"Граждане, не скрывайте трупы!" Россия дичает. Гриб против вай-фая. Надо ли было сдавать Азарова? "Когда фашисты захватили Ленинград"

Нет худа без добра: скандал с вопросом «Дождя» если и не инициировал, то сильно интенсифицировал распространение разнообразных цитат о «настоящей блокаде». Вот одна такая, из воспоминаний Евгения Шварца об эвакуации из блокадного города – ею делится в фб Татьяна Мэй: . На остановках в двери теплушек стучали и просили: «Граждане, не скрывайте трупы!» Но граждане скрывали, чтобы получать продовольствие за умерших. Несчастные, обезумевшие с голоду и холоду ленинградцы. У них, умирающих, были свои счеты с умершими. И немирно было в теплушках. В той, где поместилась Катерина Васильевна с детьми, дружно ненавидели одну семью: отец – научный работник, мать и ребенок, страдающий голодным поносом. Отец на станциях, где кормили ленинградцев, ходил за диетическим супом для больного сынишки и половину съедал на обратном пути и, чтобы скрыть, доливал котелок сырой водой. И попался. И его яростно бранили. И еще больше возненавидели. И когда он умер, радовались все эвакуированные, и жена покойного в том числе. Весь эшелон доставили в Кострому, где был устроен стационар для ленинградцев. Их вымыли, уложили, откормили. И Катерина Васильевна недели через две увидела, что жена умершего научного работника, которую она вместе со всеми ненавидела, очень славная женщина. И мальчик, избавившийся от голодного поноса, оказался хорошим мальчиком. И жена научного работника целыми днями плакала, вспоминала мужа, рассказывала, каким он был, пока в блокаду не потерял облика человеческого.

Кольта.ру публикует интервью Дениса Ларионова с Ириной Сандомирской, автором книги «Блокада в слове», удостоенной в прошлом году Премии Андрея Белого. Сандомирская подчеркивает, что описанного Шварцем переключения в масштабах страны так и не произошло, блокада по существу до сих пор не закончилась: Блокада явилась также и мощнейшим полигоном для испытания технологий власти, биополитическим полигоном. <…> Сталинские технологии власти не имели распределения смерти в качестве своей прямой задачи, но были призваны обеспечить целостность блокады от прорыва изнутри. Они (технологии) манипулировали, наоборот, выживанием, революционным образом сочетая в себе полицейский террор с административными мерами по регулированию и распределению дистрофической «минимальной жизни» среди гражданского населения. Эти методы уместно было бы назвать танатобюрократией. Ни широты, ни глубины этого социального изобретения сталинского режима мы пока не постигаем, не понимаем и его последствий и не знаем, ни как нам к этому следует относиться, ни как вообще об этом говорить. Люди ищут язык, средствами которого хоть как-то можно было бы переработать опыт блокады, хотя бы во втором, третьем, четвертом поколении. При этом мы онемеваем вновь, наблюдая, как в последние годы блокаду превращают в успешный внутри- и внешнеполитический бренд. Блокада становится предметом национальной гордости и средством коллективного самоутверждения. Как и война, как и ГУЛАГ. <…> Не нужно думать, что блокада кончилась: наоборот, она и советской системе приносила политические дивиденды, и сейчас ее используют для заколачивания бабла, причем далеко не только символического. Не говоря уже о том перераспределении ценностей, когда голодные меняли, например, шкаф старинных книг на мешочек пшена. Блокаду пока еще никто не снимал и не отменял. Блокада по существу остается внутренней формой российской, и ее симптомы все время проступают сквозь весь этот довольно тошнотворный сахар и жир, которым вымазана ее (России) поверхность. Так и черты умирающего от голода, обезумевшего и обезъязычевшего дистрофика проступают в чертах сегодняшнего субъекта. Субъект вроде и сыт, и пьян, и нос у него в табаке, и ГУЛАГ у него больше всех — а в речах все тот же дистрофический понос и все то же дистрофическое безумие, что в действиях, что во взглядах.

Вдогонку дискуссиям о вопросе «Дождя» - мемуар Александра Тимофеевского: В юности я дружил с переводчицей Надеждой Януарьевной Рыковой, прекраснейшей и умнейшей, она была почти на 60 лет меня старше. "Опасные связи" Шодерло де Лакло по-русски - ее работа. Надежда Януарьевна рассказывала, как в первые дни войны она встретила в Ленинграде хорошего своего приятеля, с которым они были вполне откровенны, и кинулась к нему навстречу: - Лев Львович! Лев Львович! Что же происходит! Какой ужас! Он посмотрел на не нее спокойно: - Ну что вы так нервничаете, Надежда Януарьевна! Ну, придут немцы. Но вы же понимаете, они не надолго. Рано или поздно их все равно прогонят американцы. А потом. - лицо Льва Львовича сделалось мечтательным - потом все читают Диккенса. И, помолчав, добавил: - А кто не хочет, тот не читает. Лев Львович это Раков. Их встреча с Надеждой Януарьевной была в конце июня 1941 года, а уже в июле Лев Львович пошел добровольцем в Красную Армию, участвовал в боях по прорыву блокады Ленинграда (янв. 1943) и под Синявино (июль—авг. 1943). Закончил войну полковником. Был инициатором выставки «Великая Отечественная война советского народа против немецких захватчиков» (1942), организатором, а с 1944 года директором выставки «Героическая оборона Ленинграда». Выставка стала постоянной и превратилась в «Музей обороны Ленинграда», а Лев Львович стал его директором, потом директором Публичной библиотеки. Потом его все-таки посадили, а как же иначе. Это я к тому, что жизнь бесконечно сложнее и прекраснее, чем кажется активистке Скойбеде. Или депутатам Государственной думы. Или - с другой стороны - журналистам телеканала "Дождь".

