Капеля: первая и последняя встречи

Первый раз я увидел Владимира Феофановича Капелько весной 1986 года. Я был тогда начинающим сотрудником лаборатории археологии Красноярского пединститута, сидел в подвале “камералки” и осваивал азы оформления археологической документации. Незаметно появилась долговязая, несколько нескладная фигура в потрепанном пальтишке.

Сила притяжения

ВЗБАЛМОШНАЯ шапка волос на голове и бодро вскинутый колышек бороды явно контрастировали со свернутыми внутрь плечами и глубоко спрятанными в карманах руками. Где-то под мохнатыми бровями прятались очки. Я еще мало кого знал из местной публики, которая в течение дня мобильно менялась: студенты, преподаватели, всевозможные гости, и поэтому не придал особого значения очередному посетителю. Привлекло другое. Как шелест листьев при первых ударах начинающегося дождя, как дуновение небесной влаги, пронесся ветер: “Капеля, капеля, капеля. ”

“Камералка” мгновенно опустела, и только в одном из закутков слышался глухой звон беседы, который иногда (чем дальше, тем чаще) прерывался взрывами заразительного хохота.

Потом была студенческая конференция, и я с интересом рассматривал вывешенные на стенах “портянки” с микалентными копиями наскальных рисунков. Прикасался к их пергаментной поверхности, пытался разобраться в хитросплетениях контуров древних изображений и напитывался позитивной ненавистью к себе — полному профану. Позже их вывесили в одной аудитории с археологической экспозицией. Развешенные по стенам холсты опять чем-то не давали покоя. Копии здесь, а рисунки на скалах — где-то ТАМ. Какие они в природе? Как с ними работать? Какой смысл в них?

Вторично с Капелей мы столкнулись в июне 1987 года. Он тогда с нашими ребятами вернулся из разведки по реке Мане и привез копии рисунков с писаницы, обнаруженной у станции Кой. Я благоговейно наблюдал, как Капеля раскладывал на полу куски полиэтилена, соединял их. Мозаичный коллаж помятых обрывков преображался в витраж картин древнего прошлого. Все бурно обсуждали рисунки, сюжеты. А я. скромно молчал.

Я еще не знал тогда Капелю, зато он про меня знал, вернее, слышал. По матам в мой адрес, когда разведочная группа прибыла на Ману. Дело в том, что в спешке случайно в экспедицию был взят мешок с порванными аэрозондами. Баул с нормальными “шариками”, которые при надувании должны были обеспечить плавучесть катамарана, остались в “камералке”. А так как мне в свое время была уготована честь выдать комплект оборудования для “плавсредства” участникам экспедиции, манские скалы узнали, что где-то есть “заика”. В том числе и Капеля.

Очная ставка

ВОТ такое было первое, заочное, знакомство с Владимиром Феофановичем. “Очная ставка” происходила уже ранней весной 1988 года в Абакане, на Всесоюзном форуме, посвященном проблемам охраны и использования памятников археологии. Инициатором, при поддержке Николая Ивановича Дроздова, был Марат Бахтеевич Абсалямов, который где-то когда-то свежим взглядом уловил мою “предрасположенность к искусству”. Импровизированно в кулуарах конференции было проведено совещание всех “заинтересованных лиц” и принято решение “отдать меня на обучение” к Капеле. Согласно встречному условию я должен был помочь Владимиру Феофановичу в художественном оформлении новой археологической экспозиции Минусинского краеведческого музея.

И вот уже через какой-то месяц я воочию столкнулся с наскальными рисунками. Скала под названием Ленкова гора представляла собой прибрежный утес, сложенный кремнистыми сланцами на правом берегу речки Оя (правый приток Енисея), напротив села Казанцево в Шушенском районе.

Писаница на Ленковой горе была первым памятником наскального искусства, где я дебютировал как исследователь, познавал азы и специфику работы с петроглифами. Это был незабываемый период моей жизни, судьбоносный этап научного творчества, когда я вплотную познакомился с Капелей.

На тот момент я находился в командировке, копался в фондах и архивах, параллельно участвуя с В.Ф. Капелько и археологом Н.В. Леонтьевым в формировании новой археологической экспозиции Минусинского музея. С нами работали минусинские художники. В мастерской у одного из них, Сергея Бондина, я квартировал на диване в прихожей.

Приурочив свой выезд к майским праздникам, мы отправились на осмотр скалы. К нам присоединился и молодой абаканский художник Александр Доможаков. Впечатление было ошеломляющим (во всяком случае для меня): вблизи автомобильной трассы государственного значения Красноярск — Абакан — Кызыл — госграница, напротив крупного населенного пункта Казанцево, соседствующего с центром туристического паломничества союзного значения Шушенское, находится береговой утес с древними рисунками, которые встречаются на протяжении около километра! Более того, науке этот памятник совершенно неизвестен! Во всяком случае, среди научных источников о нем тогда не было упоминаний.

