Поэт Виталий Маршак - саркастично о жизни и творчестве

«МК Черноземье» начинает новый авторский проект — серию публикаций интервью, формат которых — отсутствие формата как такового. В них не будет заезженных вопросов о работе, политике и кризисе. Герои проекта расскажут мне о своих мыслях, чувствах и взглядах на жизнь — свободно и безо всяких границ.

Сегодня я, Юлия Кельина, пообщаюсь Виталием Маршаком — человеком унывающим и бунтующим. Противоречиво? Безусловно. Но это далеко не последнее противоречие в жизни поэта.

— Маршак, придумать заглавие для интервью бывает крайне сложно. Порой проще текст написать, чем подобрать Тот Самый Идеальный Заголовок. Я сделаю проще. Как бы ты сам назвал свое интервью?

— Хм, даже не знаю. Может, «А я все так же дурак и блондин»? Мне кажется, в этой фразе — вся моя жизнь.

— В каком времени тебе бы хотелось жить? Почему?

— Мне бы хотелось жить в будущем. В будущем, где создают конфликты из-за геополитических, религиозных, этнических разногласий. Если говорить о прошлом, то в прошлом я бы не хотел жить вообще. Ни в какое время.

Сейчас у меня есть Интернет, книги по доступным ценам, кинотеатры, фастфуд, комиксы, музыка в наушниках, фотокамера в телефоне и почти свобода. Меня не повесят, как Рылеева, за пасквиль на стене в социальной сети. Не посадят в тюрьму за тунеядство (хотя тут я не совсем уверен). Не четвертуют за ересь. Не сошлют в Сибирь. Не могу сказать, что XXI век — идеальное время. Но лучше еще не было.

— Что ты чувствуешь после того, как закончишь стих? Разочарование, облегчение, усталость?

— Я чувствую облегчение. Как сбросить груз с плеч. Совершенно простое и банальное искусство — писать слова в столбик и рифмовать их. Но я недавно понял, что поэзия важнее, сильнее, сложнее и глубже прозы. Я не хвастаюсь. Я не о себе говорю, а о действительно хороших поэтах.

Еще о стихах: когда их пишешь, остается всегда недосказанность, есть что-то, что осталось за пределами восьми или двенадцати строк. Но это уже сопутствующие потери.

Мои стихи многим близки, потому что любовные терзания и тоску по идеальному миру никто не отменял.

. Чтоб достучаться до чьего-то сердца,

Иногда хватает пару строк и клик.

Дорогая, давай сегодня вместо секса

Прочтем пару хороших книг.

— Одиночество: что это такое?

— Есть два вида одиночества: плохое и хорошее.

Плохое одиночество — ты попал в незнакомую компанию, а там все говорят о прошлогодней драке, ценах на нефть, автомобилях и новом альбоме ВИА «Бутырка». С высоты прочитанных книг ты смотришь на них как на неполноценных. Они смотрят на тебя как на неполноценного сквозь призму своего мировоззрения. Ты в меньшинстве и в конечном итоге в проигрыше.

Хорошее одиночество — вечер и пустая комната. Только нет энергии, которую срочно нужно потратить. Пребывая в хорошем одиночестве, можно занять себя приятной книгой или фильмом, написать стишок или рассказ, порисовать.

— Ты пишешь о несчастной любви. Что такое любовь вообще? А для тебя?

— Любовь — это единственное, что заставляет не хотеть умирать (о, как вывернул!). Я всегда считал, что привязанность к человеку должна быть сильнее привязанности к земле. Всегда понимал Андрия и не понимал Тараса.

Я считаю, что любовь и семья куда важнее патриотизма. И очень обидно, что советский и постсоветский человек не может этого почувствовать. Ведь у него всегда как пример для подражания есть Сталин и Павка Корчагин (и еще сотня «героев»).

Ближе к теме: любовь делает счастливым, но и заставляет страдать. Когда рядом со мной любимый человек, я не задумываюсь об абсурдности бытия, смыслах, тщетности и тленности. Я в эйфории. Я счастлив. И, одновременно, неразделенная любовь — метафизическая ампутированная конечность.

Твоя любовь — самая грустная радость.

Это крест на плечах. И я должен его донести.

Я не умею летать, но если ты будешь падать,

Я прыгну тебя спасти.

