим образом: «Америка минус свобода и просвещение. Наводящее страх демократическое общество» [Tocqueville A. de. O Euvres compl è tes. T. VIII. - P.: Gallimard, 1967. - Vol. 3. - P. 164] .

Все традиционные общества вовлекаются в движение в результате одного и того же акта истории — ликвидации неграмотности. Но переход обостряет противоречия меж­ду народами и государствами. Так, антагонизм между французами и немцами, между англосаксами и русски­ми достигает максимума, так как каждый в яростной идеологической форме отстаивает свою первоначаль­ную антропологическую специфичность. Сегодня арабо-мусульманский мир в последний раз драматизирует свое отличие от Запада, в частности по вопросу о положении женщины в обществе, хотя женщины Ирана да и арабс­кого мира уже эмансипируются, о чем свидетельствует использование контрацептивов.

Затем кризис утихает. Постепенно выясняется, что все антропологические системы с известным разрывом во времени подвергаются разрушению в результате подъема индивидуализма, обусловленного распространением грамотности. И в конечном итоге возникают элементы демократической конвергенции.

Конечно, все антропологические системы по-разному реагируют на усиление демократического индивидуализ­ма. А разве может быть иначе? Для некоторых систем, например французской и англосаксонской, ценность свободы является изначальной, заложенной в базисе семьи, и здесь развитие истории лишь формализует ее, ради-кализует ее выражение. В германской, русской, япон­ской, китайской или арабской системах мощный подъем индивидуализма угрожает некоторым изначальным ан­тропологическим ценностям. Отсюда наиболее острые проявления насилия в переходный период и определен­ные различия в его завершении. Хотя и в значительно размытом виде, ценности власти и общины, которые ха­рактеризовали вначале эти системы, остаются, полностью не уничтожаются. Мы можем теперь понять различия \ между типами демократий, возникших в умиротворенном мире после демографического перехода. Япония с ее неустранимой либерально-демократической парти­ей, социальной сплоченностью и своим промышленным и экспортно ориентированным капитализмом, - это не Америка. Россия, избавившаяся от коммунизма, Иран, освободившийся от хомейнизма, никогда не превратятся в гипериндивидуалистическое общество, которое ныне господствует в Соединенных Штатах.

Нам трудно согласиться с идеей, что все «демократии», возникшие по окончании переходного периода, являются или станут в основном стабильными или даже похожи­ми по методам функционирования на англосаксонскую и французскую либеральные демократии. Рассматривать возможность умиротворения мира, признавать общую тенденцию в направлении большего индивидуализма и верить во всеобщее торжество либеральной демократии — не одно и то же. Тем не менее на данном этапе нет осно­ваний относиться с презрением к гипотезе Фукуямы.

Даже неудача первой посткоммунистической - китай­ской - демократизации, завершившейся установлением смешанного режима, комбинирующего экономический либерализм и политический авторитаризм, не является обязательно доводом против теории. Можно считать эту фазу китайской эволюции временной. Пример Тайваня, где в течение уже нескольких лет наблюдается развитие подлинной демократии, свидетельствует, что никакой глубинной несовместимости между Китаем и демокра­тией нет, в противоположность рассуждениям Хантинг­тона.

Как это ни парадоксально, но труднее представить долговременную стабилизацию демократии и либерализ­ма в Латинской Америке с ее мельчайшими семейными структурами, радикальным неравенством экономических структур, где циклы чередования демократизации и пут­ча следуют друг за другом еще с XIX века. В действитель­ности, зная историю Латинской Америки, трудно себе представить ее долговременную стабилизацию даже на авторитарной основе. Тем не менее аргентинская демо­кратия, преодолевая большие экономические трудности, трудноописуемые политические перипетии, сохраняется, существует. Что касается Венесуэлы, где патронат, цер­ковь, частное телевидение и часть армии предприняли в апреле 2002 года попытку свержения президента Уго Чавеса, то она продемонстрировала неожиданную проч­ность своей демократии. Правда, уровень грамотности в этой стране среди взрослого населения составляет сегод­ня 93%, а среди молодежи в возрасте от 15 до 24 лет - 98%. Нескольких телевизионных каналов недостаточно, чтобы манипулировать населением, которое умеет читать и писать, а не только смотреть. Трансформация ментальности здесь приобрела глубокий характер. Женщины Венесуэлы конт­ролируют рождаемость, и к началу 2002 года число детей на одну женщину сократилось до 2,9.

