Дилогия. ч.2 Княжна Заславская

Было начало лета. Ни Переяславская Рада, ни страшные известия о нашествии поляков с германцами никакие иные события не изменили течения жизни в Липовецком монастыре Черниговском. Все так же шли церковные служения, все так же стройный братский хор славил Триединого Бога, воспаряя ввысь умом и духом протяжно распевая церковные песнопения.

Так же как и раньше сменяли друг – друга события определенные Уставом монастырским, исполнялись послушания, а дни сменяли тихие ночи. В один из чудесных вечеров отец Герасим, выйдя из храма, после вечерней службы присел на дубовый чурбан подле навеса с дровами, что был на возвышенном месте монастырского хозяйства (на случай дождей). Обозревая даль, освещенную вечерним желто – розовым солнцем он изумлялся красоте Божьего мира. Зеленые поля чередовались с небольшими рощами, причудливо извиваясь, река Десна отражала своей гладью светло – синее небо, мелкие облака, едва двигаясь, висели до края видимого глазом человеческим. Шепча Иисусову молитву и неспешно перебирая пальцами, узелки четок отец Герасим ощутил желание так сидеть и смотреть на мир Божий с молитвой вечно. Неожиданно за спиной послышались спешные шаги, обернувшись, инок увидел идущего к нему отца Пимена, строго с укоризной зрящего из под надвинутой на брови выгоревшей скуфейки.

— Ну вот, и дождался ты, окаянный, часа своего! Иди Игумен тебя ищет, дружок твой пожаловал, здоровенный этот, что был тогда… Никак из обители тебя забрать хочет… Так я и знал, Герасим, шаткий ты человек… куда тебе в монахи было идти… Давай живо к Игумену, пошли, пошли – призывно махая ладонью раздраженно говорил отец Пимен.

— Иду, иду, брат – тихо ответил отец Герасим, легко как пружина, вскочив с места и последовал за посланным.

Отец Пимен что – то продолжал недовольно бурчать, размахивая руками в подтверждение своих слов, но отец Герасим его не слушал «Что – то случилось- думал он – Господи благослови и помилуй».

Действительно, около белой игуменской келии стоял Хома Горелый с понуренной головой и рядом с ним Игумен оперевшись, двумя руками на посох, по птичьи, склонив голову на бок, как это он делал, всегда размышляя над сложным вопросом.

Когда отец Герасим подошел к ним,Хома развернувшись навстречу, неуклюже развел руками и негромко произнес охрипшим от волнения голосом:

— Вот такое дело, брат Максим, вернее Герасим…Видишь, что вышло – то… кто мог ожидать… я поэтому то и приехал… за тобой приехал…

Отец Герасим подошел под благословение к Игумену, потом слегка обнялся с Хомой Горелым, которому явно было не до восторгов.

Игумен вздохнув, тихо произнес:

— Идемте, братия, ко мне в келию, побеседуем – и обернувшись к замершему неподалеку отцу Пимену строго сказал – иди, иди, любезный, трудись, тебя это не касается – тот обиженно засопел, но не смея перечить наместнику слегка поклонившись пошел нехотя прочь, полубоком озираясь.

— Да вот так и вышло – продолжал сначала рассказывать Хома, уже в игуменских покоях, сидя на лавке за столом, покрытым белым льняным рушником с вышивкой по краям. – Налетели бусурмане поганые на маеток*князей Заславских, что под Ямполем, холопов побили ,многих повязали, да как раз тогда там княжна Екатерина была… ее в полон и забрали, ты же знаешь, Максим, как это бывает. Отец, князь Владислав выкуп великий туркам за дочь предлагал, да те ее где-то прячут, на письма князя не отвечают. По слухам в подарок готовят султану для гарема его поганого. – Хома хотел сплюнуть да не посмел ради Игумена, а только рукой махнул да перекрестился.- Все испробовал князь, что бы дочь вернуть, да ничто не помогло. Тут он про тебя, Максим и вспомнил. Меня, старого пса, нашел, в маеток пригласил, угощал три дня с братами…

Я его спрашиваю: «Княже, скажи, чего хочешь от нас голытьбы казацкой…» а он молчит, а говорить начинает то и плачет и досказать не может. Я то, брат Максим, понял, в чем дело тут. Выведал старый князь, что мы с тобой побратимы и в походах и в сечах вместе бывали и про Азов сказания ходят… Вот видать князь и подхода искал… А ведь он тебя обидел… Максим, дочь свою Екатерину за тебя, лыцаря славного не выдал… некняжеского де рода ты. Отец Герасим молчал, опустив голову. Один Господь ведал, что творилось в душе у бывшего полковника Войска Запорожского. А вспомнилось иноку Герасиму вот что:

Встретил он княжну Екатерину Заславскую в Киеве, где бывал с козацкой депутацией на переговорах со шляхтичами польскими о делах военных. Месяц в Киеве просидели да так ни к чему и не пришли. Пригласил тогда Хмельницкий старшину козацкую на охоту в леса под Киевом – поразвеяться, да на ум охота не шла, уж больно дела были серьезные. И вдруг услыхали козаки со стороны лесной дороги, что из Житомира на Киев вела, шум, крики, стрельбу, ржание конское. Сразу догадались – разбойники шалят… кинулись на шум, Максим с ними – и точно – десятка два голодранцев с топорами да кольями на обоз княжеский напали, а у них то охраны пятеро верховых да с разбойниками совладать не могут. Одним словом, вовремя, подмога подоспела. Кого из разбойников не посекли и не постреляли того повязали и в Киев на суд отвели, да те когда козаков увидали большей частью топоры и колья побросали да на землю попадали. В обозе том княжеская карета была, а в ней юная княжна Екатерина. Максим хоть и не княжеского рода был да не из простых… и учился в Польше и языки знал и этикету был научен. И так получилось, что когда через окно кареты увидел он княжну Екатерину, то пронзил его взгляд юных чистых очей ее, так что и дыхание перехватило в груди богатырской. Уж крутил он головой на право и на лево, отъезжал на своем белом коне подальше, а совладать с собой не мог – все его какая – то сила непреодолимая тянула посмотреть на княжну да подъехать поближе. Да и княжна юная нападение разбойников как праздник приняла ради того, что такой лыцарь ее вызволил, и оторвать от окна кареты очей не могла, невольно его среди казаков взором отыскивая.

Ради избавления дочери и челяди своей князь Заславский пиршество казакам устроил в доме своем, да Максиму ни питье ни еда не шли, все мечтал юную княжну увидеть, да за столом ее по этикету не было. Вышел в ночной сад Максим пройтись по воздуху один да вдруг из – за розового куста слышит кто – то зовет его по – польски. «Лыцарю, лыцарю, подойди сюда!» подошел он поближе и очам своим не поверил – перд ним в темной накидке княжна стоит – под лунным светом очи как две звезды горят – улыбается нежно и руку ему протянула, Максим ловко на одно колено припав поцеловал нежные пальцы княжны и встал быстро. Стоит, сказать ничего не может, а она ему и говорит «Благодарю тебя, лыцарю, за честь мою и жизнь спасенную и буду за тебя вечно Христу молиться». А Максим молчит – не знает что сказать… «Как имя твое, лыцарю?» «Максим, прекрасная княжна» робко выдавил из себя казак тоже по – польски.

— Нет, княжна, русин я.

— Говорят, скоро ваша депутация на Сечь уйдет.

— Да, княжна, скоро уходим.

— А ты мне письмо напишешь, лыцарь Максим?

— Скажи куда и на кого.

— Вот в этой записке все указано, а мне передадут непременно – княжна протянула Максиму небольшой свиток, взяв его, Максим бережно спрятал на груди под жупаном – я буду ждать письма от тебя и буду молить Матерь Божью, чтобы опять увидеться с тобой. А ты робкий со мной Максим, не такой как в бою с разбойниками…

— Да разве ж то бой был…- усмехнулся Максим – и сказать кому стыдно, что с такой голытьбой воевать пришлось, если б не очи твои, княжна, я бы за это и думать не стал.

— А что очи мои? – усмехнулась Екатерина.

— Как две звезды небесные, а голос твой как ручей хрустальный – выдохнул из себя Максим.