— Самоубийство — это что? Какой бы ты хотел видеть свою смерть?

— Самоубийство — поступок одновременно сильного и слабого человека. Стоит ли жизнь того, чтобы быть прожитой от начала и до конца? В мире без Бога — нет. В мире с Богом — конечно, да. Поэтому я не верю в атеизм. Все столпы, на которых держится атеистическое мировоззрение и жизнелюбие, рушатся, как карточный домик, перед ликом небытия.

Какой бы я хотел видеть свою смерть? Никакой. Я бы не хотел ее видеть. Но если бы мне сказали, что мне осталось жить всего два дня, я бы не стал что-то менять. Я бы прожил их, как и все предыдущие.

У меня прекрасная жизнь. Знаешь, когда я умру,

Заплачет мой кот, два бездомных деда,

Продавщица и узбек, что делает шаурму

В тесном киоске напротив меда.

Проходи в мое сердце. Не нужно стесняться.

Здесь немного тоскливо. Январь. Провода.

В него часто заходят, но редко остаться

Соглашаются здесь навсегда.

— Что делает тебя счастливым? Вино, нравоучения полицейским, твои выступления, котята, что?

— Не часто я бываю счастливым.

Часто я бываю в хорошем настроении. Но это другое.

Ни вино, ни выступления, ни кошечки не делают меня счастливым. Но они помогают не быть несчастным.

«Человек создан для счастья, как птица для полета». У птицы для полета есть крылья. У человека для счастья — практически ничего. Зато есть все предпосылки для анти-

счастья: старение, болезни, войны, катастрофы, разочарования, горечь и смерть.

— Как бы ты себя описал?

— Я человек противоречивый. Человек унывающий и человек бунтующий. Во мне немного от Эрика Картмана, немного от Григория Печорина и совсем чуть-чуть от Чарльза Буковски.

Я добрый, кроткий и сострадающий и одновременно язвительный и жестокий. Противоречиво. Но все зависит от ситуации.

Вечный студент. Отсрочка. Магистратура.

Двадцать два. А планов все еще нет,

Как прожить эту жизнь. Улыбнется красивая дура

В коридоре больницы.

Она сделает вид, что меня попутала с кем-то,

Извинится, отсев на другую скамью.

Это счастье — всегда быть беспечным студентом,

Говорят все вокруг. А я молча киваю и пью.

Жизнь — коварная штука. Я даже готов, например,

Пригласить в дом свидетеля и говорить с ним о Боге.

Я, потрепанный старый, снова иду в универ,

Чтоб не чувствовать больше себя одиноким.

Посмотри, мне семнадцать. Я молод и пьян.

Но не знаю ответ на вопрос «Как дела?»

Жизнь — коварная штука. Из тысячи ран,

Она тычет ножом в ту, что вот уж почти зажила.

— Тебе льстит твоя популярность?

— Не могу сказать, что я особо популярный. Иногда меня узнают на улице. Порой это приятно, порой — раздражает. Появляется больше знакомых, которым от тебя что-то нужно. Не будь стихов, они бы не обратили на тебя внимания. Нет желания подпускать близко ни хороших, ни плохих людей.

— Семья — что это для тебя?

— Я вырос в прекрасной, полноценной семье. Тепло, забота и любовь — все это было у меня дома. Я всегда волнуюсь и переживаю за близких, но считаю, что значение семейного очага в жизни человека слишком преувеличено.

Не люблю дальних родственников. Троюродные дяди и тети, братья и сестры — это те люди, с которыми у меня совершенно нет ничего общего. Мы не семья. То, что двоюродный брат моего отца зачал ребенка и вырастил его, не делает этого ребенка близким мне человеком. Я готов предложить им помощь как человек человеку, но не как родственник родственнику.

— Ты полон сарказма. Это защитная реакция, манера общения, особый стиль?

— Тяжело воспринимать все всерьез. А шутить можно над всем. Сарказм и ирония облегчают жизнь.

В «Саус парке» вывели правило: если произошло что-то страшное, то над ним можно шутить только через четыре года. И действительно, сегодня в США кто только не шутит про теракт 11 сентября, про войну в Ираке и т.д.

И я точно не буду подавать в суд на телевизионщиков, если, например, подхвачу ВИЧ, а по федеральному каналу Задорнов будет смеяться над больными СПИДом.

