Б.Брехт."Господин Пунтила и его слуга Матти". Театр им. Маяковского. Режиссер - Миндаугас Карбаускис

Трудно ли смотреть Карбаускиса? Трудно. Но почему бы не предложить свою версию прочтения спектакля? Не дать свою интерпретацию? Не попытаться понять, почему художник сделал так, а не иначе? И мне не важно, прав ли я или нет. Но все, о чем я мучительно и долго будут писать ниже – мною увидено как добросовестным зрителем. Мой «Пунтила» - таков. А каков он на самом деле…

Брехт, конечно, классик. Но почему бы не бросить в него стулом за эту пьесу – за «Господина Пунтилу и его слугу Матти»? Так себе пьеса (хотя, как уверяет режиссер, в Финляндии ее ставят каждый год. В Финляндии ставят, а вот самой Финляндии на карте мирового театра нет. И в российском театре этой «народной комедии» нет. Последняя весьма посредственная постановка шла в театре Советской Армии в начале 70-х.). Но классик на то и классик, что если за постановку даже не лучшей его пьесы берется мастер, вполне себе может получиться отличный спектакль. Только всю дрянь из текста надо вычистить.

История вопроса. От каких «отягощений» и «обременений» надо было спасать пьесу.

13 марта 1940 года заканчивается «незнаменитая» советско-финская («зимняя») война, в которой СССР ставил целью уничтожение независимости Финляндии путем создания марионеточной «Финляндской Демократической Республики» во главе с Отто Куусиненом с дальнейшим присоединением этой ФДР к Советскому Союзу «по просьбам трудящихся». Десятки тысяч жертв, страна в разрухе, но отстоять свое отечество от посягательств страшного «красного Суркаллы» финнам все же удается. Несмотря на огромные жертвы и территориальные потери Финляндии удается сохранить свой суверенитет. А Советский Союз с позором изгоняют из Лиги Наций (аналог нынешней ООН).

А уже в апреле со своим «гаремом» - женой Еленой Вайгель и любовницами Рут Берлау и Маргарет Штеффин туда приезжает 42-летний Бертольт Брехт. С 1933 года, спасаясь от Гитлера, драматург мечется по всей Европе, но фашизм подступает все ближе… А летит «влюбленный Шекспир» на зов своей новой пассии - финской писательницы и богатой помещицы Хеллы Вуолийоки, которая «по совместительству» оказывается и законспирированным агентом советской разведки. В 1943 году ее приговаривают к смертной казни за шпионаж в пользу СССР, но впоследствии благодаря усилиям, скажем так, дипломатии стран-победительниц горе-драматургесса выходит на свободу.

Весь весенне-летний сезон компания проводит на роскошной вилле Хеллы. А в мире все сильнее разгорается Вторая мировая война. Брехт так напишет о 40-м годе:

Это год, о котором говорить будут много,Это год, о котором молчать будут много.Старики видят, как умирают юные,Дураки видят, как умирают умные.Земля не родит больше, а пожирает,С неба падает не дождь, а только железо.

И увлеченный и влюбленный Брехт пишет по материалам Хеллы (в «Пунтиле» это имя получает старшая дочь «красного Сурккалы» - вот так видимо Брехт и выдал финской контрразведке русскую «пианистку») пьесу. «По замыслу Вуолийоки герой развлекательной комедии – пьяница, который с похмелья испытывает раздражение и ненависть ко всем окружающим. Шоферу случайно попалась фотография его дочери, и, плененный ее красотой, он поступает к богачу-отцу на службу» (И.Фрадкин – из комментариев к этой пьесе в собрании сочинений Брехта). Брехт же переносит акцент с любовной интриги на социальную – на взаимоотношения «слуга/господин», и прямо пишет, что «решающим является показ классового антагонизма между Пунтилой и Матти. Роль Матти должна быть так исполнена, чтобы получился необходимый итог, т.е. чтобы духовное превосходство оставалось за ним. Исполнитель роли Пунтилы должен в сценах опьянения остерегаться того, чтобы публика была настолько захвачена его жизненной силой и обаянием, чтобы потерять критическое отношение к нему». И вот как подводит заслуженный итог этому творению немецкого драматурга советский литературовед в штатском: «Брехт разоблачает паразитическую, эксплуататорскую сущность помещика Пунтилы и в его лице помещичьего класса вообще». Такие вот пироги с жареной бородой Карла Маркса и бакенбардами Ленина. В общем, писал эту пьесу Брехт как халтурку, дурачась и играя, и написал настолько плохо, что в том конкурсе, для которого она предназначалась, будущий классик не получил ничего. Пьесу заслуженно прокатили. А так как это был еще и заведомый плагиат, то и напечатал Брехт ее под именем настоящего автора – Хеллы Вуойлиоки. И только потом, когда понял, что единственное, что у него получилось – это бессмертный образ Пунтилы (собственно, это сам Брехт в окружении любовниц, каждую из которых он вывел в этой пьесе), он поставил на титульном листе собственное имя.

