В этой ведомственной дуркекоридорчик слишком мал.

марафетил им мундиры - синтепоновый модерн, и вино богов бродило в чревах танкерных цистерн.

Шёл дозор, влекомый блажью; что ни рыло - сущий Щорс. Ну-ка, витязь самый младший, дай пожму твой статный торс!

Вот выходишь ты из плена, волны гонишь по воде. Что, разбойник, потеплело в окружающей среде?

А когда на пляжах жёлтых развернётся осень вспять, мы в одних пацаньих шортах под дубами будем спать!

Безбородый и ушастый дезертир сплеча вспылит: "Где ж ты раньше, Славик, шастал? Где носило наш болид?"

Растекался по лагуне бойкий спор дельфиньих свор. Долго-долго на безлунье выл бедняга Черномор.

И, как будто в полном сборе, гарпунами тьму буря, уходили в сине море тридцать два богатыря.

За нас - чем стыдней, тем бессмертней - на белое ляжет любовь, от которой родятся стихи, а не дети. Т. Аинова

Любовь Алибековна портила воздух кальяном и красила стрелки бровей марсианским индиго. В костюме гюрзы напевала гостям-киевлянам римейки непонятых сносок в поваренных книгах. Баюкала бая, врубая на всю Украину зурны самаркандской занудное, стылое моно: Когда же хотелось ей скинуть покров свой змеиный, скукожило рыбу в котле и стошнило Димона.

Любовь Аполлоновна в том ещё ходит наряде - ну, разве что лес на лобке с понедельника выбрит. И то, чем кичилась она на путаньем параде, расследую я, а не Знаменский, Томин и Кибрит! Бесилась, что нет мужиков, только нам, скоморохам, ротвейлер-флегматик смешней, чем левретка-холерик, а нимфу мороз доконал - так что, в общем, неплохо закончился в зимнем Днепре этот скромный лимерик.

Любовь Асисяевна - собственно, даже не дама: аморфная взвесь ядовитого жёлтого пара. То вспыхнет она, растянувшись в червя из вольфрама, то между ногами рассядется в позе омара. Я долго стонал от её живодёрских растяжек, когда поднималась она над Димоном, сияя, и всё же безбашенной бестией под ноги ляжет двум бывшим приятелям Любушка, дочь Асисяя.

Я - глава несуществующей семьи. Факер воздуха, родоначальник глюков. Начиналась эта повесть очень мило - два бутуза разрисовывали кубики. На трёхлетних не находится судьи: им, как пива или пряного суджука, не положено трёхмерной карты мира: мол, детей своей реальностью погубите.

А потом они росли, как два цветка, попадали под различные раздачи. "Кем ты будешь?" - приставали педагоги. "Ну, не зэком же - по меньшей мере, лётчиком!" И отблёскивало здание ЦК в полировке странно вытянутых тачек, и сердца катились в пропасть по дороге - то булыжной, то ворсистой, то филёнчатой.

Вдруг прервался свежевымощенный путь, словно сбила нас одна автоцистерна. Сквозь скафандры ощутили наши души, как ползёт машина смерти вверх по глобусу. Даже в море больше некуда нырнуть: едет трактор по маршруту Крузенштерна; только ветер, свечку жизни нам задувший, всё гуляет - ловит Дарреллу колобуса.

Греясь ватником, не брезгуя слюной, обнимаются кавказец и гречанка. Он - скуласт, она - носата, а над ними муравей в толпе хористов не поместится. Спать пора, а эти визги за стеной - как движенье наждака по беспесчанке, но меня уже никто так не обнимет: разве мама пару раз в пятнадцать месяцев.

Мы одни на этот гулкий коридор - абсолютно голышом, но в добром тоне. Мы резвимся у рокочущей стихии, и девчонкам не понять, что счастье - вот оно. Это мы застыли в позе айкидо - каждый с камешком шлифованным в ладони: непорочные, весёлые, живые - это МЫ на полотне Петрова-Водкина.