Стойкость венесуэльской демократии сильно удивила американское правительство, которое поспешило одоб­рить государственный переворот, что представляется лю­бопытным признаком нового безразличия по отношению к принципам либеральной демократии. Можно предста­вить радость Фукуямы по поводу устойчивости демокра­тии в Венесуэле, что соответствует его модели, а с другой стороны, и его возможную обеспокоенность в связи с тем, что Соединенные Штаты официально пренебрегают принципами свободы и равенства как раз в тот мо­мент, когда они господствуют в бывшем «третьем мире».

Если придерживаться ограниченного замысла этой книги, состоящего в анализе перестройки взаимоотноше­ний между Америкой и миром, тогда нет необходимости продолжать наши рассуждения, приходить к окончатель­ному выводу по вопросу о всеобщей демократизации планеты. Нам достаточно констатировать, что после определенной фазы модернизации общества вступают в состояние равновесия и находят нетоталитарную фор­му правления, которая признается большинством населе­ния. Достаточно принять минимальную версию гипотезы Фукуямы об универсализации либеральной демократии. Такой же минималистский подход может быть применен и в отношении закона Дойла о невозможности войн между демократиями. Почему бы не признать сущест­вование «расширенного» недогматического закона о маловероятности войн между обществами, достигшими равновесия, спокойствия? И в этом контексте вопрос о том, приводит ли демократизация путем достижения всеобщей грамотности к созданию политических систем, полностью эквивалентных англосаксонской или фран­цузской либеральным моделям, становится вопросом весьма второстепенным.

Объединенные нации Европы

Западноевропейское пространство безусловно представляет собой привилегированное место приложения гипо­тез, изложенных в работах Фукуямы и Дойла, даже если неспособность континента достигнуть самостоятельно равновесия воспрещает рассматривать его опыт как абсо­лютно доказательный. После Второй мировой войны Соединенные Штаты в военном плане обеспечили восста­новление и стабилизацию либеральной демократии на континенте. Западная Германия и Япония были в те вре­мена настоящими американскими протекторатами. Тем не менее переход Европы в состояние мира и сотруд­ничества между всеми нациями после двух веков идео­логической и военной сверхактивности служит яркой иллюстрацией возможности умиротворения мира. В серд­це Европы франко-германские отношения особенно значимы с точки зрения превращения состояния войны в нечто сильно похожее на вечный мир. Но демократи­ческая стабилизация ни в коей мере не предполагает в Европе полную конвергенцию на основе единой соци­ально-политической модели. Старые нации с их языка­ми, социальными структурами и обычаями живы. Чтобы продемонстрировать их устойчивость, мы могли бы проанализировать многообразие способов разрешения конфликтов, партийных систем, типов чередования пра­вительств. Но мы можем также, мысля более глубоко и прямолинейно, остановиться на рассмотрении демогра­фического аспекта.

Что касается рождаемости, все европейские страны завершили переходный период. При этом индексы фертильности остаются разными и колеблются от 1,1 до 1,9 ребенка на одну женщину. Если посмотреть на боль­шие европейские государства, которые в мировом масш­табе стали средними или малыми, то можно установить отношения взаимозависимости между уровнями фертильности и идеологическими традициями.

Соединенное Королевство и Франция отличаются уме­ренно высокими индексами фертильности: соответствен­но 1,7 и 1,9 ребенка на одну женщину, что близко к порогу воспроизводства поколений и к индексу в 1,8, который наблюдается среди «белого европейского населения» Со­единенных Штатов ( Из общего национального индекса в 2,1 исключаются испаноговорящие и чернокожие жители) . По уровню рождаемости три ста­рые либеральные демократии остаются близкими друг другу. В других странах индексы значительно ниже: и Германии и Италии -1,3, в Испании - 1,2. И это именно те страны, в которых зародились на фазе перехода в первой половине XX века диктаторские режимы. Такая ситу­ация с индексами, может быть, не является случайной. В век современных противозачаточных средств супруже­ские пары технически - посредством пилюль или стерили­зации оказываются в своего рода социально естественном положении бесплодия. Раньше надо было бороться с при­родой и решать не иметь слишком много детей, а сегодня надо решать, рожать ли одного или нескольких детей. В странах индивидуалистских традиций — Америке, Англии, Франции - этот вопрос решается легче. А у народов, про­живающих в зонах более авторитарных традиций, в воп­росах демографии продолжает действовать более пассивная концепция существования. И там труднее принять теперь уже позитивное решение по вопросам рождаемости.

