Последняя из «Молодой Гвардии»

Инна Макарова: «Фадеев застрелился из-за того, что в своём романе заклеймил достойных людей как предателей? Неправда! Думаю, причина другая: когда он увидел весь ужас того, что творилось, его идеалы разрушились»

За 70-летнюю карьеру народная артистка СССР Инна Макарова снялась «всего» в пятидесяти двух картинах. Зато каких! «Молодая гвардия», «Дело Румянцева», «Высота», «Дорогой мой человек», «Девчата»… Эти шедевры – без преувеличения – воспитали сразу несколько поколений. Это сейчас звания «лауреат Сталинской премии», «народная артистка СССР» звучат несколько туманно. Уже нет большинства её блистательных партнёров – Сергея Гурзо, Николая Рыбникова, Георгия Юматова, Василия Шукшина, Евгения Леонова…

А раньше таких актёров – народных любимцев – просто обожали. Их появление на улице останавливало движение, они собирали стадионы, получали письма со всей страны (даже была такая мера измерения писем поклонников – «мешками»), созданные ими образы – спасали, вдохновляли своим примером на трудовые и военные подвиги, были у всех на устах. И Инна Макарова однозначно – одна из самых ярких звёзд той советской эпохи.

…Этим летом она «тихо» отметила девяностолетие. По собственному признанию, «в кругу родных, близких – в абсолютно творческой атмосфере». Родня – это дочь Наталья Бондарчук – знаменитая актриса и режиссёр, внук Иван Бурляев – известный композитор… «Раньше-то мы в дни рождений то с Нонной Мордюковой, то с Лялей Шагаловой или Славой Тихоновым перезванивались, а сейчас уже нет в живых никого. Одна я из той герасимовской «Молодой гвардии» осталась…»

Танкисты с обожжёнными лицами кричали мне: «Не уходи!»

– Инна Владимировна, согласитесь, строчка из вашей биографии звучит очень романтично: «Я родилась в Тайге»…

– Так оно и есть. Только не в самой тайге, а в посёлке Тайга Кемеровской области. Суровые сибирские края, но для меня родные. В детстве и юности я очень любила бегать по таёжным тропам. Убегала далеко-далеко.

– Эти края знамениты золотыми приисками, а значит, там полно всевозможных авантюристов, беглых уголовников, да и волки с медведями… Разве не было страшно?

– Я ничего не боялась. Моя мама была журналисткой, часто брала меня с собой в поездки, командировки, и мы по дороге в какой-нибудь посёлок или тот же прииск, бывало, ночевали в лесу. В бескрайней тайге – вдвоём! Разводили кос-

тёр, стелили сосновые ветки на холодную землю и спали спокойно… Помню, лет в семь я с корзинкой пошла по тропинке гулять, загляделась на лесные красоты, а навстречу – медведь. Вдруг вижу: стоит на четырёх лапах огромный зверь и в упор смотрит на меня. А я на него… Почти нос к носу! Принюхался, видимо, ничего вкусного не учуял, повернулся и медленно побежал в сторону чащи. Причём никакого страха у меня в тот момент не было. Нет, я была совсем не рафинадным ребёнком! Может, потому и сбылась моя мечта стать артисткой, что я закалённая сибирячка.

– Родители рассказывали, как ваша семья оказалась «во глубине сибирских руд»? Кто были дедушки, бабушки?

– Знаю, что папины родители – переселенцы из Вятской губернии. Дедушка, Степан Родионович, всю жизнь мастерил гармони, и мастер был знаменитый, за его гармонями приезжали отовсюду. А мамин отец был ссыльный поляк-католик Ван Людвиг Арман. Чтобы жениться на моей бабушке, переселенке из-под Бронниц, он принял православие с именем Иван Михайлович Герман, и с тех пор все его звали Иваном. Бабушка Ирина Самсоновна Варакина была неграмотная, но интеллигентная. Вот такая моя родословная. Но у меня же и родители были героические.