Учитывая масштабы писаницы, мы сделали выборочные копии рисунков, которые включили затем в формирующуюся экспозицию Минусинского музея. Сняли несколько кадров на фотопленку и окунулись в художественное творчество, написав несколько этюдов с видами скалы (с моей стороны это был первый шаг на пути к живописному восприятию действительности). Надо сказать (не без гордости), что Капеля положительно оценил мои начинания, и всякий раз, представляя очередной компании, констатировал: “Заика. археолог. тоже художник. ”

В финале полевого сезона, когда палаточная жизнь уже грозила неприятностями не только для здоровья, но и в целом процессу научных исследований, я плотно закрепился в художественной мастерской Капели в Абакане. В это время у него гостил сотрудник Института физики Красноярского филиала СО АН СССР Валерий Иосифович Гейко. Мастер на все руки, с хорошим чувством юмора, не по годам подвижный, он неизменно составлял мне компанию в поездках к писаницам Ленковой горы. К вечеру мы возвращались в мастерскую, где делали отчет о проделанной работе, обсуждали ее результаты в обществе Капели. Иногда, по необходимости, оставались ночевать в Казанцево у наших друзей.

Инъекция для души

НОЯБРЬ со своими обильными снегопадами совпал с камеральной обработкой полученных материалов. Тогда я узнал, что такое “светокопировальный стол” и принципы изготовления вторичных копий рисунков. Долгими осенними вечерами надо было скрупулезно переводить тушью через подсвеченное снизу стекло контуры рисунков с полиэтилена на кальку. Я понял, как важна каждая мелкая деталь рисунка и как малейшая графическая неточность может исказить истинный смысл изображения.

Творческая атмосфера мастерской, содержимое которой настраивало на подсознательное понимание вечности бытия, гармонично способствовала работе.

Временами появлялся Капеля, спокойно давал дельные, без тени назидания советы, заваривал походный чай. Надо сказать, что и в “поле” Владимир Феофанович никогда не поучал, не наставлял. Он как-то косвенно своими порой непредсказуемыми и, на первый взгляд, случайными действиями показывал, учил, даже воспитывал, волей-неволей заставляя по-другому взглянуть на мир и привычное положение вещей.

При тусклом свете запыленной лампочки, в кружеве причудливых теней от подвешенных коряг и ржавых железяк, среди красочных холстов и корявых набросков мы могли, обнимая берестяные кружки, окунуться сквозь волны папиросного дыма в море полемики о творчестве древнего художника. Нередко наши диалоги где-то прерывали, где-то дополняли периодические посетители разного рода деятельности: художники, поэты, ученые, работники культуры и искусства, местные функционеры и просто бичи. Все неистребимым потоком тянулись на слабый огонек мастерской Капели, как мотыльки к лампочке, со своими проблемами, заботами, просто пообщаться, где-то излить душу, что-то показать, чем-то похвастаться, получить совет. Иногда Капеля сам “выдергивал” меня из стен мастерской к кому-то в гости, на какую-нибудь встречу.

Калейдоскоп лиц и сюжетов, как древних, так и современных, не кружил голову, не кипятил мозги. Все фибры души жадно впитывали окружающую действительность, в определенной степени формировавшую вехи дальнейшего пути по жизни.

Сухие монолиты научных построений так или иначе приобретали пластичные формы после каждой инъекции творческого полета мысли, художественного восприятия мира, нестандартного взгляда на положение дел как в науке, так и в искусстве. И все это благодаря Владимиру Феофановичу, или просто — Капеле.

Прощание

В очередной раз мы приехали в гости к Владимиру Феофановичу в июле 2000 года. С нами были школьники. У них уже был опыт работы с наскальными рисунками, и они жаждали встречи и общения с легендарной личностью. Капеля тогда уже серьезно болел и плохо передвигался. Но, тряхнув серебряной копной своей шевелюры, на удивление быстро собрался и втиснулся в наш микроавтобус. С таким же оптимизмом нам составила компанию неизменная его спутница, жена — Эра Антоновна Севостьянова. Это был, как оказалось, последний выезд Капели в “поле”. Мы выехали под скальный массив Оглахты и сняли микалентные копии петроглифов на одинокой каменной плите — “Шаман-камне”. По приезде назад, домой к Капеле, ребятня с интересом впитывала колоритный антураж квартиры, с восхищением вчитывалась в его стихи, с уважением и печалью расставалась.

Прощаясь, Владимир Феофанович с каким-то облегчением вздохнул: “Все, я спокоен. ”

Александр ЗАИКА,

кандидат исторических наук,

директор археологического музея

Красноярского педагогического университета имени В.П. Астафьева

От редакции: Сегодня, в 15 часов, в Хакасском национальном краеведческом музее открывается выставка картин художников Хакасии и Красноярского края “Капеля в кругу друзей”.