Разумеется, ставить это унылое говно социалистического реализма, да еще держа в голове всю эту ахинею с марксистской борьбой классов сейчас нелепо. Но там есть и другие «родовые пятна» времени и язвы коммунистических убеждений Брехта. Речь идет о персонаже, обозначенном в пьесе как «Красный Сурккала». Думаю, написать в 40-м году в Финляндии любую пьесу без заслуженного осуждения «Красной империи зла» было просто невозможно. Кровавый мясник, медведь-душегуб с красной звездочкой на ушанке должен был быть заклеймен и унижен: а нечего было подымать свою вонючую лапу на маленькую, но гордую страну! Конечно, делать это немцу, который не нес ответственности за варварский советский акт агрессии, было трудно, но еще трудней это было делать человеку, сочувствующему коммунистам. А второй персонаж – Атташе. И в результате в пьесе появляются две аллегорические фигуры, осмеивающие коммунистическую экспансию и безответственную дипломатию (в данном случае, западную прежде всего). И эти фигуры-аллегории – Красный Суркалла и Атташе. Атташе – это просто ярчайшая демонстрация убожества, беспринципности, бессовестности и фантастической слепоты всех дипломатических служб западных демократий, в упор невидящих хищнических устремлений Гитлера и его сателлитов. «Хоть плюй в глаза – все божья роса». Ведь, скажем, вся сцена помолвки Евы и Атташе – это просто иллюстрация к политическим процессам в Европе середины-конца 30-х годов, когда одна за другой страны Европы попадали под фашистский аншлюс (Австрия, Чехословакия), а дипломаты всячески делали вид, что ничего не происходит и все остается в рамках приличия.

Вынужден Брехт выгнать из Пунтилы (из Финляндии) и Красного Сурккалу - СССР. Вот показательный обмен репликами:

Пунтила. …Но только Суркалла сам тут не останется. Ему тут тесно…Старшая дочь Суркаллы. Но мы хотим остаться, господин Пунтила.Пунтила. Нет, нет. Суркалла уходит. Его и десять лошадей не удержат…Суркалла уходит вместе с детьми.Пунтила. Ему плевать на имение. У него нет корней. Родина для него – тьфу! Ничто! Вот потому я его и отпустил. Раз он сам этого хочет. Горькая страница в моей жизни.

По-моему здесь все прозрачно. Но как бы не любил «Красный Брехт» советскую власть, ему приходится изгонять своих классовых соратников из имения Пунтилы. Причем, все идеологические коммунистические клише здесь присутствуют: желание коммунистов поработить весь мир («ему тут тесно» и «отправить капиталистов на соляные копи») и отсутствие у «красных» родины. Все строго по тем пропагандистским брошюркам, которыми политруки гнали советских солдат в летних гимнастеркам на неприступную линию Манергейма в трескучие декабрьские морозы. "Рабочие, — читаем мы в "Коммунистическом манифесте", — не имеют отечества. У них нельзя отнять того, чего у них нет". Это общее положение марксизма об отношении рабочего класса к буржуазному отечеству абсолютно правильно. Строй наемного рабства, капиталистической кабалы и гнета не может быть отечеством рабочего класса. Это было сказано 18 лет назад. Верная заветам Ленина и указаниям Сталина, Красная Армия перейдет границы агрессора, раздавит врага мощью своего оружия и вооруженной рукой поможет трудящимся стран-агрессоров свергнуть капиталистическое рабство» («Пропагандист и агитатор РККА» №17, сентябрь 1939 года).