– Папа – Владимир Степанович Макаров – был писателем. Публиковал стихи, поэмы. В Союз писателей вступил в 1934 году, до сих пор с гордостью храню его писательский билет с факсимиле Максима Горького. Но это не все – мой отец был обладателем потрясающего голоса, работал диктором в Новосибирском радиокомитете. Спустя много лет я однажды встретила Юрия Левитана и спросила, знал ли он Владимира Степановича Макарова. «Ещё бы! У него был уникальный тембр», – ответил мне Левитан. Из Сибири папу хотели пригласить работать на радио в Москву, но не успели. К несчастью, он очень рано ушёл из жизни – в 34 года. Поехал создавать радиокомитет в Улан-Удэ, и какая-то строительная крошка попала ему в лёгкие, начался абсцесс. Спасти его не смогли – в то время не было антибиотиков

А мама – Анна Ивановна Герман – до войны окончила Литинститут, работала литературным редактором и собкором, во время войны была фронтовым корреспондентом. Так что, когда я сказала ей о своём желании стать артисткой, мама не возражала. Она же литератор, журналист, образованный человек, понимающий, какая это замечательная профессия.

– А в каком возрасте у вас появилось такое желание?

– Сколько себя помню, мечтала о сцене! Лет в шесть я уже давала концерты прямо на крыльце дедушкиного дома. В «программе» были стихотворения, затем я танцевала матросский танец «Яблочко» и объявляла следующий номер – «Балет с пением». Что это такое, я толком не знала, но импровизировала. (Смеётся.) Я же была очень весёлая, озорная – энергия так и била ключом. А когда в Доме художественного воспитания детей открылся драматический кружок, я сразу в него записалась. Это было такое счастье – бежать вечером по морозу в нашу студию. Я надевала валенки, ушанку, поверх неё бабушка накидывала свою огромную шаль, оставляя только маленькую щёлочку для глаз. А под шалью на груди – книжка и тетрадка с ролью. И невозможно было пропустить ни одной репетиции. Мне казалось, что пропущу самое главное в жизни.

– Взрослые сразу заметили ваш талант?

– Мне кажется, да. Однажды я своей ролью всех просто «убила»! Перед каким-то ответственным театральным смотром мне доверили сыграть девчонку Паньку в пьесе «Кухаркины дети». Почему-то я решила: раз смотр такой важный и мы очень волнуемся, то надо выпить валерьянки – для храбрости. Мы с девочками тайно забрались в буфетный закуток. Имея смутное представление о том, как пьют валерьянку, я на всякий случай хлебнула четверть стакана – чтобы лучше подействовала. Очень подозрительно приглядывалась, почти принюхивалась к нам буфетчица, когда мы с большим достоинством проходили мимо неё. Но ни о каком успокоении и речи быть не могло. Наоборот, я ошалела – и на спектакле с таким самозабвением и грохотом била по ходу действия посуду, что после этого показа в школе за мной прочно утвердилось – «артистка»!

– Когда началась Великая Отечественная, вам не было 15. Что больше всего запомнилось?

– Самое большое потрясение, что вместе со взрослыми в первые дни войны ушли выпускники нашей школы, ребята из нашей студии. Ушли и не вернулись… До сих пор перед глазами, как мы ездили со спектаклями по госпиталям, выступали перед ранеными. Как они нас ждали! Бывало, их увозили на каталке из палаты, а они так мне в глаза влюблённо смотрели… Прямо аж мурашки по коже! А ещё никогда не забуду «Тартюфа», где я играла Дорину. В зале – танкисты с обож-

жёнными лицами, забинтованные так, что под повязками только одни юные глаза горят. Но как они нам аплодировали! Кричали мне: «Не уходи!»

– Война не повлияла на вашу мечту стать актрисой?

– В какой-то степени даже наоборот. Новосибирск, где тогда жила наша семья, – традиционно очень театральный город, а во время войны и подавно – туда из Ленинграда были эвакуированы Александринский театр, ТЮЗ, филармония. Вот представьте себе: на наши репетиции в драмкружке приходили народные артисты и выдающиеся мастера сцены Екатерина Павловна Корчагина-Александровская, Юрий Михайлович Юрьев, Николай Константинович Симонов. Кстати, именно Николай Константинович первый посоветовал мне поступать в театральный. И он не просто, а довольно настойчиво это сказал. Заметил, что для меня играть – это было всё. Во многом поэтому летом 1943 года я решилась ехать в Алма-Ату, где в то время находился в эвакуации ВГИК.

– Не страшно было ехать так далеко от дома? А вдруг впустую?

– Нет, не боялась ни капельки. Быстро собрала чемоданчик с самым необходимым, и – на поезд. Верила, что моё. Так все и получилось – меня прослушали и приняли практически сразу. А вскоре ВГИК вернулся в Москву.

Инна Макарова и Алексей Баталов в фильме Иосифа Хейфица «Дорогой мой человек», 1958

Когда во ВГИКе вслух читали «Молодую гвардию», тишина стояла гробовая