— Скажешь тоже, лыцарю… ну добре, пойду я к себе, а то искать начнут… Прощай, лыцарю…

— Прощай, Екатерина, а ты мне отпишешь?

— На Сечь?! – усмехнулась княжна.

— А я ждать тебя буду…

— Екатерина – а – а – раздался со стороны княжеского дома женский протяжный крик.

— Уже ищут… прощай.

Княжна быстро исчезла среди деревьев. «Не сон ли это?» подумал Максим. Но нет, не сон… на груди у него была записка, издающая запах восточных ароматов.

Дважды писал письма Максим княжне в течении года, описывал жизнь свою походную, о сечах молчал – не пристало хвалиться, писал что ждет встречи, писал, что благодарит Бога за встречу с Екатериной… И вот однажды один из казаков, что в Киеве был с очередной депутацией передал Максиму письмо княжной, шелковой лентой из ее волос перевязанное. Было оно коротким: «Лыцарь Максим, не знаю что писать тебе, не знаю, дойдет ли до тебя мое послание, но я надеюсь на милость Божию. Не пристало мне такое писать, но я жду тебя, хотя и понимаю, что надежды мало. Отец мой ищет мне жениха, но мне никто не нужен после того, как я увидела тебя из окна кареты там на шляху Житомирском. Давай вместе просить Матерь Божью, чтобы соединила нас и оградила от других. Я молюсь о тебе – это все, что мне остается и ты молись о мне так, чтобы я чувствовала твою молитву. Я жду тебя лыцарю». Максима удивила тогда вера княжны, и вспоминая прошедшие события после встречи с нею, он ясно понял и даже ощутил всем естеством своим, как хранила его молитва княжны Екатерины. Чья – то незримая рука берегла его в сечах и походах: пули пролетали совсем рядом, но не задевали его, стрела татарская хлестнула его по щеке опереньем своим, пройдя острием рядом с шеей его, даже не оцарапав кожу, рука была крепкой и верной как никогда… «Что же я так мало и редко молюсь о Екатерине? А ведь это, действительно все, что нам осталось с ней – размышлял Максим, невольно прижимая к груди дорогое письмо княжны – сколько мы виделись? Один миг… неужели она полюбила меня? Я старше ее на много, я не богат, я на войне, я далеко, я могу погибнуть, а она ждет, надеется, молится…

«Матерь Божия, Царице Небесная, — взмолился Максим – помилуй нас!» Теперь Максим знал, что ему делать. Он не стал искать случая поехать в Киев, он начал часто молиться, как просила его Екатерина. Он просил ей милости и утешения и здоровья и радости. Просил встречи с ней. Так молясь Максим начал явно ощущать близость княжны, он не видел ее, но чувствовал что она где – то совсем рядом, близко и так же молится как и он. Теперь он знал, что Бог хранит его ее молитвой. Это радовало и утешало и давало надежду.

Но вот опять переговоры со шляхтой и литовцами. Максима нашел вестовой Хмельницкого со словами: «Гетьман клыче*тебя, пан полковник».

Войдя в покои Хмельницкого, Максим снял шапку, остановившись у двери. Богдан встал из –за резного дубового стола, разминая плечи:

— Проходи, пан полковник, здоров будь.

Максим учтиво поклонился, глядя в пол.

— Едем в Киев, Чекан, — перейдя неожиданно на польский язык, сказал Гетьман. – От короля Яна Казимира посольство прибудет в Киев и нам свою депутацию надо на переговоры отправить. Новый король и великий князь литовский после брата своего Владислава… Опять переговоры… переговоры… переговоры… А решается все в битвах, в сечах. Со слабым не договариваются, слабого покоряют… или убивают… — Богдан вздохнул, — переговоры секретные – ты за писаря будешь, полковник, ясно?

— Слушаюсь, пан Гетьман.

— Ну и добре, — перейдя на украинскую речь удовлетворенно произнес Хмельницкий и помолчав, слегка усмехаясь, спросил – говорят у тебя там зазноба? Заславская княжна… — Максим открыл рот от удивления – «это же надо … все канцелярии Капусты* известно!» — непросто тебе будет козаче… Заславский великий магнат, богатейший… А знаешь как по- гречески богач звучит?

— А у нас что значит «плут», а?

— Шахрай**, вор – растерянно ответил Чекан.

— Правильно, брат, шахрай, вор… хо –хо хо – расхохотался Хмельницкий – он и дочь с выгодой для себя продать хочет, шельма эдакая, перина пуховая*** — под всех стелится, любой в нем увязнет. Да, попался ты брат Чекан, попался, хлопая Максима по плечу размышлял вслух Гетьман. – Ну а ведь сердцу не прикажешь, по себе знаю, — вздохнул тяжким воспоминаниям Богдан. – Такая наша жизнь казацкая – походы, битвы, разлука, тягота, ранения, а бывает и смерть лютая. Но не печалься – дам возможность с княжной повстречаться, только будь осторожен – Заславский это человек покойного короля Владислава IV хотя и православный… Если что – все мне докладывай.

— Добре, пан Гетьман.

— Ну и хорошо, Чекан, собирайся – завтра рано в поход будь здоров, иди с Богом.

Слегка поклонившись, Максим вышел из гетьманских покоев. «Да, чудеса да и только, вот что молитва Матери Божьей делает…» размышлял он, глядя вдаль на северо – запад, туда где была сейчас княжна Екатерина.

До Киева путь неблизкий, немалый отряд запорожцев с обозом и артиллерией шел неспеша, осторожно, высылая вперед дозорных. Хмельницкий отлично знал, как за ним охотятся и шляхта и турки и татары и прочие соседи, но не явиться на призыв короля было бы неразумно, да и малодушествовать Гетьману не пристало.

Максим Чекан по обычаю своему ехал молча, озирая восхищенным взглядом великолепие Мира Божьего, поражаясь таинственной красоте украинской природы: видам Днепра, отражающего в своих водах высь небесную, степным просторам, холмам, поросшим темно – зелеными лесами. Да это была его земля, за обладание которой льется столько человеческой крови… «Что им все нужно здесь?» думал Максим, «Почему не оставят нас в покое? Зачем лезут со всех сторон полчища лютых завоевателей? Не счесть их брошенных могил, вся Украина засеяна костьми турок, татар, литовцев, поляков, немцев … а своих сколько полягло и сколько еще поляжет? И может ему, Максиму, где – то уготовано место? А Екатерина? Что ждет ее? Если бы не любила, не писала бы писем таких… А что он может дать ей? Небольшое поместье в Карпатах, три боевых коня, да обагренное вражеской кровью дорогое оружие – это было все его имущество, а быть убитым либо искалеченным в любой битве – это была его доля, как и многих воинов Войска Запорожского того лихого времени.

— Ну что зажурывся*, Атаман? – раздался совсем рядом бодрый голос Хмельницкого – и уже почти шепотом – о зазнобе замечтался? Хо-хо-хо… Ничего, ничего все добре будет, все как Бог даст, а Он плохого не даст – Гетьман поравнялся с Максимом на своем арабском скакуне – все молчишь? Это хорошо. Эх, красота, какая у нас, каждый хочет, что бы это все его было – вот и лезут как тараканы со всех щелей… — как бы отвечая на мысли Максима со вздохом произнес Богдан.

— И я об этом сейчас думаю, пан Гетьман – с доверием сказал Чекан и с надеждой получить ответ посмотрел на Хмельницкого.

— Да, есть над чем подумать… Чует мое сердце, что с королями мы не договоримся… Спросишь зачем едем? Увидеть хочу «прощупать» чем шляхта польская при Яне Казимире дышит… что от нас потребуют, на что согласятся, что предложат… — помолчали.

— Видишь ли, брат, как ни крути – они нас в ровень с собой никогда не поставят, хотя мы бьем их и дело даже не в силе и не в богатстве…

— А в чем, пан Гетьман?

— Дело в вере. Мы для них кто? Схизматики, недоумки, можно сказать и не люди совсем, ибо не понимают они нас, не чувствуют, а значит и боятся. Не знают ляхи, чего ждать от нас…, а значит и любить нас, хоть немного, не могут они. Ты где, брат, учился?

— Во Львовской братской школе*, пан Гетьман.