И для чего такая длинная и скучная преамбула? Собственно, лишь для того, чтобы было понятно, почему «Господина Пунтилу» так редко ставят сейчас. Т.е. если его ставить «правильно», строго по тексту, то получится «Мать» Горького с дополнениями из материалов XXVII съезда КПСС.

Три полюса притяжения

А живым этот текст делают три полюса притяжения: Пунтила – постаревший финский Дон-Жуан, богатый «веселый молочник» в долгах и добрый пьяница ефремовской закваски; погруженность происходящего в зеленый клеверный шум белых ночей плодоносящей земли благословенного Тавастланда (невозможно браться за Пунтилу, если не чувствовать всю прелесть, нежность и пахучесть земных и небесных соков, льющихся с полей и небес воспетого Брехтом края); и, наконец, игра сборной команды невест Пунтилы (профсоюза невест Пунтилы), выступающей в высшей женской лиге Финляндии по поцелуям.

Все остальное – менее важно.

Пространство

А теперь забудьте все, что было сказано выше. И вообще умные люди, надеюсь, сразу же стали читать эти заметки именно отсюда.

Первое от чего ты делаешь глубокий вздох, немеешь и обескураженный оседаешь в кресло – декорации, нет, сценография, нет, пространство, нет, мир этой пьесы, этого спектакля, нет, вселенной, прибалтийской вселенной, придуманной Брехтом/Бархиным/Карбаускисом. Пространство (так в программке и очень точно по сути), созданное Сергеем Бархиным в «Господине Пунтиле», - гениально. Масштаб задан – он гоголевский: "и стало видно во все стороны света", он про всю землю, про всех. В симультанной декорации Бархина разом дан весь мир этого спектакля. А он – прибалтийский, да что уж там скрывать – литовский: сосны, дюны, морской берег, песок и янтарь. И хотя всего этого вроде бы нет (за исключением сосен), всё это есть! Свет, сталь, белизна и стекло (сотни бледных – как незагоревшие пляжники-отдыхающие – но изящных бутылок) как раз и создают это ощущение Репино, Комарово, Юрмалы и Куршской косы. Не знаю, отдавал ли Карбаускис себе отчет в том, что он создает литовскую национальную поэму, литовскую Калевалу, литовско-бетховенскую «Оду к радости» - по атмосфере и характеру, но Бархин построил на сцене именно это, что, кстати, и превращает «Пунтилу» не в тяжеловесный социальный спектакль (а сценограф, вдобавок, изъял из этого пространства всю бытовую материальную среду), а в поэму. Поэтому, господа, может это просто спектакль про Литву, про родину, о которой скучает режиссер постановки – Миндаугас Карбаускис? А?

Пунтила Филиппова

Главное, что здесь надо отметить – в спектакле нет двух Пунтил: доброго – пьяного, и злого – трезвого. Пунтила здесь один. Он разный, его то много, то мало, он всякий – и такой, и сякой, но он – один.

Пишут: «Двойственная природа человека… Двоедушие… Лицедейский характер власти… Вечное непонимание слуг и господ…» Это ли играет Михаил Филиппов? И это – тоже. Но это совсем-совсем не главное, побочное, вынужденное.

Лучшие минуты этого спектакля, лучшие выходы героя к публике на авансцену - это совсем другой Пунтила – никакой не двойственный, не двоедушный. В эти моменты перед нами король-солнце, светлый и горячий, вдохновенно-приподнятый, готовый обогреть весь мир и сделать все от него зависящее для блага тех, кто рядом. Мы, честно говоря, вообще в таких категориях перестали воспринимать мир. А Филиппов играет Пана, языческого божка этих мест, древнегреческого бога, всесильного духа – да он и сам дух этих мест, он царь тавастландской природы, бог земледелия и скотоводства – с его любимыми коровами. И, конечно, тоже очень важное: Пунтила - Дионис. Перед нами вовсе не русское пьянство. Это – буйство дионисийства. Но человек – не бог, и Пунтила – не бог, и как же герой Филиппова страдает в минуты «припадков», которые на время лишают его божественного начала, его слитности с миром, его любвеобильности! И хотя из «Пунтилы» Карбаускиса вычищены все зонги Брехта, главный остался: вся роль Михаила Филиппова – это один зонг в защиту человека, его подлинной божественной сущности, его доброты и желания любить. Вот такого человека играет Филиппов. И обращается - ко всем. К каждому сидящему в зале. И эта роль артисту необыкновенно удалась. И это надо обязательно смотреть. Эта роль Михаила Ивановича Филиппова – одна из вершинных в русском драматическом театре.

