ДРЕВНЯЯ КАББАЛИСТИКА КАК ПРЕДЧУВСТВИЕ ГРЯДУЩЕГО МОГУЩЕСТВА СЛОВА.

Элементы языка впитывают в себя успехи познающей мысли и в свою очередь служат исходною точкою для ее последующего развития.

Можем ли мы назвать ограниченные по своему числу звуки нашей речи и соответствующие им письменные значки литературы Ферментами человеческой мысли и науки?

Мне трудно придумать для них более подходящее название.

Как в области Физиологических процессов основную трансформирующую роль играют сравнительно ничтожные и ограни-ченные по численности своих молекул энзимы в роде пепсина, диастаза и выделений различных желез, так и эти немногие значки и звуки перерабатывают незаметно всю нашу общественную и личную жизнь.

Мне неизбежно пришлось ввести в нее кроме астрономических, геофизических и других прологов и эту лингвистическую интермедию, которую я уже не могу назвать вступлением к какому-либо одному из отделов потому, что лингвистиче-ские соображения руководили косвенно моим путем во всех прежних выводах и будут руководить далее. Поговорим прежде всего о началах письменности.

Помните ли вы то время, когда вы еще не умели читать? Помните ли вы, что вы думали тогда о читающих? Представьте себе, я помню!

В моем сознании сохранилось ясно, что искусство чтения я считал тогда безнадежно недостижимым для моей головы. Я помню, какими необыкновенными людьми, прямо волшебниками, я считал тех, кто умеет читать!

Как могут они это делать помимо какой-нибудь таинствен-ной силы? Как возможно, смотря на листок почтовой бумаги, разрисованный какими-то пестрыми узорами и присланный вам в конверте иногда совсем незнакомым человеком, вдруг повторить то, что говорил он, когда разрисовывал этот листок?

Да, мне это казалось истинным волшебством! А так как я знал, что не был волшебником, то был вполне уверен, что никогда в своей жизни я не буду в состоянии прочесть ни одного письма, ни одной книги!

Мря старушка-няня, тоже безграмотная, еще более убеждала меня в необыкновенной трудности чтения, хотя и не сомневалась, что я все одолею.

Научат, научат и тебя! — говорила она мне со слезами огорчения на глазах,

Но как же научат?

Но я скорее умру, чем сумею повторить, что говорил тот, кто писал книгу.

Уж я и сама не знаю как, а только заставят! Долго- долго будут мучить! Вот Ваську на кухне (это был сын повара) уж сколько секли, а он читает пока только те книги, какие его выучили читать, а его старшая сестра Ольга может читать уж и те книги, которые видит первый раз в жизни.

Как же она может, если никогда не видала? Я могу выучиться читать только те книги, какие меня научат читать, а книги, которые увижу в первый раз в жизни, никогда не прочитаю.

Это представление о невозможности чтения никогда невиданных книг без особого чуда держалось у меня вплоть до того времени, когда мать впервые стала учить меня буквам; но и тогда я еще никак не мог понять способа их применения. Да и как, было догадаться? Мне показывали на бумаге отдельные Фигурки.

При виде этой, — говорили мне, — скажи а, при виде Этой — о, и так далее.

Я узнавал, произносил, но все еще не понимал, какое отношение имеют они к чтению.

Если мне скажут, — говорил я, — когда увидишь одну Фигурку, произнеси Коля, когда увидишь другую, скажи Иван, когда увидишь третью, произнеси дом, — это я понял бы. Но как же можно произносить все мысли при виде Фигурок? Ведь мыслям нет числа и нельзя для каждой выдумать свою Фигурку!

Я еще не сознавал, что все Фразы состоят из отдельных слов, а слова из немногих звуков. Для меня, как и для первобытного человека, казалось, что речь, это — особого рода сплошное журчание, подобное журчанию ручейка, но только какое-гто таинственное журчание, которое, проникая в уши, заставляет у слушающего возникать те же мысли, как и у говорящего, пока говорит он. Слова и Фразы казались мне не простым сотрясением воздуха, а таинственными, бестелесными существами, выскакивающими изо рта говорящего и входящими в уши слушающего, чтобы принять там Формы идей и образов.

И вот, когда после долгих, совершенно' бесцельных на мой взгляд, указаний на разные Фигурки меня обучили слогам и, дав какую-то сказку, заставили читать ее по складам, я увидел, что из них выходят целые рассказы.