Глеб Морев приводит отрывок из дневников искусствоведа Николая Пунина: 25 сентября 1941. Скоро уже месяц, как мы окружены. На что "они" надеются, почему не сдают город? 26 ноября 1941. По ночам, когда проснусь, мне страшно думать, главным образом потому, что ничего нельзя придумать: что будет. Город сдать как будто бы уже нельзя, а пробиться так страшно трудно. Какое количество должно умереть, чтобы город капитулировал? 13 декабря 1941. De profundis clamavi: Господи, спаси нас. Мы погибаем. Но Его величие так же неумолимо, как непреклонна советская власть. Ей, имеющей 150 миллионов, не так важно потерять 3.

Насмотрелась на ночь фильмов про Блокаду..

Зачем я вообще начала их смотреть? У людей дети на руках погибали. Я бы сошла с ума. ужас, врагу не пожелаю. #Блокада_Ленинграда

Об одном таком фильме, «Голоса» – интервью Ирины Мак с его автором Катериной Гордеевой, тоже на «Кольте»: (о том, как появилась идея сделать такой фильм) Я вела «Открытый показ» — в программе был замечательный фильм Джессики Гортер «900 дней». На обсуждение пригласили ветеранов. Фильм очень непростой, для блокадников довольно спорный, и когда он закончился, я поняла, что сейчас начнется ужас… И мне вдруг пришло в голову сказать, что в зале присутствуют те, кто мог бы стать героем этого фильма, и если зрители чуть-чуть привстанут, они их увидят. Наши гости занимали первые два ряда. И зал встал. Выходит, встал в честь блокадников и стоя им аплодировал. Обычно обсуждение у нас шло где-то час, но тут мы вышли за два, и в зале были молодые ребята, которые вдруг стали просить этих стариков рассказать все, что они помнят: «Поймите, если вы съели кошку или сделали что-то, что кажется вам сейчас странным, стыдным, это не умаляет вашего подвига. Расскажите об этом, потому что мы же ничего не знаем». Вы понимаете, пропущено как минимум два поколения, которые ничего не знают о блокаде.

(о самых поразительных историях): Например, история Ирины Борисовны — она была найдена комсомольско-бытовым отрядом. Были такие отряды, которые ходили по домам — двери никто уже не запирал — и спасали тех, кто еще был жив. Ирину Борисовну нашли под трупами ее мамы и бабушки. Она вернулась домой с отоваренными карточками и нашла умершую бабушку. Дальше не помнит — видимо, она закуталась и ела этот хлеб. К тому моменту, как ее нашли, она лежала под мертвыми телами уже две недели. Ей было девять, а в справке о том, что ее нашли, стоит «6—7 лет» под вопросом и «мальчик — девочка» под вопросом. И вот с ней было совершенно невозможно записать интервью — на каждый вопрос она отвечала заметкой из газеты, это был замкнутый круг. При том что я-то знала ее историю. И в какой-то момент я спрашиваю, может ли она вспомнить 9 мая 1945 года. Она говорит: «Да, мы были под Ярославлем, в детском доме. По репродуктору объявили, что победа. Мы все стали радоваться, орать, потрошить подушки, кричать: “Ура! Победа!”…» А потом, как она рассказывала, все стали плакать, забились под кровати, и никто не мог их вытащить — ни к обеду, никуда. Каждый из этих детей понимал, что идти ему некуда. Война закончилась, а дома нет, их никто не ждет. <…> Если говорить о том, что больше всего поразило меня, так это что все годы советской власти, годы такого небрежного отношения к истории и памяти, ее крупицам, этих людей убеждали в том, что никакие они не герои. И убедили. «В чем подвиг, — спрашивают они, — в том, что я остался жив?» А это действительно подвиг. Ты остался жив, ты остался человеком в бесчеловечных условиях, прожил жизнь, нося в сердце где-то глубоко эти страшные дни — у кого-то 900 дней, у кого-то меньше, сохранив ясность ума, любовь, доброту к людям, — за одно это надо упасть им в ноги.

смотрим с мамой "Голоса" руки трясутся и такой жуткий ком в горле