Евгений Сусоров (Екатеринбург) - номинатор Сергей Ивкин

Гаарлем гуляет. Беснуется Саардам. Кожа кондома трепещет, как плавленный воск. Кистью греха мажет праздник по вздутым губам, плящут в гробах эйфорически Брейгель и Босх.

Гаарлем гуляет. Свершается тризна. Пора!

- Эй! Шевалье! Не спеши! Спать со мной - западло.

Вылез из ребер язык воровского пера. И превратился в архангелово крыло.

Поезд обоюдоострый "Таверна-Тот свет" Знамя Гаарлема с ложбинкой для стока кровей.

- Эй! шевалье! Нам так нравится твой портмонет. Чем недоволен, прохожий? Вломи ему! Эй!

Гаарлем гарцует и горбится в красном седле вечности. Тухнут, шипя, преисподней костры. В трансе трясет Сатану, как хипа на игле. Гаарлем мутит. Он уже облевал все углы.

Стой же, безумная Грета! В теснине двора скроешься вряд ли. И справа, и слева - стена. Я ль тебя, сука, скажи, не любил и не ра. Разве ж. А впрочем, по порке соскучилась?

Лезвия стекол в секире столетнего дна. Смрад из таверны. -Та, верно, была бы верна дольше. Не кисни. А хочешь - я сам к ней пойду?

Гаарлем, как корова на льду, радостно валится на бок.

Гаарлем гордец и герой князя Тьмы и греха.

Гаарлем готический гений пивной и бузы.

Ночь. Узкий неф подворотни. Эпоха - дика. Свет. Потроха кабана. Сонный хрип петуха. И над измученным городом в неба верхах свесилось солнце как висельника язык.

Ежели не хочешь дырку во лбу, На замок рот, делай вид, что рад Ужина не будет, отдых — в гробу. Смейся и маши — на тебя глядят.

Роуминга нет, стучись на е-мейл, Светел будь, как солнце, и яр, как бес. На тебя поставил я всё, что имел: Миллион лет по курсу Небес.

Миллион лет — это даже не срок. Спичка, и та быстрей прогорит. Кто потом поверит, что ты не смог Вынести вкус мёда и диких акрид,

Вынести на солнце два дубовых бруска И соединить по центру гвоздём? Сам же просил: «Да будет узка Дверь!» Сам же пролиться дождём

Грезил! Я держу слово своё: Дождь на сорок дней. Поднимай же зад. Пой, пляши, играй, обращай зверьё В ангелов. Не трусь. На тебя глядят.

В полдень, раскаленный насквозь В тень открытых всем ветрам врат Будто из господних стоп – гвоздь, Выходил из города враг.

Кровь и мясо вдоль мостовой. Пепел там, где высился храм. Ни одной собаки живой. Ветер в дыры дул, пьяный в хлам.

В дыры, что теперь вместо крыш В дыры, что теперь вместо лиц Место, где ты, ветер, свистишь – Мертвый город, рухнувший ниц.

Враг остановился, где тень Тень от тучи, шедшей на юг. Он кивнул защитникам – тем Что оделись в рубища слуг

Ибо на последней черте Предпочли – и плачут о том – Жизнь на чужеземном щите Смерти со щитом, со щитом.

Враг сказал: « Нелепый сюжет. Я и сам победе не рад. Думал я, в сей город восшед, Дивный сад узреть, дивный сад.

Здесь же склеп. И врат его страж – Страх, что не подъемлет лица. Ухожу от стен. Город – ваш».

… Теплый дождь на мир пролился,

быстрый уж под камень вильнул камень почернел от воды. Враг врагу знамена вернул, Кинув клич войска отводить.

Дрогнули драгунов ряды Громом тишину разметав Над зубцами рваной гряды Пламенем объятых застав.

Бросил враг свой щит на ребро, Остриём в дорожную грязь. Золотом на нём – хи и ро, Колдовская вражая вязь.

Чтобы помнил город, восстав, Вновь одевшись в мрамор и туф – Кто его любил, в пыль поправ. Кто его убил, не моргнув.

МЕНУЭТ НА ЭШАФОТЕ

. О, как растроган был прелат, когда на пиршестве в Версале я бросил королю в салат перчатку цвета рейнской стали!

Спасенья, слава Богу, нет.

- Кого ведут? - В цепях? Кого-то из гвардии.

Мой давний бред, где Гревской площади скелет, где я танцую менуэт на скользких досках эшафота.

Монарх был справедлив, но строг. Я пощажен. Прощайте, Гуго! Я отбываю легкий срок на жарких бастионах Юга.

Я пощажен - но не забыт. И до ночной звезды за мною по шанцам рыщет иезуит, как туча за ковчегом Ноя.

