Мы уже не оттепель — мы уже весна!

Андрей Попов: Мы в свое время делали спектакль с рекой, а потом развили эту мысль: действо длилось 24 часа на протяжении 44-х километров реки. Получилось мощное, в целом, путешествие, где театр — как инструмент, а ты перемещаешься в этом пространстве и как бы создаешь состояния, через которые проходишь, порождая совместное переживание. Что, собственно, и есть театр.

Здесь мы можем рассматривать два направления театра: классический (в стенах), связанный все-таки с билетами — та же «остановка», но другая стилистика, и открытый театр, где ты погружаешься в среду и создаешь состояния.

На мой взгляд, базовой системой образования актеров должна быть среда, потому что там решается задача: ты есть связь, ты — связной между мирами. В одном из действий у нас и зрители, и актеры — все зашли в воду и плыли — пространство позволяло. Можно было плыть, можно — идти по песку, кто-то пел, кто-то читал монологи, и, проплывая между разными людьми, можно было двигаться рядом и наблюдать их диалоги, вступать в музыкальную среду.

На берегу шло другое действие, танцевальное: нарезались одежды из целого рулона простой белой ткани (можно было закутаться, сделать галстучек или юбку), и дальше все шли в белом! Речь здесь — о взаимосвязи между всеми, о сотворчестве. Творчество — это божественная энергия, и мы являемся проводниками, трансляторами этой энергии здесь, на Земле.

Моя задача — максимально распространить между людьми творчество и время, в котором мы находимся, и они дадут плоды.

Е. Ш.: Уже много лет в Улово все это играется, делается, плавается, ходится. Много ли людей стали приезжать в вашу деревню, зная, что там происходит? Как к этому относятся суздальские власти?

А. П.: У нас — лаборатория, такая «закрытая» форма. В ней принимают участие порядка 100 человек. Иногда мы вовлекаем местных жителей, и, естественно, на это приезжает посмотреть профессиональная среда, могущая играть в эту игру. Она рассчитана на определенную группу людей, 150–200 участников — это максимум, который можно выдержать.

Что касается властей, то мы идем к тому, чтобы создать на территории суздальского района образовательную программу. Должна быть взаимосвязь мест, мы должны друг другу помогать, выступать проводниками творческой энергии. Речь не о фестивале и не о продаже билетов — это другая история. Когда есть деньги (один год нам помогали, у нас был спонсор), все тебя воспринимают по-другому.

Е. Ш.: Андрей, к тебе ездит очень много людей, интересные и известные актеры. Почему?

А. П.: Каждый из нас обладает определенной харизмой. Смешно же подумать: что-то произойдет, и мы исчезнем из этого мироздания. У нашей физической оболочки есть возможность коммуницировать здесь, а наш дух — он все-таки более мощная субстанция, и в этом глобальном мире находится не 100 лет, а как-то подольше. Видимо, все мы где-то уже встречались и какие-то дела уже делали. Потому что, если ты человека увидел, значит, это навсегда. Видимо все эти встречи уже происходили.

Если сравнивать с фотографией — есть матрица, через которую проходит свет, а мы — бумага, восприимчивый слой, на который все экспонировалось. Проявитель — та территория, где нет сомнений; просто ты должен проявлять, заниматься своей работой. Пришла идея заниматься селом? Не надо рассуждать, будет ли это экономически выгодно или нет. Просто пройди этот путь, и он тебе даст столько энергии и сил, что ты только обретешь, и сможешь потом дарить.

Очень важно это все вовремя достать, промыть и закрепить! Если видеть в малом большие процессы, становится проще жить. Захотел — завел пчел или корову, и это тоже как спектакль. Я как-то решил купить пчел, поехал за ними на «буханке» в шортах. Продавец удивился: они же тебя покусают! Обмотал всем, чем возможно, надел маску. Я ехал домой, вокруг по машине летали пчелы — состояние, которое ты нигде не испытаешь в Москве!

И как раз в продолжение этой истории — один из гостей летом во время завтрака попросил угоститься медом: «Ты же пчеловод!». Я надел костюм, достал рамку с пчелами… Оттуда вылетают пчелы, смотрят на меня, смотрят на группу людей… И как все понеслось! Невероятная картина: участники общего процесса, режиссеры, актеры, носятся по участку, отмахиваясь от пчел.

В городе ты пришел в супермаркет, купил мед и ешь его. А это другой мир, и он тоже реагирует на все излучения, которые ты несешь. Может быть, в тот момент и произошла эта связь: хотите меду? Мы вам покажем, что такое мед!