— О, да мы с тобой земляки по учебе… а я Изуитский коллегиум** заканчивал во Львове. Да я постарше тебя прилично, видеться там не могли мы – по окончании я в Париж уехал… Ну так вот, Чекан, что есть католичество? Как понимаешь?

— Ересь папская, — ответил Максим, вспоминая из курса богословия основные противоречия православной и католической веры, — по которой…

— Да я не про каноны церковные говорю, — перебил его Богдан – с этим понятно – меня там столько лет окатоличить хотели, да не принял я их учения в сердце своем, а вот что есть католичество в отношениях человеческих? Я там это хорошо усвоил. Коротко можно сказать так: вы – со – ко – ме – рие на гордыне основанное. И вроде вежливый он, католик, и умный и добрые бывают, а все равно как на червя навозного на тебя смотрит, в небесах парит. Мечтает о себе высоко. От того и церемонии и лицемерство и двуличие… Порой сам поверить им хочу, да знаю, что нельзя, сердцем знаю, что нельзя. Не сойдемся мы с ними, никогда не сойдемся. Богдан помолчал, вглядываясь в даль, потом обернувшись к Чекану спросил:

— Римское право ты в братской школе, конечно изучал?

— Изучал, пан Гетьман.

— А историю Рима, Греции?

— И историю изучал.

— Скажи, полковник, что было основой Афинской демократии?

— Выборность власти державной.

— А при Перикле, правителе Афинском? Ведь он при власти сорок лет был, и никто его власть не оспаривал… почему думаешь?

— Народ он устраивал, да и выбрали его не случайно – достоинств имел много, учености высокой…

— А почему устраивал, как думаешь?

— Трудно сказать, пан Гетьман, да и не жил я тогда в Афинах греческих… — усмехнулся Максим.

— И я не жил, и я, как и ты не понимал почему, пока самому булаву не вручили. Думаешь я Сечью управляю? Нет, Атаман, это она мной управляет… Думаешь я козаков в битвы веду? Нет, это они меня ведут. Не удивляйся тому, что я говорю. Перикл кроме ума еще и мудрость имел, он видел и знал, чего народ его хочет, сердце народное слышать умел. И я учусь… А покоряться народ будет только тому царю, которого любит… Любую тяготу вынесет, любого врага победит народ если любит царя… А любить народ будет того царя, который его любит… иного нет, не было и не будет… Ну и как ты думаешь, Чекан, любит король Ян Казимир народ наш?

Максим криво усмехнулся.

— Отож*… — продолжал Хмельницкий – и до чего бы мы с ляхами не договорились и каких бы универсалов ни понаписали – все рассыпется, если нет на то воли народной, а значит воли Божьей… А воля украинского народа какова? Как считаешь?

— Так сразу и не скажешь, пан Гетьман…

— А ты не сразу скажи, мне твоя думка, Чекан любопытна. Думай, думай. Я подожду, усмехнулся Хмельницкий, и немного отъехав в сторону от Максима начал, оглядывать стелящуюся кругом степь.

— Пан Гетьман! – спустя немного времени окликнул его Максим.

— Ну что? Надумал? Говори!

— Думаю, что главное чего народ наш хочет – это в вере православной устоять. Иначе мы уже не народ будем, а быдло, как нас со злобой ляхи кличут.

— И я так вижу, Чекан. Правильно ты рассудил. Без единой веры народ – не народ, царь – не царь, войско – не войско, а сброд. Каких бы кровей люди не были, а ежели веры одной всегда договорятся, а ежели разной то, как бы не договорились – все распадется. Римские императоры, почему веру Христову гнали? Распада империи боялись… Император Константин Великий, чем империю Римскую объединил? Верой Христовой…

Да и видишь ты, полковник, что державы настоящей у нас нет, как было в Риме, в Греции, как в странах европейских сейчас. Гетьманщина выборная… вроде как демократия Афинская, да выбирают гетьмана войска, а не народ. Обычай такой сложился… Вокруг же нас монархии – Московская, Польская, Турецкая, Литовская, Германская. Там у них державность на праве основана, у нас же обычай, а и тот толкует каждый как хочет, по силе своей да по разуму своему и добре, когда у толкующего, совесть есть, а если нет, как часто бывает? Вот у каждого пана своя держава, ибо он богат. А как богач по – гречески, напомни…

-Плут – со вздохом произнес Максим.

— Вот – вот, вор, шахрай, а бывает и разбойник. Такая у нас, Чекан, держава. Разотрут они нас, как жернова пшеницу, разотрут, монархии соседние.

— Что же делать, пан Гетьман? – встревожено спросил Чекан.

— Свою державу прочную построить не успеем – не дадут успеть… Объединяться надо.

— С кем, пан Гетьман?

— По вере вашей да будет вам… — задумчиво произнес Хмельницкий, глядя вдаль – ну добре, Чекан, поговорили… Беседу нашу крепко запомни, но разглашать не дозволяю… до времени молчи. Да ты и без приказу молчать любитель – одобрительно сказал Богдан, слегка хлопнув по плечу Максима.

Как и предполагал Хмельницкий, переговоры с послами короля польского шли непросто. Иногда Максим замечал, что участники переговоров, общались на польском языке, одним и тем же словам придавали совершенно иное значение, а порой и понятия этих слов у каждой из сторон было иным. Но явно со стороны шляхты сквозило брезгливое пренебрежение к депутации Хмельницкого, да и к нему самому порой ляхи обращались как к недоумку или больному дурачку, подчеркнуто упрощая, политические и военные вопросы, предлагаемые ими при переговорах. Хмельницкий вел себя достойно и мудро, не возмущаясь этим, а наоборот «подыгрывая» полякам временами, переспрашивая их о вещах простых и незначительных как о некой великой премудрости, для него непостижимой. Этим приемом древнегреческих софистов он часто ставил в тупик напыщенных шляхтичей, придурковато посмеиваясь своей же «глупости», а те не зная, как ответить, переглядывались друг с другом яростно сверкая глазами. Ибо не могли шляхтичи принять сказанного с юродством достойно, а значит стать на один уровень с самоуничижаемым собеседником «Да, — думал Максим – добре Гетьман знает шляхту, как кошка с мышкой играет, сам же мышкой притворяясь и сказать им ему в упрек нечего: не хамит, не спорит, не оскорбляет, а любого пузыря надутого на место поставит… Вот где риторика… Чем не Диоген или тот же Перикл?». После двух дней многочасовых переговоров поляки предложили перерыв на неделю. Хмельницкий согласился

— Королю хотят донесение о переговорах переслать да ответ получить – выходя из переговорного зала, негромко сказал Гетьман своим товарищам. – Ну –ну, посмотрим, что король им укажет… Зайдешь ко мне, Чекан, после трапезы, добре?

-Добре, пан Гетьман – ответил Максим, ощутив сильное волнение, чувствуя, что встреча с Екатериной близка…

Действительно, Хмельницкий был приглашен в гости к князю Заславскому и выполняя обещание, взял с собой полковника Чекана, дабы устроить ему встречу с княжной. Богдан понял, что не просто так, пригласил его Заславский князь… Разговорить за трапезой хочет, видать, прощупать. Ну и хорошо… Хмельницкий знал, в чем нужно «проговорится» лукавому князю, дабы это дошло до короля Яна Казимира…

На этот раз княжна была на приеме вместе с матерью и братом, как – никак сам Гетьман Хмельницкий со старшиной казацкой пожаловал. Сидела княжна по другую сторону широкого и весьма длинного стола, уставленного такими яствами, что и не видал Максим никогда, чуть правее от него, ближе к матери. Не поднимала она глаз, бледна была и сосредоточена, как лики святых на иконах бывают… Максим старался не глядеть на княжну, сжимая до боли в кулак левую ладонь под столом. Но не мог совсем не смотреть. И вот, незримая никем из людей бывших рядом, из глаз в глаза влюбленных стремительно пронеслась некая молния, исшедшая из любящих друг – друга душ. «Любовь, моя» сказали их очи встретившись на один миг. И увидал Максим в причудливо завитых русых волосах Екатерины небольшую розу… «Да никак с того самого куста где виделись мы тогда» — осенило его – «значит знак дает княжна – туда же придти». Застолье тянулось неспешно, в перерывах были танцы. Музыканты играли причудливые мелодии на европейских инструментах. Еще несколько раз встречались очи влюбленных и через них беседовали их души:

— Я ждала тебя мой лыцарь…

— Я так желал тебя увидеть моя княжна возлюбленная … свет очей моих.