И, разумеется, вся эта солнечная сторона потому так хорошо видна, что есть и обратная, теневая. А вот тут, как раз, и можно поговорить о лицедейском характере власти. Хотя, опять же, такое определение не совсем подходит к Пунтиле из Ламми на сцене Маяковки. Подразумевается сознательное лицемерие, осознанный цинизм. Но Карбаускис с Филипповым выстраивают совсем другую конструкцию. Здесь самое время понять, а остался ли вообще хоть какой-то социальный пафос в этом спектакле? Конечно, остался! "Социального пафоса" у Карбаускиса хоть отбавляй, но он не политического толка, а сословного, межчеловеческого. Как бы не хотел Пунтила жить в ладу, в мире и дружбе, в любви с Матти, со своими работниками, служанками и «невестами»; как бы не хотел он поженить Матти с Евой; как бы не хотел вырваться из смердящего круга Судьи, Пастора, Адвоката - это, увы, невозможно. При всех благих намерениях. Уж как хочет Пунтила Филиппова/Карбаускиса обнять и обогреть весь мир! Уж как старается - а социальное напряжение даже в его микрокругу только нарастает. "Вот говорю же я, прошу, умоляю - не кладите, а они ложат!" Это спектакль о тех, кто кладет, и о тех, кто ложит. И вместе им не сойтись. Это спектакль о пропасти между людьми. Но не о классовой или политической, а чисто человеческой, связанной с многочисленными предрассудками: сословными, национальными, конфессиональными, даже житейскими. С элементарным разделением на богатых и бедных. И этот антагонизм, увы, вечен. И сколько бы раз Галина Брежнева не выходила бы замуж (в ЗАГСе, с широкой и веселой свадьбой, с медовым месяцем!) за Игоря Кио (Ева за Матти), ровно столько же раз утром она будет находить свой паспорт "чистым", без штампа о замужестве. И поговорить о таких "перегородках", о таких трехметровых "заборах", которые вроде бы не видны - вот же Абрамович рядом с тобой на стадионе, вот же Додин садится за твой столик в Кофемании, вот же Ксения Собчак прогуливается в твоем парке с собачкой, вот же ты даже пьешь с Пунтилой и он выдает за тебе свою дочь и дарит лесопилку в придачу, а вот никогда, никогда вам не стать равными по статусу, по теплоте общения, по возможности простого искреннего разговора. Что и показывает прекрасный финал, искупающий все длинноты спектакля. Пунтила, вознесенный на гору пустых ящиков из-под пунша, взирающий на свой «народ», желающий вместе с ним пить, гулять и веселиться – засыпает. И его храп ставит финальную точку во всех его попытках единения и благодетельствования. Да, Пунтила любит и хочет быть вместе со своим народом - а не получается. И не получится. Причем, на всех уровнях: от высшего до низшего. Хороший вроде бы человек, а терпит фиаско во всем: нет у него контакта ни на уровне семьи (с дочерью Евой), ни на уровне близкого (Матти) и более широкого круга (Судья, Пастор, Адвокат, Атташе), ни на уровне наемных подчиненных, ни на уровне всего народа, нации, человечества. Не получился из Пунтилы Иисус. А так хотелось.

Очень хороший спектакль. Трудный. Но его надо полюбить. Его нельзя смотреть равнодушно!

Продолжение следует. Впереди разговор о Матти, о Еве, о «невестах», о музыке, и о самом Карбаускисе. Переключайтесь – пауза будет большой