Такое объяснение подсказывает нам, что глубокие мен­тальные различия между народами, в частности между французами и немцами, сохраняются. Это различие тем­пераментов не мешает функционированию обоих режи­мов на основе соблюдения демократических правил игры, пусть даже альтернативное чередование правительств в Германии остается явлением редким, тогда как во Фран­ции никакому политическому лагерю, исключая случай­ность, не удается победить на двух выборах подряд.

Европейские народы сегодня живут так, что было бы более реалистичным и, возможно, более вдохновляющим говорить, вопреки наличию общих институтов, единой валюты и тесных технологических связей, об объединен­ных нациях Европы.

Перейдем на планетарный уровень и порассуждаем в очень общем историческом плане, вооружившись лишь нашим здравым смыслом, не утруждая себя ссылками на философов и политологов. Почему не предположить, что достигший всеобщей грамотности, стационарного демографического состояния мир вступил на путь мир­ной жизни и таким образом недавняя история Европы могла бы стать историей всей планеты? Почему нельзя представить себе, что все государства ведут себя мирно, по­свящая все силы своему духовному и материальному раз­витию? Почему не представить себе мир, вступающий на избранный Соединенными Штатами, Западной Европой и Японией после Второй мировой войны путь? Это стало бы своего рода торжеством доктрины объединенных наций.

Возможно, такой мир - только мечта. Но что верно, так это то, что, если бы он появился, он обрел бы свою законченную политическую форму в триумфе Органи­зации Объединенных Наций и не предложил бы Соеди­ненным Штатам никакой особой роли. Америке тогда предложили бы вновь стать такой же либеральной и де­мократической страной, как и все другие, демобилизовать свои вооруженные силы, выйти в заслуженную стратеги­ческую отставку, будучи окруженной горячей симпатией всей благодарной планеты.

Такая история, однако, написана не будет. Мы не знаем еще, является ли универсализация либеральной демокра­тии и мира неизбежным историческим процессом. Но мы уже знаем, что такой мир был бы угрозой для Америки. Будучи экономически зависимой, она нуждается в суще­ствовании на определенном уровне беспорядка и неус­тойчивости, чтобы оправдывать свое политико-военное присутствие в Старом Свете.

Возврат к стратегическому реализму: Россия и мир

Закончим тем, с чего начали: страной, поворот которой к демократии придал смысл первой посылке Фукуямы, - Россией, способной (до ее идеологического краха) угрожать в силу своей географической, демографической и военной массы любой стране планеты. Советская военная экспан­сия представляла главную проблему для демократий и сама по себе оправдывала роль Соединенных Штатов в качестве защитника свободного мира. Крушение коммунизма может в среднесрочной перспективе привести к созданию в России либеральной демократии. Но если либеральная демократия по природе своей не может совершать агрес­сию против другой демократии, то только одной такой трансформации России было бы в основном достаточно, чтобы превратить всю планету в мирное пространство. Если Россия станет однажды добродушным гигантом, то европейцы и японцы смогут обходиться без Соединенных Штатов. Смелая и болезненная для Америки гипотеза, которая сама уже не может обходиться без двух экономи­чески и финансово эффективных полюсов триады.

Продолжим наши рассуждения. Если в Старом Свете устанавливается мир, если он больше не нуждается в Со­единенных Штатах и если последние стали экономическим хищником, представляющим угрозу, тогда и роль России кардинально меняется. Ничто не мешает a priori пред­ставить Россию страной либеральной, демократической, защищающей, в свою очередь, планету от Америки, стре­мящейся закрепить свой имперский статус.

Я детально проанализирую экономическую ситуацию и стратегическую роль России несколько ниже. А на этой предварительной стадии следует, тем не менее, напом­нить, что, несмотря на военное ослабление, Россия оста­ется единственной страной, ядерный арсенал которой может служить преградой для военного всемогущества Соединенных Штатов. По соглашению о сокращении ядерных вооружений, заключенному Джорджем У. Бушем и Владимиром Путиным в мае 2002 года, у той и другой стороны сохраняется примерно по 2 тыс. ядерных зарядов. То есть сохраняется все то же равновесие страха.

Если отношения между Америкой и миром полностью меняются и защита превращается в виртуальную агрес­сию, то отношения России с миром также кардинально изменяются, происходит переход от агрессии к виртуальной его защите. В такой модели единственным неизменным элементом в конечном итоге остается антагонистический характер российско-американских отношений.