— Что будет с нами? Максим…

— Что Бог даст, любимая…

Но вот музыкантов отправили прочь, обмахиваясь веерами дамы, слегка поклонившись гостям, вышли из зала, оставив уже изрядно навеселе мужчин. Те же разбившись на небольшие компании, иные за столом, иные посреди зала вели «важные» беседы пригубляя, а то и опрокидывая в горло дорогие чаши с вином. Как и прошлый раз Максим вышел в сад, привычно озираясь по сторонам зоркими глазами опытного воина, он быстро и бесшумно приблизился к розовому кусту.

— Это ты мой лыцарь? – раздался шепот княжны где – то слева.

— Я мое сердце… — так же шепотом ответил Максим, быстро обернувшись к Екатерине. Взявшись за руки, они долго стояли, вглядываясь друг в друга в темноте сада.

— Ну вот, Матерь Божья даровала нам встречу… — тихо шепнула княжна.

— Любовь моя, я халамытнык*, я бродяга, я не стою тебя…

-Молчи, лыцарю, не говори так, Бог лучше знает, кто чего стоит, иначе не послал бы нам любовь. Ты для меня – весь мир, я все это время жила мыслями о тебе.

— Не быть нам вместе Екатерина, чует мое сердце…

— А ты не об этом думай, Максим, тебе хорошо со мной сейчас, здесь?

— Никогда мне не было так прекрасно.

— Вот и будем радоваться, возлюбленный, этой милости Господней.

— Ты права, милая – сказал Максим, осторожно, как хрупкий цветок, прижимая Екатерину к груди, взяв ладонями за плечи.

Они долго так стояли, молча, слушая, дыхание друг – друга.

— Мне пора, лыцарю… и ты иди, а то начнут искать.

— Пошла бы за меня, княжна Екатерина? – волнуясь, выдохнул Максим.

— И за тебя и за тобой и не только под венец, но и на смерть — прошептала сквозь душившие ее слезы княжна.

— Я буду просить твоей руки у князя, а там будь, что будет.

— Проси, проси отца, Максим, прощай, жду твоих писем.

Княжна быстро, как и в прошлый раз ушла в темноту сада, оставив в его руке надушенный платок, вышитый шелком, ее рукой. Впоследствии, разглядывая платок, он обнаружил на нем вышитую великолепной вязью надпись: лыцарь Максим, княжна Екатерина, а между их именами красное сердечко с черным православным крестиком посередине…

Очередные переговоры с королевским посольством окончились ничем. Максим видел и чувствовал, что дело даже не во взаимных претензиях Шляхты и Войска Запорожского, а в невозможности гордым шляхтичам стать на один уровень с «взбунтовавшимися холопами – схизматиками». Сильна у них была надежда «загнать быдло в стойло». «Прав Хмельницкий – думал Чекан – решаться все будет в битвах»…

Помолившись в Киево – Печерской Лавре и приложившись ко всем гробам после молебна, депутация козацкая собралась в обратный путь.

— Пойди к Заславскому князю и скажи ему прямо, по лыцарски: так де и так, прошу руки дочери твоей, князь, подумай, мол. А там, как Господь управит – посоветовал по отечески Хмельницкий Максиму, отведя его в сторону от готового к пути козацкого отряда – будем как – раз мимо его поместья проходить зайди, а мы подождем на дороге… Хай подумает старый лис… Давай, атаман, не робей… напутствовал его Хмельницкий, как всегда, хлопая Максима по плечу пухлой, холеной ладонью.

Так Максим и поступил. Как во сне соскочил с коня у ворот поместья Заславских, перекрестясь, вошел через ворота, объяснился с перепуганной охраной, увидавшей у стен грозный отряд отборных запорожцев. После доклада вошел в покои князя, и поклонясь выпалил в волнении свою просьбу. Заславский князь, помолчав, обещал подумать, но по тону князя, Максим понял, что это для него не новость.

Учтиво простившись, Максим вышел к ожидавшим его воинам, пружиной вскочил в седло, мгновенно слившись с боевым конем в одно целое могучее существо и коротко поклонившись Гетьману, неспешно двинулся со всеми по дороге.

Война не заставила себя ждать. Кровавая круговерть втянула Максима в самую гущу, но сердце его не знало страха и опасений, он первым рвался на самые опасные дела и всегда был неуязвим и грозен для врагов. «Ну и атаман у нас, — качали головами запорожцы, — Чекан он и есть чекан*». Умело управляя воинами и сам, подавая пример, Максим вносил победный настрой в души запорожцев, порой даже полковник Кривонос** удивленно разводил руками не в силах объяснить того, как удавалось полку Чекана одерживать такие победы зачастую в неравных схватках с превосходившим числом и вооружением врагом. Но был Максим сражен не оружием вражеским, но вежливым отказом князя Заславского, в витиеватом послании, доставленном Максиму вестовым. Ссылался князь на то, что княжна уже нашла себе жениха из княжеского рода Острожских и с нетерпением ждет свадьбы.

Не поверил этому Максим, и тем больнее ему было. Как кровоточащая рана известие это доставляло мучение лыцарю, да так, что сам он боялся повредиться умом. И вот, что он решил. Если невозможно быть ему с княжной Екатериной рядом здесь на земле. Коль здесь столько различных непреодолимых условий разделяющих его с княжной, решил он уйти из мира сего лукавого в иной мир, где нет сословий человеческих, но где все равны перед Всевышним. Он чувствовал сердцем горячую молитву княжны, она все так же была рядом, он почти слышал ее голос в уме и сердце и знал, что она страдает не меньше, а может и более. Но раз так суждено, то лучше все это прекратить… Явившись к Хмельницкому и рассказав об отказе князя Заславского, Максим просил отпустить его из войска для вступления в обитель монастырскую. Весьма сожалел Хмельницкий, но боясь воле Божьей воспротивиться, отпустил полковника Чекана.

Все описанные события пронеслись пестрой вереницей в памяти инока Герасима, приводя в смятение его сердце. «Да, — подумал он – не зря Екатерина на платке подареном черный крестик, разделяющий сердце вышила… Кто же это из святых отец писал – «нет спасения без креста Господня»?

— И к Гетьману Заславский ходил за помощью, — продолжал Хома, да Хмельницкий, говорят, так ему ответил: «Возгнушался ты князь, лучшим лыцарем войска Запорожского ради записи бумажной и герба малеванного… а только он один тебе и помочь может, ибо здесь с бусурманами так не договоришься, пока за горло не возьмешь. Это тебе не шляхтичи польские и не лыцари шведские – тигры кровожадные только силу уважают, а кто с ними сейчас тягаться пойдет? Беду себе призывать…? Ищи Чекана, он из шляхты небогатой, да честь имеет повыше иных княжичей». Вот и нашел нас князь, и передать, тебе просил – любую помощь окажет, любые кошты* даст только вызвали княжну от бесчестия и род их от поношения и эта просьба есть де согласие на брак твой с нею, Максим.

Надолго воцарилась тишина в келии игуменской. Отец Герасим сидел опустив низко голову и сжимая ладонями край лавки, вопия мысленно Триединому Богу о вразумлении и помощи. Первым нарушил тишину Игумен:

— Что скажешь, брат Герасим? Твое право решать – у нас не тюрьма для злодеев…

Не поднимая головы, едва слышно отец Герасим произнес:

— Обетов иноческих нарушать, не намерен, я Христу обещался, а все прочее – как благословите, отец наместник.

— Станем на молитву, братия – как всегда негромко и торжественно сказал Игумен, вставая с лавки. В углу келии, увешанном иконами горела лампада, все трое опустились на колени. Игумен вслух произнес молитвы предначинательные и о даровании вразумления, далее молились, почти молча, кто, как мог и умел. Так прошло немало времени. Наконец Игумен поднялся с колен, усилием разгибая занемевшую спину, поднялись и отец Герасим с Хомой Горелым.