О присосках, жизни с дровами, гордости за лапотника и стране любви

Руслан Маликов: С какой еще стороны важно то, о чем мы говорим — сейчас даже педагоги с опытом разводят руками: поменялись люди, старые методы не работают. Многие фиксируют потерю действия: в театре же важен акт, преодоление. Человеческое состояние, когда идет какой-то процесс: как правило, он связан с преодолением. И есть проблема: действенность уходит. В городской среде, получается, она не нужна, мы подсаживаемся на своего рода «присоски», через которые поступает питательная среда. Это даже не потребление искусства или еще чего-то, это подмена.

И размыкание, другая среда дает понимание, что это — радикальный мир: если ты не пойдешь зачерпнуть воды — ты не попьешь. Просто так среда тебе не будет давать, с ней надо взаимодействовать. И с людьми тоже.

Юрий Макеев: Собственно говоря, это ответ на вопрос: «Зачем вы это делаете?». Не знаю, как у моих друзей, а я, из-за ощущения «присосок» и «матрицы», перестал чувствовать жизнь. Что такое тепло, холод, ветер… Понимал только — нормальная пенка у капучино или нет. И огромный пласт моего окружения тоже живет с этими «присосками». Вот зачем мне нужно было вырваться: чтобы понять, что такое жизнь. Я сижу у печки, потому что холодно; чтобы огонь горел — надо пойти за дровами. И уже три года я живу с дровами и чувствую, что это прекрасно!

Если убрать философию и мировоззрение, ты живешь за городом просто чтобы посмотреть на звездное небо. Почувствовать запах весны, услышать настоящее пение птиц, окунуться в свои детские воспоминания и вспомнить, в практически мертвой деревне, как когда-то здесь ходила бабушка…

Мы — люди творческие, у каждого — свой путь, и я надеюсь, что мы — те самые проводники созидания, а не разрушения, готовы напомнить городскому человеку, что без «присосок» тоже можно жить. А человеку из деревни напомнить, что всегда есть выбор, и ты должен ценить свою жизнь. Эта взаимосвязь — и есть мир.

Мне часто хочется прийти к деревенским школьникам на урок и сказать: вы скучаете на географии, потому что не верите, что мир вокруг — есть. Вы находитесь в маленьком мирке, а земля-то — круглая! Я учился с вами в этой школе пять лет, и побывал в Чили, Колумбии, Новой Зеландии.

Я, простой деревенский мальчишка, сидел на приеме у посла Великобритании, и у меня было ощущение, что за мной стоят мои деды и прадеды, такие, с бородами, в косоворотках и думают: «Ну вот, наш-то лапотник — дошел!».

Я чувствую, что я — проводник, и эта связь времен и поколений — возрождение России. Мы — часть этого мира, и нечего чувствовать ущербность в том, что мы — «не такие».

А. П.: Вернусь к вопросу отношений искусства и чиновника. Все с этим соприкасаются, в городской среде сложнее — там масса согласований. Из моего опыта: мероприятия, которые мы проводим в Суздале, мы согласовываем. В районе — это просто уведомление.

Культура обязана объединиться. Наши дети учатся в школах, и нужно понимать, куда мы их отправляем, чему мы их учим. Просто так отдавать в мясорубку, мне кажется, это грубо и жестоко. Речь о том, что, если ты можешь дать своему ребенку или группе людей домашнее образование, это будет более продуктивно, чем отдавать в обычную школу. А в обычных — развивать игровые технологии, связанные с искусством, театром, кино, скульптурой, архитектурой, где человек будет решать задачи в игровой форме. Возможно, сейчас мы находимся на пороге глобального изменения системы образования. Главное, о чем мы должны сейчас думать — что мы можем передать детям. Покажи — передай хотя бы минимальный опыт, умеешь печь хлеб — научи.

Ю. М.: Мне кажется, что проблема и отчасти трагедия нашей страны — в прерывности звеньев растущих и подрастающих, я это называю проблемой семьи. В глобальном смысле: что ты передашь тем, кто за тобой, как ты относишься к тем, кто был до тебя? В моем мироощущении мы — кольца дерева, и я — не отдельное кольцо дерева, я — его часть. И от меня тоже многое зависит, продолжится ли рост этих колец или на мне все прервется?

В нашем случае по этому дереву били кровавыми, тупыми и острыми топорами, звенья перебиты. Но поскольку так устроена природа, все равно случится возрождение и прирост. Почему-то мне в одно время показалось, что у нас — страна большой нелюбви. И я ошибаюсь, конечно, потому что она держится на любви…

Е. Ш.: У меня в последнее время в ходе многих поездок по стране сложилось ощущение, что проблема не в наличии или отсутствии любви, желании или нежелании работать, проблема — в дискоммуникации. Мы не слышим людей, люди не слышат друг друга, и мало кто с кем разговаривает…

Р. М.: В сельской местности дискоммуникация сложнее, в городе больше сжатости, и это, в некотором роде, предохранитель: пока ты дойдешь от метро до дома! И если с каждым заговоришь, то не дойдешь, куда нужно.

