Юрий Кузнецов (1941-2003). Стихи. Часть вторая

В чистом поле девица спалаНа траве соловьиного звонаГрозна молния с неба сошлаИ ударила в чистое лоно.

Налилась безответная плоть,И набухли прекрасные груди.Тяжела твоя милость, Господь!Что подумают добрые люди?

Каждый шорох она стерегла,Хоронясь за родные овины.На закате она родилаПотаенного сына равнины.

Остудила холодной росой,Отряхая с куста понемногу.Спеленала тяжелой косойИ пошла на большую дорогу.

Не взмывал от болота кулик,Не спускалось на родину небо.Повстречался ей певчий старик.- Что поешь? - и дала ему хлеба.

Он сказал: - Это посох поет,Полый посох от буйного ветра.Ин гудит по горам хороводЗа четыре окраины света.

А поет он печальный глагол,Роковую славянскую тайность,Как посек наше войско монгол,Только малая горстка осталась.

Сквозь пустые тростинки дыша,Притаились в реке наши деды.Хан велел наломать камышаНа неровное ложе победы.

И осталась тростинка одна.Сквозь одну по цепочке дышали.Не до всех доходила онаПо неполному кругу печали.

С той поры разнеслась эта вестьВ чужеликие земли и дали.Этот посох, родная, и естьТа тростинка души и печали.

Схорони в бесконечном холмеТы свое непосильное чадоИ сокрой его имя в молвеОт чужого рыскучего взгляда.

А не то из любого концаРастрясут его имя, как грушу.И драконы земного кольцаСоберутся по русскую душу.

Пусть тростинка ему запоетПро дыхание спящего тура,Про печали Мазурских болотИ воздушных твердынь Порт-Артура.

То не стая слеталась сорок,То безумная мать причитала.Частым гребнем копала песок,Волосами следы заметала.

Отняла от груди и крестаДорогую свою золотинку.На прощанье вложила в устаВетровую пустую тростинку.

Стук над обрывом

Рухнул храм. Перед гордым неверьемУстояла стена. А на нейНарисованы суриком двериС приглашеньем: "Стучите сильней!"

Что жалеть? Не такие потериПроходили за давностью дней.Для кого предназначены двери?Кто просил, чтоб стучали сильней?

Разве можно туда достучаться?Все равно за стеною обрыв. Но со стуком принес святотатцаВ эту глушь запоздалый порыв.

Сам хватился убогой потери,Да забыл он за давностью дней:Сам взрывал. Сам чертил эти двериИ просил, чтоб стучали сильней.

Головою о двери он бился,И открылись они перед ним.И его, чтоб совсем не разбился,Подхватил на лету серафим.

Он был связистом на войне,А нынче бродит в тишине,Звук издавая странныйНогою деревянной.

Среди теней, среди светилОн стук морзянки уловил,Идущий ниоткуда,И понял: дело худо.

На братском кладбище не зги.В сухое дерево ногиСтучал слетевший дятел,Или с ума он спятил?

Тире и точки слух прожгли,Живая боль из-под землиЕму стучала в уши:"Спасите наши души!

Спасите наши имена!Спасите наши времена!Спасите нашу совесть!Одни вы - не спасетесь!"

Фомка - изрядный хозяин двора,Но не державы.А на закате пылает гора,Блики кровавы.

Глянь: полыхает! Но он не глядит,Не замечает.- Там ничего моего не горит, -Так отвечает.

Лук и чеснок в огороде зацвел.А вдоль дорогиГром загремел - и в народе пошел Ропот тревоги.

Что за причина? Но он не глядит,Не замечает.-Там ничего моего не гремит, -Так отвечает.

Куры кудахчут, петух голосит.Мир на пределе;Не до того, что он в пропасть летит.Фомка при деле.

Топнул ногой, никуда не глядит,Не замечает.- Там ничего моего не летит, -Так отвечает.

Так он стоит, и не сдвинуть егоС точки завета. Может, и впрямь не летит ничего С этого света.

Утром фрицу на фронт уезжать,И носки ему бабка вязала,Ну совсем как немецкая мать,И хорошее что-то сказала.

Неужели старуха праваИ его принимает за сына?Он-то знал, что старуха - вдова. И сыны полегли до едина.

- На, возьми, - ее голос пропел, -Скоро будут большие морозы! -Взял носки, ей в глаза погляделИ сдержал непонятные слезы.

Его ужас три года трепал.Позабыл он большие морозы.Только бабку порой вспоминалИ свои непонятные слезы.

Вела дорога прямо на вокзал, По сторонам носился птичий щебет.Отец надел медали и сказал:- Пойдем смотреть - товарищ Сталин едет!

Мелькнул товарищ Сталин вдалеке:Глаза, усы, неполная улыбка,И трубка в направляющей руке,И змейка дыма - остальное зыбко.

Пришли домой, схватил отец ремень,Стал сына бить так, что летели клочья:- Я бью, чтоб ты запомнил этот день,Когда увидел Сталина воочью!

От ужаса и боли сын ревел,И мать кричала: - Люди, заступитесь! -Один сосед ребенка пожалелИ на отца донес как очевидец.

Отца на Север увели с крыльца.Об этом сын не говорит ни слова.Отшибло память. Он забыл отца.Но Сталина он помнит, как живого.

Аллах и пуля в рай ведут душмана,И русский сон тревожен в том краю.Один солдат в горах АфганистанаЗаметил полумертвую змею.

Она на солнце узко отливалаУзорчатым черненым серебром.Он пожалели и каждый день, бывало,Поил ее из миски молоком.

Уже змея солдата узнавала,Уже она из рук его пила.Других она к себе не подпускала.Окрепла и однажды уползла.

Застава спит. В палатке сон глубокий.В глухую ночь стоял он на посту.И только вспомнил отчий край далекий -Опасность просквозила темноту.

И, уловив опасность по скольженью,Присел от страха и узнал змею -Та самая! И обвила за шеюОна его как гурия в раю.

Хотел он встать, не тут-то было дело!Змея вздымала голову пред ним,В лицо шипела и в глаза глядела.Так и сидел он в страхе недвижим.

Как будто шум со стороны палатки,Как будто тихо. Вечность протекла.Змея, разжав кольцо смертельной хватки,Его освободила. Уползла.

Он распрямился и, мрачней заката,Прошел насквозь заставу, - кровь и прах.Все вырезаны, все его ребята,И первыми - кто были на постах.

Как жить ему? Его сомненье гложет,Подумать страшно: может быть, змеяЕго спасла за счет других. О, Боже,Печальна тайна, но она твоя!