— Думается, братия – неспешно заговорил Игумен – нельзя оставить все как есть. Не по — христиански это будет. Сперва, человек христианин, ну а потом уж, каждый в своем чине: воин, монах, воевода, земледелец… Мы не изуиты. Тем более Гетьман, власть нынешняя к тебе, брат Герасим, князя Заславского направил с бедой своей. Возможно, в этом воля Божия и содержится, а без искушения спасения не бывает. Да и преподобный старец Сергий игумен Радонежский иноков Александра и Алексия, ратников бывших на сечу с бусурманами благословлял, а его и иные католики почитают… Одежду на мирскую смени – от соблазна, а параман* снимать не благославляю. В миру не замедляй, а мы со всей братией о тебе со товарищи молиться Богу будем о даровании помощи в деле нелегком и о твоем, брат Герасим скором возвращении.

— Благослови, отче, — пав на колени перед Игуменом глухим голосом произнес отец Герасим.

— Бог да благословит и помилует тебя, брате и всех нас.

— Поспешим, Максим, озабочено сказал Хома. Нас в Любиче полк дожидается – по Днепру на чайках** пойдем, в Киеве Заславский с коштом и припасами ждет. Одежда, оружие, кони – все со мной у ворот с джурами.

Выйдя из игуменского дома, отец Герасим окинул взглядом обитель, в которой прожил последних несколько лет и спешно пошел в свою келию взять самое необходимое. Идя к воротам, монастырским он услыхал позади себя окрик:

— Стой, Герасим, стой, погоди! – это отец Пимен бежал следом, путаясь в подоле подрясника и призывно размахивая руками.

Отец Герасим остановился, обернувшись к бегущему.

— Ты ж не насовсем, правда, Герасим? – почти плача говорил, запыхавшись, Пимен – ты ж еще вернешься? Ты это… возвращайся, брат, как же я без тебя? Я тут всех загрызу… Ты же знаешь каков я… С тобой только утешение обретаю… и прости меня грешного Христа ради! – отец Пимен повалился в ноги отцу Герасиму, — тот так же легко совершил поклон брату и ласково произнес:

— Бог тебя простит, Пимен, и я прощаю, и ты мне прости все неправды мои.

— Бог простит, Бог простит, Герасим, брат ты мой, я о тебе еще более молиться буду, и ждать тебя буду, приходи – не скрывая бегущих по щекам слез, говорил отец Пимен.

— Коль жив, останусь – у меня одна дорога – сюда, в обитель.

— Ну и добре, ну и добре, прощай брат.

— Прощай – с этими словами отец Герасим вышел за ворота, где ждал его Хома Горелый.

Переодевшись, Максим, легко вскочил в седло доброго, холеного коня, привычно со знанием дела, осмотрел оружие, закрепил его так, чтобы не болталось и не бряцало при езде и, перекрестившись на обитель, двинулся вслед за товарищами.

— Ну и что ты думаешь, Максим, — спросил через время Хома, — как княжну выручать будем?

— А ты пойдешь со мной Хома?

— А для чего ж я, брат сюда приехал? – усмехнулся тот.

— Ну и добре, я думаю с полсотни козаков из бывалых понадобиться … характерников.

— Не больше, отпустит Гетьман?

— Думаю, что на время отпустит, Заславский вознаградит…

— Это хорошо, коней добрых на смену, припасу, пороху, пуль побольше. Да вот еще, что… Братчики с луками должны быть, чтобы шуму не делать…

— Да ты и впрямь что – то придумал?…-зная боевую хватку свого друга , спросил Хома.

— Придумал , не придумал а иного пути нет…

— Важную птицу взять в полон надо, не менее визиря султанского, да с грамотами секретными, только тогда можно в обмен его на княжну предложить, да и не только княжну…

— Да где ж его взять, Чекан?! – развел руками Хома –неужто визири здесь водятся – усмехнулся своей шутке полковник.

— Водятся они не здесь, птица они – редкостная, да со шведами и литовцами переговоры, небось, турки ведут?

— А то как? Известное дело – турки западников давно под себя подгрести хотят…

— А на переговоры кого султан посылает?

— Смотря на какие… Думаю, что великий визирь конечно никуда не ездит, а те кто чинном пониже по особым делам с немалой охраной в Европу прибывают. Да когда и где их ждать?

— А в Европу как путь их пролегает?

-Ну смотря куда… Ежели во Львов или Вильно или Кенигсберг тевтонский, то только по морю Черному из Стамбула на галерах, а там по суше, только через княжество Молдавское через Яссы, Каменец, Галич…

— Так это уже Королевство польское… там у нас ничего не получится Хома, только в Молдавии. Дунай им не обойти… значит на переправе через Дунай…

-Да обожди, Максим, ты говоришь так, будто знаешь точно, когда и куда визирь султанский с депутацией едет.

— Не знаю покуда, да узнать надобно. Соглядатаев с купцами надо отправить, да чтоб у молдаван выведали, какой дорогой депутация турецкая ездит.

— Мало этого, максим, а когда?

-Когда? Это, Хома через жидов Варшавских узнать можно – они за деньги все выведают, да так, что и не догадается никто, везде пролезут…

— Ох, и хитер ты брат, даром, что монах!

— Нужда не то заставит… — вздохнул тяжело Максим.

Встреча с князем Заславским была в его Киевском имении. Максим вошел в покои князя вместе с Хомой, дабы не создать неловкости при разговоре. Князь осунулся, весьма постарел, сделался седым и даже сгорбился немного. Обиды у Максима на него не было – «волен же князь поступать, как знает – оно и к лучшему, наверное – не смог бы Максим при Екатерине быть часто, и рано овдоветь могла…» — размышлял, уж который раз (несчесть который) Максим, уверяя себя не скорбеть о своей любви, но душа его где – то в самой глубине тосковала и страдала, тяжко страдала. Однако с каждым часом в нем росла уверенность, в том, что княжна будет избавлена из позорного плена, он чувствовал Руку Господню, ведущую его с товарищами и знал, что нет ничего в мире сильнее и надежнее. Максим знал, что с княжной все благополучно. Молитвы её отец Герасим продолжал чувствовать и в обителе Липовецкой, но княжна уже не звала его к себе, а просила Христа сохранить, спасти, сберечь, того же и он ей просил, надеясь лишь на встречу с ней на Суде Божьем. И тайная надежда была встретиться с Екатериной в Царствии Христовом – увидать душу ее прекрасную да поглядеть в очи чистые, но над этим отец Герасим старался не размышлять, зная, что такое есть козни бесовские.

Заславский, будучи человеком деловым и разумным предложение Максима одобрил, выдал немалую сумму денег и всякого припасу, просимого и перед Хмельницким грамотой ходатайствовал отпустить на дело с Чеканом лучших козаков. Тот согласился, несмотря на тяжелое положение из уважения к Чекану, сочувствуя ему весьма.

Брали козаков охотников – волею желающих в ватагу к Чекану, на какое дело не говорили да многие хотели. Взяли нескольких молдаван, чтобы как соглядатаев в княжество молдавское отправить, а когда ватага была собрана, отправились спешно в город Камянец воеводства Брацлавского, что на самой границе с княжеством Молдавским, которое в Империю Турецкую входило. В Камянце с ватагой остался Хома Горелый, казаки расположились в селении пригородном, был наказ вести себя тихо, не гулять, да часто в лес ездили из луков упражняться. В Молдавию были отправлены соглядатаи под видом купцов с побратимом Чекана Степаном Пидковой, искавшие, де великое множество товару туркам продать. И с собой на подводах товар у них был для показу. Сам же Чекан во Львов отправился, тоже как купец с двумя товарищами, при себе кроме товару имели они гербовые грамоты князя Заславского – мои де люди, купцы, не разбойники. Во Львов товарищей впустили, здесь Максим отыскал друзей своих по братской школе, что настоящими купцами были и с ними на Варшаву отправился, объяснился так – решил, мол, на старость купцом стать. До Варшавы добрались с великим обозом купцов львовских здесь же с жидами варшавскими Максим знакомиться стал через друга своего школьного Ивана Скорого. Жиды, что лавками владели, да товары скупали на продажу, вели себя весьма осторожно – все более выспрашивая, однако шляхетная речь Чекана и образованность их успокоила, и начали они всерьез о товаре договариваться – заказывать на откуп.

