"Если крикнет рать святая. " - Глава4.

Впервые есенинскую "Песнь о собаке" я прочитал незадолго до войны, в 1940 году, будучи учеником восьмого класса. И этому чтению предшествовал такой случай. Жили мы - отец, мать и я - в небольшом домишке на пятой дачной просеке под городом Куйбышевом. Неподалеку от нас, за забором, находился дом отдыха, где сторожем был низенький и сухонький дядя Гриша. В ночную пору он ходил мелкими шагами по лесным аллеям с двумя-тремя собаками, которых подкармливали повара из столовой, а иногда и наша семья. Как-то под вечер мать, процеживая козье молоко, сказала: - Наверно, Григорий щенят топит: уж больно Динка в сарае воет. Отец ничего не ответил, а я со всех ног бросился к забору. То, что удалось разглядеть в щели между досками, навсегда врезалось в мое сознание. Спустя месяца три после этого случая, уже зимой, один мой старший товарищ по клубному драмкружку сунул мне в руки какую-то затасканную книжку и шепнул: - Читай. Я бездумно листал замусоленные листки и вдруг увидел слова: "Песнь о собаке". Меня поразило заглавие стихотворения. Я знал в отрывках или слышал по пересказам "Песнь о Гайавате", "Песнь о Сиде", "Песнь о Нибелунгах", "Песнь о Роланде". Слово "песнь" у меня соотносилось с чем-то возвышенным, таинственно торжественным. А тут - "Песнь о собаке"! Я прочитал стихотворение, потом еще, и у меня сжалось горло. Такое прежде было только один раз: после чтения рассказа Мамина-Сибиряка "Зимовье на Студеной". Там - гибель доброго старика, его верного друга Музгарки; здесь - семерых щенят и большое горе матери. Как я ненавидел этого "хмурого" хозяина, а заодно с ним и нашего соседа дядю Гришу с его жилистыми, сухими руками. Чуть позже я пытался разгадать тайну воздействия есенинских строк.

Утром в ржаном закуте, Где златятся рогожи в ряд, Семерых ощенила сука, Рыжих семерых щенят.

Ну, что тут особенного, рассуждал я. А "в закуте - сука" и на рифму мало похоже. Глупец! Эта "небрежная" рифма в атмосфере т_а_к_о_г_о стихотворения куда драгоценнее рифмы самой звучной, ибо несет в себе точность смысловую, жизненную. Вряд ли потребовались бы большие усилия, чтобы зарифмовать первую и третью строки "поскладнее". Но автор не пошел на это, предпочел смысл форме, и чутье не подвело его. До сих пор, когда перечитываю "Песнь о собаке", у меня замирает сердце и я не перестаю восхищаться мастерством поэта. Утро, "златятся" (от первых лучей солнца?) рогожи в ржаном закуте - тишина, спокойствие, торжественность ("златятся"!). Начало нового дня - начало новых жизней - "рыжих семерых щенят". Вроде бы ничто не предвещает беды. Но какая-то тревожная нота все-таки привносится этими ж-з-с-щ, каким-то холодом веет от этих у-р-ы: неспроста они так определенно звучат в каждой строке первой строфы:

До вечера она их ласкала, Причесывая языком, И струился снежок подталый Под теплым ее животом.

"Ласкала, причесывая языком. " Не прилизывая, не приглаживая - причесывая. Не обсушивала - прихорашивала. А как мягко, любовно: "Струился снежок подталый. " Не снег - снежок: намело его в закут совсем немного. Снег там, за стенкой, во дворе, на улице. "А вечером. " Уже первые слова строфы рождают беспокойство, тревогу. До вечера все было хорошо, а вот вечером. Что-то должно случиться! Ведь недобрые дела чаще всего совершаются тайком, украдкой, под покровом темноты - вечером, ночью.

А вечером, когда куры Обсиживают шесток, Вышел хозяин хмурый, Семерых всех поклал в мешок.