Убежав после первого же небольшого чтения в наш парк, я там долго сидел, широко раскрыв свои детские глаза, совершенно опьяненный от восторга и изумления.

«Так вот в чем заключается волшебство! — думал я.

Здесь опять являлась загадка, а затем явился и вопрос, почему же Фигурок именно тридцать шесть (я считал по старинной русской азбуке с ижицей). Очевидно, что «тридцать шесть»— Это какое-то магическое, всесоставляющее число.

Когда я думал таким образом, я и не подозревал, что этим я только осуществляю основной принцип всякой эволюции, принцип эмбрионального повторения прежних стадий развития человеческой мысли.

Подобно тому, как мой Физический зародыш в матери повторил весь цикл развития своих предков, начиная с двух маленьких микробов, слившихся друг с другом, затем прошел через стадию первичных животных, имел временные жабры, как рыба, был неотличим от зародыша обезьяны и, наконец, обратился в человека, — так точно и мое душевное настроение после изучения азбуки было лишь кратковременным повторением настроения, охватывавшего все человечество в те века, когда Фонетическая азбука была еще последним словом знания. Я и не подозревал, что, удивляясь, почему волшебных значков именно тридцать шесть, и считая это число каким-то всеобъемлю-щим в мире идей, я стоял, не ведая того, на пороге древней мистической каббалистики, роскошно выросшей около полутора тысяч лет тому назад на почве того же самого изумления перед всемогуществом этих «тридцати шести».

Припомним, что людей, знающих несколько языков, тогда почти не было даже среди первоклассных ученых, которые, по широте своего горизонта и уровню знаний, не превосходили современного грамотея-крестьянина.

Свой язык они искренно считали единственно внятным, а остальных людей называли «народами с речью глухою, невнятною» (как выразился один из библейских пророков—Исайя 33, 19).

Они даже и вообразить не могли, чтоб предметы можно было так же легко узнавать и по другим названиям, а не только на их языке.

Образованнейшие люди древности, если и научались какому- либо иностранному языку, то, невидимому, никогда не усваивали его настолько, чтоб думать на нем и, таким образом, убедиться в его равноправности со своим. Вот почему каждый и считал тогда свой язык единственно правильным.

Когда я, переодевшись в Фабричный костюм, шел раз с посохом и сумкой из Курска в Воронеж изучать настроение местного крестьянства, — все, у кого я просил позволения переночевать, сейчас же узнавали, что я из северной России.

Почему? — спрашивал я.

Потому, что ты говоришь не чисто, — стереотипно отвечали мне они.

Их собственное прирожденное, давно привычное наречие одно казалось им чистым языком, а остальные русские наречия уже порчеными, а иностранные — окончательно испорченными, так что их можно понимать только, переводя предварительно на свой язык, да и то не особенно хорошо. И это был отголосок того же отношения, какое было всеобщим в древности, когда наши предки называли себя словяне или словаки (т.-е. обладающие даром слова), а иностранцев называли немцами (т.-е. немыми).

Вот почему имя предмета, произносимого на родном языке, представлялось древнему ученому не случайной комбинацией звуков, составленной путем звукоподражания (в роде слов: шипение, чири-канье, сбгес-танье) или выработанной другими искусственными приемами, а как бы неотъемлемой, естественной тенью, бросаемой от себя предметом и находящейся с ним в такой же закономерной связи, как и солнечная тень с телом идущего человека.

Понятно, что при таком детском представлении сейчас же пришло в голову, что свойства предметов (феноменов) можно изучать по их именам (номенам).

Как слово, произнесенное человеком, проникнув в наши уши, творит в нашей голове бестелесные образы предметов и явлений, так произнесенное богом, как высшим существом, оно творит предметы. Оно дитя бога. С этой точки зрения казалось понятным, что язык, особенно близкий к «настоящему», «божественному», творит в нашем уме более яркие образы.

«Но какой же другой, кроме языка моего собственного народа, — думал древний мыслитель, — лучше делает это? Значит, изучая свойства слов моего языка, я могу познать по ним скрытые от нас свойства самих предметов. Слова же моего языка слагаются из волшебных букв азбуки, которая впервые была открыта самим богом-Громовержцем тому, кто первый оказался ее достоин, и передается от него теперь под великим секретом от учителей к ученикам, как первая ступень посвящения их в оккультные знания, приводящие в конце концов к всеведению и всемогуществу !» .