Вот тут Максим и договорился с одним жидовином как бы с турками повстречаться да с ними о торговле поговорить. Жидовина Моше звали, не было ему еще сорока лет – почти ровесник Максима. Пригласил его Моше к себе в лавку поговорить – стол накрыл по жидовски – рыбные блюда, вино сладкое. Поговорили о том, о сем, да и говорит Моше Максиму:

— Не простой ты человек я вижу, пан Максим, не простой и ищешь чего — то другого, нежели все прочие купцы…

— Да чего же мне искать, Моше?

— Тебе видней пан, да и я вижу – не прибыли ты ищешь… Зачем тебе турки? Да еще здесь в Варшаве? Мало их в Молдавии, Валахии?

— Мне знатные турки нужны, Моше… богатые…визирь, например…

— Ого, пан, визирь турецкий, да это повыше князя вашего будет!

— Бывают они здесь?

— Бывают, да нечасто. Да зачем тебе визирь?

-Да как тебе сказать, Моше…

— Да, так и скажи, пан Максим, вижу, не сильно ты турок любишь, а зачем ищешь?

Максим помолчал немного размышляя: «Жидовин, конечно незнакомый, но умный… не сказать правду – не поверит и дела не будет. Сказать – опасно – а вдруг предаст? Ну, а зачем ему? Что – то, все же в Моше вызывало доверие у Максима… Помолившись внутренне Христу о вразумлении и помощи Максим спросил жидовина:

— А ты сам, Моше, как думаешь? Или друзья тебе турки?

— Друзья эти, как ты говоришь, уж столько веков землю обетованную отцев моих в плену держат – с заметной дрожью лютого гнева в голосе, сказал Моше,- в Яссах родню мою по матери вырезали… Не купец ты, пан Максим, вижу, что воин ты, да бывалый воин, но странный какой – то. Бога боишься, на баб не смотришь – глаза прячешь, не ругаешься. Говори прямо, что надо – не продам. Хотел бы продать – уже продал бы.

— Выведать надо Моше, когда посол турецкий в Европу ехать будет, желательно повыше званием…

— Небось, выкрасть хотите? – с улыбкой спросил Моше, сверкнув на Максима темными глазами.

— Что – то вроде того.

— Да ведь охрана у них большая, янычары лютые…- В ответ Максим едва заметно улыбнулся.

— Ну да, ну да пан, Моше все уразумел – оживленно заговорил жидовин – есть охрана и жик – провел ладонью по горлу – нет охраны. Так?- Максим едва кивнул.

— Вот, вот – этот разговор мне нравится пан Максим, очень нравится, Моше поможет вам, денег не надо, Моше сам готов денег дать. Три дня, пан, три дня, а может раньше – бормоча Моше, некоторое время высчитывал что – то на пальцах – ага, ага, так, так, это суббота будет – нельзя, ага, ага. Да, пан, приходи сюда же, через три дня вечером, после заката солнца, поговорим.

В условленное время Максим постучал в дверь лавки Моше. Отворил сам хозяин, прислуги не было. Как и в прошлый раз был накрыт стол.

— Входи пан Максим, входи – Моше был оживлен – есть новости… посла турецкого в Вильно ждут, но и в Варшаве он будет.

— Через две недели.

— Это значит завтра или послезавтра он из Стамбула должен выехать.

— Не знаю, пан, откуда и каким путем он ехать будет, но знаю, что здесь должен быть через две недели.

— А зачем и подавно не знаю, но думаю, что против Хмельницкого и царя Московского союза ищут у Литовцев и у короля нашего.

— Ну что же, Моше, благодарю тебя. Это все, что мне было нужно. Как вознаградить тебя? Денег говоришь не нужно…

— Да очень просто, пан Максим. Ты в дальнейшем, где будешь, жидов не обижай, и другим говори, чтоб не обижали…

— Не обманешь – ты Бога боишься.

— Хорошо, Моше, обещаю, прощай.

— Тогда прощай, пан Максим.

Из Варшавы Максим с товарищами выехали спешно утром на Львов, и вскоре они были в Каменце. Степан Пидкова с молдаванами уже вернулся и рассказал, что послы турецкие ездят с большой охраной через Яссы, а переправляться будут через Дунай. Идут осторожно, вперед дозоры высылают.

— Вот по дозорам мы их и должны опознать, а ждать будем на Западном берегу Дуная.

— Это зачем? – спросил Хома.

— А вот зачем, — ответил Максим – сперва, переправится половина охраны через реку – дабы там охранять посла, вторая половина прикрывать будет на восточном берегу. Мы, как только посол выйдет на берег из луков ложим охрану, вяжем посла и гайда, вторая половина поспешит на выручку через реку, а мы картечью по лодкам из пищалей, топим всех. Для этого будет засадный отряд. В стороне от переправы.

— А может пораньше переправиться, да вторую половину турок там и положить? – предложил Хома.

— Да видишь ли, брат … потом самим переправляться придется обратно, через реку, время упустим.

— И то верно. Ну что ж, на том и порешим, а там, как Господь управит, — вздохнув, согласился с Максимом Хома.

Но не все просто было, выехав с молдаванами на место переправы Максим увидал, что место это открытое, холмистое – лесов нет, лишь кустарники вдоль берега – за ними разве что лучники спрятаться могут, — да, долго незамеченным там не просидишь – с коня все место просматривается, а если еще на холм выехать, то и скрыться от глаз янычарских негде. «Придется схроны* копать» — решил Максим «причем за ночь надо это сделать, чтобы к утру все было чисто, гляди, не гляди – никого не видать, а коней подальше за тем отдаленным холмом спрятать, чтобы и ржанья не слыхать было». Чекан знал, что при таких делах не бывает вещей малозначительных – из — за любой мелочи все может сорваться. Он все продумывал и рассчитывал тщательно, каждому ставил задачу, каждого наставлял, понуждая пересказывать по несколько раз, что и когда и как должно делаться. При переправе через Днестр вся ватага трижды изобразила намеченный захват визиря. Чекан в лодке трижды переправлялся через реку, пристально наблюдая действия казаков.

И вот прискакал первый лазутчик и сообщил, что посол турецкий с охраной в Яссах на ночлег остановился.

— Идем на встречу – объявил Максим запорожцам.

К вечеру ватага Чекана, четырьмя отрядами скрытно достигла переправы через Дунай. Подпорки и доски для схронов, сено и траву для маскировки, лопаты и топоры козаки привезли с собой на быстрых подводах, обходя стороной села и хутора по заранее намеченному Максимом пути через поля, овраги и леса Молдавские. Копать быстро и бесшумно подкопы под стены вражеских фортец умели многие и к рассвету вокруг места переправы были готовы три схрона и окопы для засады, присыпанные сверху травой и ветками обсаженные. Часть казаков притаилась в окопах часть в схронах, ожидая гостей турецких – лишь к обеду на возвышенность перед рекой выехало пятеро дозорных. Пристально и долго оглядывали они берега Дуная, но ничего не обнаружили. Раздевшись, янычары вплавь с конями переплыли реку, придерживая оружие к головам поверх тюрбанов привязанное. На западном берегу не спеша оделись, огляделись и растянувшись между собой шагов по пятидесяти друг от друга на холм выехали. Долго всматривались турки в поля и холмы окрестные да ничего не усмотрели подозрительного. Помахал один из них пикой с белым прапорцем* на конце – знак подал. Тут основной отряд к берегу и вышел. На большой арбе лодку для посла везли молдаване местные. Пока ее с арбы сгружали да на берег вытаскивали, как максим и предполагал, половина янычар с конями, так же как и дозорные, быстро реку переплыли, а выйдя на берег и одевшись, полукругом от берега выстроились для охраны посла. Всего янычар с полсотни переправились да столько же на другом берегу осталось. Но вот в пурпурные шелка разодетый посол турецкий в лодку вошел с двумя янычарами, его же по воде еще пятеро вплавь сопровождали с конями. Наблюдая все движения турок с отдаленного холма из – за кустарника ночью «насаженного», Максим горячо молился о даровании победы в этом деле, сильно волнуясь внутренне, но внешне он был спокоен и бодр как обычно перед любым сражением, таким, каким многие казаки его знали. И сейчас, как никогда ранее он вдруг ощутил как бы присутствие княжны Екатерины, будто она за спиной стоит и за ним наблюдает. Максим даже перекрестился и «Отче наш» трижды прочел – не бесовские ли это козни? Но нет, страха не было, а появилась ясность мысли и легкость в теле, как когда – то при Азове – крепости было, когда донцов от турок выручали.