"Хозяин хмурый. " Вообще он - недобрый человек? Или хмур оттого, что обстоятельства заставляют его причинить зло собаке и щенятам? ("Не всяк знает, кто часом лих", - есть русская поговорка.) Скорее всего - дело в обстоятельствах. Вспомним, с каким чувством расставался со своей любимицей тургеневский глухонемой дворник: "Наконец Герасим выпрямился поспешно, с к_а_к_и_м-т_о б_о_л_е_з_н_е_н_н_ы_м о_з_л_о_б_л_е_н_и_е_м н_а л_и_ц_е, опутал веревкой взятые им кирпичи, приделал петлю, надел ее на шею Муму, поднял ее над рекой, в последний раз посмотрел на нее. " (Подчеркнуто мною. - С. К.) Герасим озлоблен на сумасбродную старуху-помещицу и ее туповатого дворецкого: гибель Муму на их совести. Можно думать, что и хозяин в есенинском стихотворении вынужден творить зло вопреки своему чувству к щенятам. И потому он "хмурый". И потому хочет скорее завершить черное дело: "Семерых всех поклал в мешок". Стих как бы передает резкие, торопливые, нервные движения человека (в отличие от последних строк во всех других строфах - здесь четыре ударения вместо трех). "Поклал. " Живых, маленьких, согретых телом матери, не положил - поклал, как чурки, в мешок. И понес его быстро, не останавливаясь.

По сугробам она бежала, Поспевая за ним бежать.

Хозяин шел широким шагом (собака "бежала"!) к речке или озеру, еще не затянутым льдом; по сугробам шел туда, куда за водой не ходят, к отдаленному, скрытому от людских глаз месту. Сам драматический момент гибели щенят поэт оставил за пределами стихотворения. Трагедия передана одной выразительной деталью:

И так долго, долго дрожала Воды незамерзшей гладь.

Это как бы внутренним взором видит автор. Но может видеть и собака. А возможно, хозяин не торопился уйти от места, где ему пришлось, как говорили в старину, взять грех на душу? Ведь и тургеневский Герасим после гибели Муму смотрел, как "далеко назади к берегу разбегались какие-то широкие круги". Домой человек шел, наверно, медленно, тяжело. И собака "чуть плелась обратно, слизывая пот с боков". Пот от бега за хозяином - еще т_о_г_д_а, по сугробам. Или от переживаний, от потрясения?

А когда чуть плелась обратно, Слизывая пот с боков, Показался ей месяц над хатой Одним из ее щенков.

Безмерно горе матери. Ее думы - о щенятах. Неужели их больше нет и она никогда ни одного из них не увидит, не приласкает? А что желтеет там, над хатой? Наверно, бегут легкие облачка, а чудится ей - бежит месяц как живой.

В синюю высь звонко Глядела она, скуля, А месяц скользил тонкий И скрылся за холм в полях.

Синяя высь - как синяя вода. И синяя высь - пустая, холодная, недобрая. На нее можно лаять пронзительно, звонко. Но сейчас собака смотрит "звонко". Надежда как бы "озвучила" взгляд. Но вот и месяц тонкий (как щенок - маленький) ускользнул, скрылся с ее глаз навсегда. Последняя надежда исчезла.

И глухо, как от подачки, Когда бросят ей камень в смех, Покатились глаза собачьи Золотыми звездами в снег.