И вы видите сами, что такое посвящение после ряда кажущихся бессмысленными упражнений, в роде произнесения о при виде одной написанной Фигурки, произнесения и при виде другой, действительно, приводило к тому, что, получив в руки кусок древесной коры или папируса, «посвященный в тайну» узнавал мысли того, кто ранее держал в руке этот «каббалистически разрисованный кусок», а при взгляде на придорожный столб с такими же «каббалистическими знаками» узнавал, никого не спрашивая, направление дороги, куда ему итти.

Все это, конечно, казалось волшебством для всех непосвященных, и люди, умеющие читать, казались им находящимися в непосредственных сношениях с богами.

Ученик, прошедший эту первую ступень познания не в самом детстве как вы, — вероятно, уже не помнящие своих первых ощущений, или не имевшие их совсем по причине незрелости вашего тогдашнего детского ума, — а большею частью достигнув совершеннолетия, ясно сознавал, что это «посвящение его в маги и волшебники» было не одной простой Формальностью.

«Значит вот почему—приходило ему в голову — «Рим — столица мира!». Эта тайна — думал он — открыта мне опять теми же волшебными значками алфавита».

Читая слово «нос» в таком же обратном порядке, он получал «сои» и восклицал:

И тут тайна! Вот почему при сне храпят носом!

Взяв слово «пуп», он убеждался, что, как его ни читай, он останется пупом, и восклицал:

Значит это обозначает, что он — центр тела! Подобно тому, как в окружности, куда по ней ни двинься, не уйдешь от ее центра, так и здесь, откуда ни читай, смысл слова не изменяется!

Слишком еще наивный, чтобы понять независимость сложения слов из их букв от сложения обозначаемых ими предметов из их элементов, он начинал искать и целые Фразы в таком же роде. Увидав, например, что Фраза: уведи у вора корову и деву — и при обратном чтении остается та же самая, первобытный мыслитель легко сделал бы вывод, что если бы кому- нибудь удалось увести у вора их обеих, то он получил бы великое счастье.

Валерий Брюсов написал в этом роде даже целое стихо- творение-оборотень о луне:

Я око покоя, Я дали ладья. и т. д.

Его можно читать и слева направо, и справа налево.

Конечно, читатель сам понимает, что я, желая ввести его в логику первобытного грамотея, здесь употребил только наглядный способ, т.-е. попросту пародировал метод. Будучи греком или евреем, неведомый отец первобытной каббалистики проде-лывал все это на своем родном языке и приходил к аналогичным выводам. И все эти выводы казались его наивному, восторженному уму откровениями, и он посвящал в них своих учеников, а те, изумленные, в свою очередь старались продолжать это дело. Возникла делая лже-наука—палиндроматика— отыскивающая Фразы, имеющие смысл при чтении их и взад, и вперед. Характерным остатком ее служила греческая надпись на куполе храма св. СОФИИ в Константинополе: «ниспон аномема ме монан опсин», т.-е.: «омывайте грехи, не одно лидо». Таковы же и латинские слова, будто бы произнесенные дьяволом и заключающие в себе бесовский смысл: «Signa te, signa, temere me tangis et angis!», т.-е.: «Обозначь себя, обозначь (крестом)! Дерзко прикасаешься ко мне и душишь!».

Течение человеческой мысли, восхищенной найденным ею алфавитом, сразу направилось, таким образом, на ложный путь, и она немедленно заблудилась в дебрях и топях, в которые невольно попала, не зная еще настоящей дороги и не имея для нее никакого компаса, никаких указаний. Понятно, что, не избродив вдоль и поперек этих дебрей, без находки в них чего-либо плодотворного, кроме блуждающих огоньков в случайных созвучиях слов, древняя наука не могла уже вернуться к исходной точке и пойти, наконец, по правильной дороге Фактического научного исследования жизни и природы.

Только в новый период истории она бросила эту бесплодную диалектику, и самое название каббала приняло зловещий смысл такой науки, в которой закабалишь себя, т.-е. погубишь безвозвратно свою свободу действий, если вздумаешь в нее углубиться.. .

И от нее, действительно, стали бежать, как от западни.

Но мы, огражденные в настоящее время от опасности увяз-нуть в старинных трясинах, высушенных уже всемогуществом современного реального знания, можем безопасно возвратиться и в эту древнюю, высохшую трясину, исследовать научно ее дно и понять ее первоначальную заманчивость для неопытных умов средневековья.