Но вот и вышел визирь на берег, легко спрыгнув с лодки, вот коня белого, скакуна арабского ему подают янычары, стремя придерживая, но он на коня не сел, все Дунай осматривает подбоченясь…

Пора… Трижды крик чайки прозвучал над рекой. А через малое время воздух вокруг турок наполнился свистом стрел козацких да гулом титиев лучных. Визирь и не понял сразу, что происходит… Крики, стоны, ржанье конское, но когда увидал он своих воинов с коней падающих, стрелами утыканных тогда лишь сообразил – засада! Храбрым человеком и решительным был Ахмед – паша – бросился он к реке, прижимая к груди сумку с грамотами султана, что бы утонуть вместе с секретными посланиями королям европейским и самому позорного плена избежать – да не тут – то было! Прямо перед ним из воды трое голых по пояс запорожцев вынырнуло, скрутили отчаянно брыкающегося визиря, как барана, связали мгновенно, сумку с грамотами из рук выдрали и тут же на его же арабского скакуна пленника поперек седла закинули. К этому времени почти все янычары стрелами перебиты были. Молча, как лютые волки, казаки набежали со всех сторон, добивая саблями оставшихся в живых турок. Видя расправу над своими, оставшаяся часть охраны бросилась на конях в реку – на выручку визирю, ибо стрелять сперва не решались дабы своих не задеть. Тут – то по ним и пошла пальба прицельная с берега из пищалей да ружей казацких. Многие до середины Дуная не доплыли – потонули с конями. Лишь двое молдаван, что лодку на арбе везли, пригибаясь и черные шапки придерживая – деру дали да по ним и не стреляли – хай бегут православные.

Быстро козаки оружие янычарское собрали, коней переловили и, не мешкая на восток помчались с драгоценной добычей – визирем султана турецкого.

— Псы неверные! Псы, псы. – неистовал султан, узнав о пленении визиря – как посмели?! На земле империи нашей?! Всех уничтожить! На колы всех! Нет не на колы – в масле сварить заживо.

Всех этих неверных казаков! С детьми, с семьями! О Всевышний! Как терпишь ты на лице земли эту нечисть?! Этот смердящий прах?! О варвары! О дикие животные! Вызвать сюда реис — эмини*! Сколько было охраны?! Где енычери – агасы?!**

— Они здесь мой повелитель… — ответил нишанджи***

— Сколько было охраны?

— Позор! Я знаю – это дело рук Хмельницкого!

— Дикарь! Король дикарей!

— Мой Повелитель! – вкрадчиво произнес нишанджи – Хмельницкий отрицает причастность к захвату Ахмед – паши…

— Мой Повелитель, поступила грамота от неверных, захвативших визиря…

— Что?! Читай, читай… чего они хотят? Дикари…Денег?

— Нет, мой Повелитель… читаю – торжественно произнес нишанджи: «Не прогневайся Великий Султан, но иначе не смогли мы привлечь внимания светлых очей твоих к беде нашей. Люди твои, разбойничая как самые последние дикари захватили в городе Ямполе в плен дочь князя Заславского, шляхтича Украинского, челядь в имении его перебили частью, а частью в полон увели. Не гоже так делать было янычарам твоим… А может и не знал ты этого, так знай. Князь Заславский много раз выкуп за дочь предлагал, да ответа не получил. Вот и решили мы, козаки Запорожские беде князя помочь. Посла твоего Ахмед – пашу мы выкрали как люди твои княжну Заславскую, а охрану перебили, как люди твои перебили челядь князеву. Но уж не обессудь Великий Султан – не мы разбойничали, а янычары твои. Грамоты секретные к королям европейским у нас и визирь у нас. В грамотах ты королям союз против царя московского предлагаешь. Любопытно ему было бы почитать грамоты те твоею печатью скрепленные… да визиря допросить с пристрастием. Ну а мы вот, что тебе предлагаем: верни нам княжну Екатерину с челядью, да еще воинов запорожских в полон к тебе угодивших, а мы тебе визиря с грамотами вернем и царю московскому не передадим. Ежели есть твоя воля на это – то дай знать в город Каменец воеводе – он нам твое письмо передаст. А Хмельницкий в этом деле ни при чем».

— Да, мой Повелитель…

— Неверные свиньи, они еще ставят мне условия. Но интересно… кто такая княжна Екатерина?

— Мой Повелитель, я уже все выяснил.

— Бейлербей* Махмуд – паша Молдавский решил сделать тебе, мой Повелитель подарок – прекрасную и целомудренную княжну в твой гарем. Девица весьма образованна, имеет прекрасный голос, играет на арфе…

— Подарок!? – гневно воскликнул султан – его самоволие обернулось позором!

— Но кто же мог предположить, что эти гяуры* дойдут до такой низости…

— В Валахии у Махмуд – паши. Содержится под стражей в полном довольстве.

— Кто захватил Ахмед – пашу? Немедленно выяснить… даю пять дней сроку.

— Но мой Повелитель…

Уже через два часа почтовые голуби дворцовой канцелярии разнесли приказ султана – во что бы то ни стало узнать, кто выкрал посла. В приказе было требование – не жалеть денег и сил для его исполнения и уже через три дня нишанджи докладывал султану:

— Мой Повелитель я все узнал, я исполнил твой приказ!

— Известен как храбрейший воин Войска Запорожского. Ему почти нет равных в битвах. Умен, образован, из мелкой шляхты. В боях решителен, искусен, беспощаден и весьма коварен. Сильный враг.

— Почему взялся освободить княжну?

— Видишь ли мой Повелитель… говорят там несчастная любовь…

— Что? Интересно… говори!

— Княжна Екатерина и Максим – таково имя Чекана – любят друг – друга… он просил ее руки у князя Заславского – богатейшего магната Украинского, но тот отказал ввиду незнатности рода Чекана… Хотя его казаки считают великим воином и рыцарем. После этого Чекан ушел из войска – в монастырь, но какой неизвестно. И тут люди Махмуд – паши выкрали Екатерину… Заславский, князь пытался выкупить ее, но Махмуд – паша презрел деньги ради угождения тебе, Мой Повелитель…

— Продолжай – недовольно скривившись от последней фразы нетерпеливо ахнул рукой султан.

— И вот об этом узнал Чекан – бей и выследив нашего визиря с помощью молдаван, захватил его на переправе через Дунай…

— Неизвестно. Соратников Чекан отпустил на Сечь, а сам с двумя друзьями скрылся неизвестно где, уведя с собой Ахмед – пашу.

— Интересно… — задумчиво произнес султан – если Чекан получит княжну в обмен на Ахмед – пашу, он конечно женится на ней?

— Не думаю, мой Повелитель… — султан удивленно поднял брови – если Чекан стал монахом – продолжал нишанджи – женится ему нельзя согласно их христовой веры.

— Зачем же он это сделал? Посрамить князя? Показать свою храбрость и силу?

— Боюсь, что тоже нет, мой Повелитель… Чекан сражался за крепость Азов… он там прославился.

— Не говори мне об Азове! – гневно сверкнул глазами султан.

— Слушаюсь, мой Повелитель.

— Но все же зачем? Освободить княжну ради того, что бы ее взял в жены другой? Безумие! Он дикарь.

— Да, мой Повелитель, он дикарь, но думаю, что такие сильные люди как Чекан – бей способны на бескорыстные поступки ради любви…

— Ты думаешь? – задумчиво произнес Султан.- просто ради любви?… О, если это так, как ты говоришь, мой нишанджи, это очень, очень красивая история, достойная пера Насими*.

— И я думаю, мой Повелитель, что рано или поздно эта история будет воспета либо в прекрасной поэме, либо в увлекательном рассказе…

— Вполне возможно, вполне… — так же задумчиво, сузив глаза, произнес султан, глядя вдаль, как бы в будущее время. Помолчав, он продолжил: — и вероятно там буду описан я, царь народов, … как ты думаешь, нишанджи?