Мой тайный мир - Платон, Декарт, Рабле - он пашет быстрым глазом. И в рясе - черная тетрадь, как колба с ядовитым газом.

И, словно кровяной фонтан из выдранного пыткой носа, я выпал из себя - и там упал на чистый лист доноса.

Сентябрь минул. Сонный Лувр уже икает свежей сплетней, и первый снег идет в аллюр, и пахнет грязью - как последний.

Слюной исходит высший свет - теперь у всех одна забота: Суд. Приговор. Повозка. Эт.

Эт сетера. Мой менуэт на скользких досках эшафота.

Ну, а пока. Мой верный дог сопит в ногах, худой, красивый. На оголенный Лангедок летит зимы кентавр сивый.

Стоит угрюмый часовой с мечом и скулами Атиллы. Прервав на ночь свой медный вой, лакают толстые мортиры осенний ветер. Желтый лес оглох от собственного гуда.

. Спит, подлец. Я не жилец. Поверьте, Гуго.

Я - еретик? Тогда сожги. Дурной вассал? Тащи на плаху. Но двор и клир моей башки все не поделят. Сын Аллаха хотел по смерти стать вином. Кем стану я? Тяжелым сном эпохи гугенотской свары, Рабле, костров и звонких лат?

. Спешит слуга с тарелкой сала.

Господь! Простри на мя свой блат, коль буду я еще в Версале, перчатку кину не в салат, а в морду королю - виват!- чтоб их величество не встали!

Мы скоро свидимся, мой свет. К финалу катится охота. Я помню все -и пыльный след повозки с клеткой. И чахото- чного герольда средних лет.

В каре начерченная рота вокруг помоста. Дымный плед небес над площадью. В обед

(я помню даже день - суббота)

в обед меня не станет.

. Нет. Нет, я не каюсь. Боже. Что ты.

Стянув под мышками колет, под ритм кастильских кастаньет разучиваю менуэт для эшафота.

БАЛЛАДА О ПОГОНАХ

А поезд пыхтит по круче Кричит предсмертно рессора. - Хотите спирта, поручик? Калуга еще не скоро.

Март обнажает плеши Земли, не тронутой плугом. Их игры на кой вам леший? Они играют друг с другом.

Они получили право Стрелять в окно мезонина. Идет по вагону браво Забывшая долг рванина.

Идет, раздувши карманы, Идет, набивши картузы. Читал у Томаса Манна… Или же у Мальтуза –

Не помню… там есть идея О смутной тяге народной К ярму.

— У Мальтуса. Где я? — Ночью проехали Гродно. ****************************** - Будете пить, поручик? В Калуге со спиртом плохо. С прочей снедью – получше ( в соседнем купе – грохот),

остатки с прошлого года. Но в чем избыток – в евреях! Где ваши погоны, поручик? — Сорвали. Давайте скорее

Пить. Знобит с Петрокова. Надеюсь, не тиф. Погода Как в Польше. Вы с фронта? С какого? Я к дочке – ей в марте три года.

Думал – купить что в подарок, Но здесь, в свободной России Сто тысяч – свечной огарок, Милльон – бутыль керосина.

Снова за переборкой Грохот и – матюгами. Пространство дышит махоркой И чавкает сапогами,

И грезит о детях и женах И бредит строками Блока, В легких, ипритом жженых, Гуляет чахоточный рокот. ***************************** — Я еду на Дон, транзитом. — К Корнилову? — Что вы… Тише…

На Дон. Там тихо и сыто.

Подумаю о престиже

Империи, мир ее праху, Попью молока парного. Отъем солидную ряху, Вылечу правую ногу –

Смажу спрятанный Льюис, Нашью погоны обратно. Ну сколько можно сутулясь Жить? Минуя парадный,

Красться с черного хода В собственную квартиру! Поручик! Через полгода Их всех поведут к сортиру

И в говнах утопят! Бросьте! Вы ж воин! Айда со мною.

…Поручик выкинул кости, и выпало вверх тройною. *************************** Заросший, как после комы, Он вышел в своей Калуге. Он сам нашёл военкома, И сам предложил услуги.

Вот бред – нашёл военкома, И сам предложил услуги! Отец от позора такого Едва на себя руки

Не наложил. Кружило Солдата, что корку лимона В ручье. Дворянство, как шило, таил от рябых гегемонов

В мешке беспогонной шинели. Разбил поляков в Галиции.

И умер в финале метелей, Очкарик печальнолицый.

Когда его выносили В мешке из тифозной палаты, На снег, ноздревато-сирый Упали рыжие пряди,

Он их носил за подкладом В память о дочке.