Горе от потери щенят, обида за обман (месяц - не щенок) сломили ее. Была надежда - глядела "звонко". Теперь - конец. И "глухо. покатились глаза собачьи". Не слезы - глаза. "Покатились. золотыми звездами". Золотое, захлестнутое любовью к детям сердце матери. У нее и глаза и слезы золотые. Самые чистые, благородные, священные. В начале: "Струился снежок подталый. " В конце: "Золотыми звездами в снег". Видите, как они покатились и упали: "Зо-ло-ты-ми звез-да-ми в снег". Последние два слова - как удар, как последний вскрик. Все. Стихотворение закончилось. Конечно, тогда, до войны, при первом чтении "Песни о собаке" тонкостей ее я не уловил. Но на всю жизнь осталось в сердце щемящее чувство жалости к живым рыжим комочкам - щенятам и затаенное восхищение материнской любовью, верностью долгу. И ненависть к бессердечию, черствости, жестокости. . Когда вскоре после т_о_г_о случая встретил сторожа дядю Гришу, то, вероятно, я с таким презрением посмотрел на него, что он остановился и, взяв меня за плечо, проговорил: - Постой-ка. Ты чего зверенышем глядишь? Уж не из-за щенят ли? - Хотя бы, - огрызнулся я. - Сладили. - Это ты, парень, зря, - вздохнул он. - Приказ поступил от начальства дома отдыха: собак, мол, много развелось, прими меры, Григорий. Вот ведь как дело было. А сам я бы ни-ни. Хватило бы места. Поверь старику. Я поверил, и у нас с дядей Гришей установились добрые отношения. Он оказался заядлым книгочеем, но уважал только прозу. Однажды он рассказал, что видел живого Горького ("Максимыча" - по его словам). Дядя Гриша жил в Нижнем Новгороде, и писатель приплывал туда на пароходе. - Я ведь почти всего Максимыча прочитал, - с гордостью добавил мой книголюб. - Как же: земляк. Сначала я ему не поверил, но по некоторым деталям убедился, что мой старший друг действительно держал в руках не одну горьковскую книжку. - А его воспоминания о писателях читали? - решил я его подловить. - Воспоминаний не читал, не буду врать, - разводя руками, признался дядя Гриша. Через несколько дней я раздобыл том Горького с силуэтом писателя на внутренней стороне переплета (это было юбилейное издание), и началось чтение вслух. Так перед нами прошли Чехов, Лев Толстой, Андреев, Короленко, настала очередь Есенина. С особой выразительностью прозвучали у меня следующие строки из очерка Горького "Сергей Есенин": "Я попросил его прочитать о собаке, у которой отняли и бросили в реку семерых щенят. - Если вы не устали. - Я не устаю от стихов, - сказал он и недоверчиво спросил: - А вам нравится о собаке? Я сказал ему, что, на мой взгляд, он первый в русской литературе так умело и с такой искренней любовью пишет о животных. - Да, я очень люблю всякое зверье, - молвил Есенин задумчиво и тихо, а на мой вопрос, знает ли он "Рай животных" Клоделя, не ответил, пощупал голову обеими руками и начал читать "Песнь о собаке". И когда произнес последние строки:

Покатились глаза собачьи Золотыми звездами в снег, -

на его глазах тоже сверкнули слезы". Тут дядя Гриша положил руку на книгу и сказал: - Постой, парень. "Песнь о собаке" - стих? Услышав ответ, попросил. - Не найдешь эту штуку, а? Хоть и не люблю я стихи, а такой охота узнать. Будь добр, найди. Пришлось сходить к приятелю по драмкружку и переписать стихотворение в тетрадку: книжку Есенина он мне домой не дал. Читая дяде Грише "Песнь о собаке", я думал, он под конец прослезится. Нет, не прослезился, но молча потрепал меня по плечу и ушел к себе, за забор. А под вечер, проходя мимо, я слышал, как он что-то дружелюбно говорил своим ночным помощникам. С тех пор минуло много лет, но "Песнь о собаке" остается для меня одним из дорогих есенинских стихотворений. Да только ли для меня?! В годы второй мировой войны "Песнь о собаке" была спутницей итальянских партизан и не раз звучала у ночных костров, согревавших друзей легендарного земляка Есенина - Федора Полетаева. Душевную тонкость в этом есенинском шедевре высоко ценил Василий Иванович Качалов. "Песнь о собаке", как и стихотворение "Корова", исполнялась им на эстраде особенно часто. Великий артист, вспоминал современник, "читал эти стихи взволнованно и как-то очень бережно, почти интимно". Как-то я произнес "Песнь о собаке" в присутствии моего шестилетнего внука Саши. Прослушав, он подошел ко мне и сказал: - Ты читал, а у меня сердце кровью обливалось.

В любви к природе - березке, заглядевшейся в пруд, к "скирдам солнца в водах лонных", к духовитым дубравам, в доброте к раненой лисице, чей "желтый хвост" упал в метель пожаром, в любви ко всем "братьям нашим меньшим" - исток есенинского чувства родины. И благородное дело делают наши издательства, в том числе "Малыш", выпуская стихи Есенина о природе для школьников. Чудесные семена сеют эти стихи в детских сердцах. Семена доброго чувства к родной земле, к людям.