— Это весьма вероятно – осторожно ответил тот.

— И если я отпущу княжну Екатерину взамен на Ахмед – пашу, как обо мне напишут?

— Я думаю, мой Повелитель, писатель по достоинству воспоет твое великодушие и мудрость…

— Пожалуй, да. Ну что ж…не оставлять же все как есть. Повелеваю, запиши… — нишанджи быстро подошел к столу с письменным прибором – произвести обмен княжны Екатерины на визиря Ахмед – пашу, в придачу к ней отдать захваченную челядь князя Заславского и еще сто пленных запорожцев. Возместить бейлербею Махмуд – паше стоимость княжны – сколько скажет.

— Вероятно, он ничего не скажет…

— Тем лучше для него. Я тронут… этого не пиши.

Через семь дней после описанных событий посыльный Максима доставил полученную воеводой Каменецким грамоту от султана турецкого. Предлагался обмен на реке Днестр княжны Екатерины с семнадцатью слугами князя Заславского и сотней пленных Запорожцев на визиря с грамотами через десять дней.

Чекан немедля отправил вестового к Хмельницкому с письмом, прося прислать в подмогу для обмена две сотни козаков с конями для перевозки вызволенных пленных. Князя Заславского Максим просил прислать дорожную карету для княжны и подводы для челяди, с припасами пищи на дорогу. И Хмельницкий и Заславский просьбу его исполнили немедленно, впрочем, князь сам со своими гайдуками* прибыл в Каменец.

Турки договоренность исполнили неукоснительно: на оговоренном месте переправы через Днестр по обе стороны реки сошлись участники обмена. Турецкий сотник прибыл на восточный берег к Максиму и потребовал встречи с визирем. Максим позволил при переводчике. Приблизившись к Ахмед – паше, сотник приветствовал его поклоном с рукой у груди и спросил о здоровье, визирь бодро ответил, что здоров и требует возврата казаками захваченных писем, сотник сообщил ему, что возврат писем есть условие обмена, на что визирь удовлетворенно закивал, бросив быстрый взгляд на Чекана.

Вначале перевезли тремя большими чайками козаков, затем прислугу Заславского. Изможденные, закованные в цепи, оборванные запорожцы плакали выходя на украинский берег, крестясь целовали землю, обнимались с побратимами, приехавшими за ними. Челядь князева понуро подошла к Заславскому и пала пред ним на колени, прося прощенья за то, что не уберегли княжну.

— Пойдите прочь, — отмахнулся князь – не до вас.

Осталось самое главное – на двух лодках должны были уплыть к своим княжна и визирь. Лодки вплавь толкали с визирем казаки, с княжной янычары. Подавляя в себе чувства и волнение, Максим бдительно следил за поведением турок, расставленные стрелки так же зорко наблюдали за ходом обмена, каждый знал, что делать на случай обмана. Княжна Екатерина сидела в лодке держась за края ее руками и вглядывалась в противоположный берег. «Где же Максим? – думала она, — еще раз его увидеть, хотя бы раз… мой лыцарь, ты опять спас меня». Княжна продолжала молиться Матери Божьей, прося устроить все с миром и спасти всех. По средине реки лодки поравнялись… визирь пристально всматривался в лицо княжны, желая как можно лучше разглядеть ту из – за которой произошло столько неприятностей. «Да, хороша… и дернул же шайтан Махмуд – пашу ее украсть… Хвала Всевышнему, что султан согласился на обмен…» Но вот лодки подошли к берегу. По просьбе Максима Хома Горелый вошел в реку, что бы принять на руки Екатерину.

— Ну, что пташка, намаялась? – спросил Хома княжну, легко как гибкую ветку ивы неся ее на руках к берегу, при этом прикрыв могучей спиной от возможной янычарской пули на последок.

— Спаси тебя Христос, лыцарь, а где Максим?

— Он здесь, пташко, с батьком твоим, а вона з козаками стоит, к тебе коснуться не может, он же чернец у нас с тобой… Эх, эх, — тяжело вздохнул Хома, пряча глаза полные слез. – Ну что, княже – уже бодро, но с дрожью в голосе сказал полковник – принимай свое сокровище!

С этими словами Хома поставил княжну на землю, все еще прикрывая ее со спины своим могучим телом. Князь Заславский быстро подошел к Екатерине и обхватил ее дрожащими руками, не в силах говорить.

— Не плачь отец мой, хвала Господу – он избавил нас от рук бусурманских.

— Да, доченька, да – плача причитал князь.

Казаки обступили их, заслоняя от турок, многие плакали.

Дождавшись возврата лодки с казаками, вся ватага немедля отправилась в Каменец.

В просторной зале дома воеводы был накрыт богатый стол, столы были во дворе и в саду – Заславский не поскупился угостить всех и вызволенных и вызволителей.

Пока казаки пиршествовали князь Заславский пригласил Максима в дальнюю горницу на беседу.

— Что я могу сделать для тебя лыцарь? – кротко спросил князь.

— Благодарю, княже, уже ничего.

— Нет, княже, ты же знаешь – я чернец…

— И как же быть? – растерянно произнес князь.

— А как Бог даст, княже.

— Так, что ты уже не любишь ее?

— О, если б так было, княже…

Князь тяжело вздохнул, потом искоса глянув на Максима произнес сдавленным голосом:

— Прости ты меня Христа ради, лыцарь… Простишь?

— Прощаю, прощаю, отец мой, и ты прости мне дерзость мою…

— Да какой там… прощаю лыцарю. С Екатериной поговоришь? Попрощаешься?

— Нет, княже, не могу… сил может не хватить. Пока Христос держит поеду я.

— Ну да, ну да… поезжай, раз так… моли Бога о нас.

— Молюсь, княже, на то я и чернец. Прощай, княже.

— Прощай, лыцарь Максим. Что Екатерине сказать?

— Прощенья прошу, что так уехал, на Суде Божьем увидимся.

С этими словами Максим быстро вышел из горницы во двор, обойдя стороной подвыпивших казаков, нашел своего коня, легко, как и прежде вскочил в седло и рысью выехал за ворота в вечернюю мглу, не прощаясь ни с кем.

— Ты ли это, брат?! – радостно воскликнул отец Пимен, едва не столкнувшись с отцом Герасимом, идя на утреннюю службу.

— Я, брат Пимен, спаси Христос.

— Так, что нагулялся окаянный? – неожиданно, зло прищурив глаза и подбоченясь прошипел отец Пимен – набегался? Я тут за него уже лоб расшиб, молясь денно и нощно, а он там прохлаждается…

— Прости… легко сказать «прости», да опять за свое, а когда же исправляться начнешь, а Герасим?

— Постараться мало, надо исправляться… Эх, да что с тобой говорить – одно расстройство.

— Ишь чего захотел… Не дождешься! – наклонившись вперед всем туловищем отчеканил отец Пимен и назидательно ткнув указательным пальцем в грудь отца Герасима, важно вошел в притвор храма.

«Ну вот я и дома!» – подумал тот – с едва заметной улыбкой, глядя вслед отцу Пимену.

Через три месяца отец Герасим получил письмо, которое ему завез проезжий купец по дороге в Чернигов. Письмо было от Хомы Горелого:

«Приветствую, брат Герасим. Все воюем, рубимся, несчастная наша Батькивщина*, когда же край этому? Да, вот о чем я пишу: княжна Екатерина просила тебе передать – сама писать не решилась – что уходит в обитель монашескую, дабы с тобой за Христом последовать. В какую обитель не сказывала, но ждать тебя будет на Суде Божьем, чтобы вместе вам одесную Спасителя стать в чине ангельском, так ты, брат, постарайся уже, говорит, дабы лукавый вас не разлучил навеки. Прощай, козаче, держись… Моли Бога о нас. Твой побратим навеки, грешный Хома Горелый.

*** так прозвал Хмельницкий князя Заславского (исторический факт)

* Учебное православное заведение – высшая школа на Украине.

*** Иезуитское католическое высшее учебное заведение.

* боевой молот, пробивающий стальные доспехи.

** Атаман, прославленный многими победами и великой храбростью, сподвижник Хельницкого.

* часть монашеского облачения, носимая на теле под одеждой – небольшой плат с изображением креста на четырех шнурах.