Давит девятиклассника жеребячий инстинкт. Выплеснуть - грех. (Так церковь учила.) Плачевно. Был бы курицей - мог бы яйцо для омлета снести, а так - звонит и ломится. Жди, молодая врачевна. И в страхе прослыть невеждою он оглядывается то на рекламу "Куяльника", то на ворота Лядские; на "Торчин продукт", что должен писаться слитно, и майонез с экзотическим вкусом селитры. Знакомый сюжетец. Было пятёрок поровну с каждым оболтусом. И вечеринки - супер. Но вот на одной из них подвернулась суфлёровна - мягко и невзначай, как мокрица в супе. Подвиги продолжались бы, но общество велит: созрел как мужчина - значит, флирт и ещё раз флирт! Можно назваться мужем и даже сменить цвет крови, но, как веками проверено, quod licet Jovi. Можно из лишней шкуры сделать себе клаксон, в небе над Ригой фафакнуть, чтоб донеслось до Кинешмы - уж на такой-то зов в конце концов клюнет одна недоразвитая судьинична! А шкуры висят. Хоть надрежь их и жиром пролейся - барышень нету. Вокруг - одни троллейбусы. А ежели свадьба была (вне программы цирка) - простите, сударыня, но вы и впрямь имбецилка. Каждый брак, за неделю кустарно состряпанный, бесит бывалую хоббитову куму. Она кричит, хрипя: "Хоть я и кастратовна, но появилась на свет вопреки всему!" Я бы и сам при желаньи родился, однако, от самки тапира и самца гуанако, чем в праздники мазать сухарь жиром говяжьим от фирмы, которая с голоду веники вяжет. Что ж, руководствуйтесь течками. Я привык. Я на другое лучшие годы угрохал. Шагаю, а в сумке бутылки: "брик" да "брик" - эдакий нежный призыв написать поэму "Плохо"!

В этой ведомственной дурке коридорчик слишком мал, коридорчик слишком мал, коридорчик слишком мал. Заигрались тут мы в жмурки - я Димончика поймал, я Димончика поймал, я Димончика поймал!

Светлая память тебе, заповедник ребячества! Если опять начинаются нервные тики и в дополненье к ознобу мигрень фордыбачится, мир превращается в море кровавой гвоздики. Я ещё жив (ты, наверное, думал иначе). Я ещё мальчик - отсюда вся наша баталия. Живы котята, пластинки и детский журнальчик - просто Всевышний сменил нам среду обитания. Может, когда он отсеет бурьян, то бишь тернии, дружба мальчишечья станет чуть-чуть равномернее.

У собак, макак и тёлок много ласковых имён, много ласковых имён, много ласковых имён. А ко мне пришёл чертёнок - назову его Димон, назову его Димон, назову его Димон!

Поочерёдно пытались устроить фиесту семьдесят семь чертенят - обалденное войско. Ну-ка, Димончик, потрись животом об невесту, продемонстрируй её абразивные свойства! Горькие крохи сухого горючего в горле трутся не менее рьяно и столь же эффектно. Кука сожрали, Саддама по пьянке попёрли, только твоя аскетичность - всё та же конфетка. Ты бы кряхтел, пациентку за груди таская. Пел бы, визжал, хохотал, да психушка мужская.

Третий час я тщетно силюсь запихнуть хандру в пенал, запихнуть хандру в пенал, запихнуть хандру в пенал. Мне кино такое снилось - я Димончика обнял, я Димончика обнял, я Димончика обнял!

Мне как сказали, что ты превратился в мужчину - чуть не впечатался я головой в тротуарище. Я бы и сам ошивался в объятьях тычинок, если бы пестиком был - безголовым товарищем. Знаю, читал: благородное дело - диета, пост, воздержание, схима, шакалья позиция. Многая лета вам, черти, премногая лета, не прикасаясь друг к другу ни лбом, ни мизинцами! Если стошнит, как от рюмки поддельного 'Шустова', оба поймёте, какое я счастье почувствовал.