Упали Два иконных оклада, Три боевых медали,

Молитва о тех, кто на поле Брани, иже, упокойны, не имут ни страха, ни боли.

Упали два мерзлых погона. *************************** Тогда санитар сплюнул На труп и сказал бригаде: — Он жрал с народного блюда, Ему мы верили, бляди,

А он их держал, змеюка, За пазухой все те годы.

И двинулись врозь, во вьюгу Сыны трудового народа.

Из вьюги слетели враны, Но горек был вкус добычи. Вкус незажитой раны, Впаянной в профиль птичий

Его. Вкус кислой карболки, Просроченного хинина И смерти. Вкус верхней полки Купе, где пирует рванина,

Забывшая долг солдата. Вкус офицерской присяги, Звучавшей в горле когда-то Подобно нордической саге

О Зигфриде. Вкус металла, Застрявшего в кости берцовой. Дорог, по которым мотало.

Желтой ладони отцовой,

Проклявшей его с порога.

Вкус погребальных литий, Четвертого имени Бога, Значащего «Воитель».

Вкус промозглого Лимба, Пристанища неотпетых.

Вкус золотого нимба Святых, солдат и поэтов.

Гийом де Кабестань

. и каждую ночь я вхожу в этот дом, не зная, увижу ли утром цвет трех сонных яблонь, целующих окна с северной стороны.

Там стол, и свечи, и чаша с вином. Хозяин хвалит свой баскинет, и уверяет, что в поединке шансы будут равны.

Но даже Роланд был бессилен против яда на острие меча.

С полей спешит горький запах зимы, мешаясь с кожей и потом коней. Бренча сапогами, вассалы тащат в кухню труп кабана.

Кто из нас завтра ляжет костьми у руссильонских дубовых корней, кто, воротясь в полусонный замок, скинет плащ у огня?

Даже король заповедных лесов - серебристый волк - не жилец, если порвано сердце.

Хозяйка не любит моих кансон, но ей по нраву южная речь. Она знает толк и в рифмах, и в ласках - вчера еще в этом был прок.

Тепло от камина наводит сон, и мне предлагают на ложе возлечь, и льют, и льют золотое бордо в каймленый золотом рог.

Но и мудрость Сократа не помогла яд превратить в вино.

И кошка из сарацинской страны, с глазами, что помнят ноев потоп, приходит из тьмы и садится напротив вина и нездешних яств.

Она чтит беззащитность моей спины, и если ударит - ударит в лоб. Она даст мне знак, и я за секунду до взлета успею убийц проклясть.

Но даже Зигфрид не смог отразить меча, вошедшего с задних ворот.

- Брось, трувор, с гопожой ворковать! Детям Каина дела нет, кроме лязга клинков и песен горна, ни до каких утех!

Хозяйка хвалит свою кровать. Хозяин хвалит свой баскинет. Кошка всасывает мои пальцы в белый, как саван, мех.

Но когда, захмелев, покатится с плеч голова - в чьей руке она станет чашей.

НАЧАЛО ЗИМЫ В МИТГАРДЕ

Опять Луна. Стучит молочный пестик о стенки ступы Холода и Тьмы. Нащупывает путь Осенний Берсерк, подбив свой плащ в предчувствии зимы.

Нащупывает путь босой ступнею, среди корней и преющей листвы И - два клинка, крылами за спиной, и - шлем набекрень из конской головы.

Лес в коме. Лес - на грани перехода. Вчера впитался в дерн последний дождь. Висит над фиордом мертвенная хорда. Ночь потеряла "ч" и стала "нощь".

"Нощ-щ-щ". Ветер в кронах. Веет, волглый вестник Вальхаллы. "Нощ-щ-щ". Начищена труба. Ее поднимет в срок Осенний Берсерк, сняв, словно меч, со взмокшего горба.

"Нощ-щ-щ". Голый сук пробил над грудью вену. Кровь? Берсерк равнодушен к слову "кровь". Есть руна о т к р ы в а н и я. Неверно дрожит луна, и свет ее багров.

Есть руна о т к р о в е н и я. Подуло. с востока первым снегом. Здравствуй, снег! Валькирия вопит во тьме, как дура. Есть руна смерти. Руны крови нет.

Осенний берсерк падать не умеет. Рассвет далек. Священный фьорд далек. И та, что руны больше не имеет, течет из вен и близит Рагнарек.

Луну и солнце не поглотят твари. А просто - кровь уйдет, пометя путь. Осенний Берсерк, злой, больной и старый, войдет во фьорд и ляжет отдохнуть.

И по следам его, лежащим близко друг к другу, на камнях, листве и мхах, посыплются валькирии из диска луны - со снегом в пламенных рогах.