Вам нужно просто баню здесь поставить — и все будут немножко счастливее

Е. Ш.: Возвращаясь к «Тарусе и тарусянам». Чтобы это все придумать, вам было нужно разговаривать с людьми. Как сложно было пробить стену недоверия? Или люди хотят, чтобы с ними говорили?

Р. М.: Сложно найти подход к тому, кто вопросы задает — но в этом-то как раз и искусство: проявить внимание к человеку, увидеть его, и может, просто дорогу спросить. И человек начнет рассказывать. Это же не какой-то дикий край, хотя очень странное место — Таруса, с потрясающей энергетикой. Мы даже задавались вопросом: там было много архитекторов, поэтов, композиторов — место такое интересное, потому что там все вдруг оказались, или там все вдруг оказались, потому что притянуло место? Наверное, все-таки место, там же через Оку — Поленово, и все пронизано историями, людьми. Нераспутанный, неразведанный клубок.

Е. Ш.: Вы сыграли «Тарусу» два раза под дождем — и все закончилось?

Р. М.: Мы думаем, что заедем в город и сыграем спектакль еще раз, потому что он не потерял свою актуальность. Очень интересна история взаимодействия со средой: мы говорим, что в городе люди превращаются в нечто растительное… Но есть же и деятельные люди — и что они делают? Вроде бы это и созидание, но созидание чего.

В этом смысле живая природная среда — это определенный ценз. В городе проще сделать какое-то уродство среди огромного количества симулякров и не дружных друг с другом вещей, чем на природе. Уродливый дом сложнее построить, потому что природа логична — каждый цветок невероятно логичен и индивидуален.

Александр Петлюра как раз «воюет» в Тарусе за гармонию и местных жителей, которых он очень хорошо знает, со многими общается, и тарусяне его уважают. В спектакле звучала тема, которую мы вытащили из местных жителей: в городе нет бани! Если у тебя в частном доме есть баня, ты не сталкиваешься с этой проблемой. А местные жители переживают и говорят — и у нас в спектакле это звучало рефреном.

Ю. М.: Я тоже с этим столкнулся, это было одним из препятствий моего переезда в деревню всем семейством — те блага цивилизации, которые мы перестаем ценить: у тебя есть вода или нет воды. А в деревне — один день в неделю — люди идут и омывают свое тело. Если закрыли баню — тебя просто лишили возможности омовения, возможности смыть с себя недельную жизнь.

У меня сложный опыт — как меня от сохи с тяпкой закинуло в Российскую академию театрального искусства. А затем я вернулся в деревню — но, на самом деле, я еще ребенком придумал, как я спасаю село, как люди будут замечательно там жить, — так думалось мне в 10–11 лет.

Важно, что местным людям, которые принимают решения и могут как-то повлиять на общую судьбу, можно через транслятор в виде театра сказать: вам нужно просто баню здесь поставить — и все будут немножко счастливее.

Е. Ш.: Вопрос к Андрею. То, что у вас началась такая артистическая жизнь вокруг деревни Улово: гордятся ли этим районные власти или не понимают, что с этим делать?

А. П.: Как и в Суздале, как и во всей стране, ситуация такая: чиновник сам по себе, в целом, может быть хорошим человеком, но находится на таком месте, где, на уровне природы, невозможно им быть. Чтобы разобрать, что происходит, нужно иметь, хотя бы, образование, или понимать, что это такое, или хотя бы желание понять. У властных людей ни того, ни другого нет (за исключением некоторых обстоятельств).

Поэтому мы сегодня находимся на пограничной полосе с глобальной переменой осознания того, куда нужно идти. Эта наша остановка крайне важна — мы должны осознать, кто мы есть. Если это произойдет, тогда тебе будет комфортно и в селе. Ты будешь воспитывать детей, организовывать школу — и тебе хватит на это энергии.

Культура — это то, благодаря чему наше общество и существует. Это наш труд, наша практика, через которую мы становимся человеком. Мы как доктора — должны помочь обществу.

Р. М.: Что мне кажется относительно власти на местах: власть и чиновник не мыслит людьми, он мыслит категориями — откуда идут потоки? Есть ли здесь туристическое место? А что там, какие работают люди, и кто живет — они этого совершенно не представляют.

А. П.: В нашем государстве и в нашей системе — тотальное отсутствие человека, и поэтому мы имеем картину мира вот такого рода. Искусство — это основа внимания, точка зрения. Ты не можешь ничего создать, если у тебя нет внимания к природе, к детали. Изменения произойдут, я уверен, на нашем веку. Еще зима, мы все в шубах, холодно вроде, но зима все-таки закончилась. Осознавать это важно, и искусство как раз и готово привести нас к осознанию.