Я люблю сарказм.

— Кстати, об интерактиве в театре. Считаешь, что в игру актеров можно вмешиваться?

— Я считаю, что театр изжил себя. Редко театральное представление может заменить собой хорошее кино. И курский театр сделать этого точно не может (уж простит меня местная сцена). Театр сейчас — это ностальгия. Живые актеры, живые эмоции. Если сцена не будет придумывать что-то новое и развиваться, то театр уйдет в небытие, уступив место кинематографу. Что, кстати, уже почти свершилось.

— Кстати–2, о музыке: давай-ка, вспоминай, что обязательно для прослушивания?

— Настоящая музыка не может быть коммерческой. Музыка — это идея.

Если, например, БИ-2 поют о свободе, дороге и рок-н-ролле, то они не должны сидеть в шикарных отелях, кушать суши и записываться в дорогих студиях. Музыкант должен верить в то, что он делает. Иначе его музыка превратится в легкий способ добычи денег без идеи и смысла.

— Поговорим о твоих принципах. Что ты всегда делаешь/чего бы никогда не сделал?

— Что я не делаю: не ворую и не убиваю. Хочу, чтобы все были честны друг с другом.

Я не могу лишить жизни даже муху или таракана. Я не вправе.

Я стараюсь ограничить общение со всеми, у кого есть погоны. Я не люблю людей в погонах.

Я не смотрю телевизор. Хотя, может, потому что у меня его нет.

Я даю деньги всем, кто стоит с протянутой рукой. Пусть нищий, пусть алкоголик, пусть цыганка.

Я не ревную. Чувство ревности меня иногда посещает, но я стараюсь его не выдавать и считаю чем-то постыдным и низким.

Я не боюсь консервантов, ГМО, всяких красителей и добавок. Думаю, рассказы об их вреде слишком преувеличены.

Я всегда против большинства.

— Как думаешь, все ли поэты должны пить, тяжко при этом вздыхая?

— Я не считаю, что поэт должен быть всегда пьян. Так можно к тридцати годам стать дураком и алкоголиком.

Алкоголь почти не раскрывает творческий потенциал. Не способствует зарождению новых идей. Не спасает от печали и тоски. Алкоголь развязывает языки и делает человека более коммуникабельным. Это, наверно, его единственный плюс.

— В чем сила, брат?

— Сила в сострадании и жалости. Человек, умеющий сострадать, — самый сильный человек.

Нам пора бы признаться в том, что мы проиграли.

То, что мы потеряли — мы уже не вернем.

Чтоб собрать макет счастья не хватило деталей –

Другой город, любовь, Бродский, пиво и дом,

Тот, в котором всегда горят нежные свечи.

На виниле, как фон, тихо шепчет поэт.

Мне сказали, что время все всегда лечит.

Разрыдался в аптеке.

Ведь его там в наличии нет.

— Что должен прочитать человек к 23 годам, по-твоему?

— Человек к 23 годам должен прочитать хотя бы азбуку. Для социальной реализации большего не нужно.

А я люблю «Сто лет одиночества» Маркеса, «Защита Лужина», «Приглашение на казнь» и «Камера Обскура» Набокова, «Идиот» Достоевского, «Татарская пустыня» Буццати, «Уловка 22» Хеллера, «Посторонний» Камю, «Школа для дураков» Соколова, «Роман с кокаином» Агеева, «Расширение пространства борьбы» Уэлбека, «Чапаев и Пустота» Пелевина.

— Есть истории, за которые тебе стыдно?

— Много есть историй, за которые мне стыдно. Но я их не расскажу. Мне за них стыдно.

— Что там с фантазией на тему «Я через пять лет»?

— В мечтах я хороший журналист какого-нибудь интересного столичного журнала. Или владелец и одновременно бармен уютного питейного заведения.

Но для этого я не прилагаю никаких усилий. Просто плыву по течению.

— Мне кажется, я скоро лопну от выпитого чая. Сколько мы с тобой говорим? Пару часов? Что ж, пора задать последний вопрос, дурак и блондин. А как бы ты сейчас назвал свое интервью?

— Я как-то гулял по одному из подъездов на Ленина и наткнулся на фразу «Счастья бояться не надо». Думаю, это то, что нужно.