«СеФер-Иецира», или алфавит как «шифр творения».

Когда хотят, чтобы никто кроме посвященных не мог понять содержание писем, обыкновенно прибегают к зашифровке их, т.-е. к изображению слов условными знаками. . Так и по наивной догадке древних ученых, еще полных восторга и энтузиазма перед найденной ими возможностью на всяком отдалении узнавать мысли друг друга посредством немногих значков, алфавит мог казаться шифром для открытия тайных законов всего мироздания.

Но какой же алфавит был для этого самый лучший? Гре-ческий, египетский, еврейский?

Каббала — наука специально еврейская, а потому, на основании только-что сказанного нами, в основу исследования законов вселенной — в ней положена была еврейская азбука, как данная самим богом его избранному народу при создании первого человека. Посмотрим же, к чему она привела.

Читая древние еврейские книги по каббале, мы там находим, прежде всего, апологию числа двадцать два.

Почему это? — Очень просто! Еврейская азбука заключает в себе двадцать две буквы, в ней двадцать два волшебника, слагающие все еврейские слова, и вот как восторженно описывает их неизвестный автор (по еврейским предапиям сам праотец Авраам) в своей книге «СеФер Исцира», т.-е. «ШИФР Творения».

«Двадцать две буквы,—говорит он, — это Фундаменты. Три из них матери, семь — двойные и двенадцать — простые.

Три матери — это А, М, Ш.

Основное свойство буквы А — правота, буквы Ш — виновность и буквы М — закон, устанавливающий между ними равновесие. А, М, Ш! Буква М — немая, Ш — шипящая, и А — воздух по средине между ними!» (Гл. II, l).

Зная еврейский язык, вы легко заметите, что все это выведено потому, что с буквы М начинались еврейские слова: закон и вода (немая стихия), буква Ш составляла основной звук в словах: вина и огонь (который был в то же время и шипящей стихией), а буква А была первой в словах: правда и воздух (который считался средней стихией между огнем и водой). Сообразно с этим тройственным принципом, господствовавшим в средние века, и все буквы еврейской азбуки были неправильно разделены только на три группы — немые, шипящие и средние, подгоняя их под тройственное число, которому придавали основное значение для всего существующего в мире.

«Двадцать две буквы, это — основания! — продолжает дальше Сеч>ер Иецира.—Бог начертал их, выбил их, сделал их сочетания и перестановки, взвесил их и создал пми все созданное и обусловил все имеющее быть созданным» (потому, что все сочетания букв, не дающие осмысленных слов, считались названиями еще не сотворенных предметов).

«Двадцать две буквы, это — основания! — повторяет автор снова и снова, как бы желая запечатлеть это в голове читателя. — Бог установил их на небесной СФере наподобие стеньг в 231 перестановке (22 6уквы по две вместе дают 23>! перестановку). Сфера же вращается вперед и обратно». «Как же бог их взвесил и сделал из них сочетания и перестановки^ Одну букву со всеми и все с одной! Две со всеми и все с двумя! И гак далее, и так далее! И оказывается 231 ряд! Следовательно, все созданное и вся наша речь произошли одинаковым образом.

«Бог создал нечто из хаоса, он из ничего сделал нечто и вырубил большие столбы из необъятного небесного свода, и вот Этому символ: одна буква со всеми и все с одной! Он осмотрел, перемешал и создал все созданные предметы и все их названия одним и тем же способом, и знак этому: двадцать два предмета в одном (человеческом) теле (число костей и внутренностей считалось тогда тоже не по наблюдению фактов, а определялось гадательным способом по числу букв еврейского алфавита, что,, конечно, нимало не соответствует действительности)».

«Три буквы-матери А, М, Ш! —продолжает далее эта каббалистическая книга, — великая тайна, чудная, сокровенная и запечатанная шестью печатями. Из этих букв вышли воздух, вода и огонь; от них произошли отцы, а от отцов дети!»

«Три буквы-матери А, М, Ш! Бог их начертал, выбил, сделал из них сочетания и перестановки, взвесил и создал ими три матери мира, три матери года и три матери мужского' и женского тела». «Три матери мира — воздух, вода и огонь, они соответствуют -буквам А, М и Ш! Небо создано из огня, земля из воды,