К вопросу о физиологии и анатомии поэтов. Стихотворения

Среднестатистический поэт – тот же терминатор сколь его ни цалуй хмурится и шлет нахер а в одну распрекрасную ночь за то что ты его кормил-поил-смазывал он тебе заточку сунет в бок когда у него микросхемы поедут в общем если встретишь поэта убей поэта

(как минимум нассы в бесстыжие зенки)

(лучше всего парни если вас будет двое-трое)

(а еще лучше обойди стороной вдоль стенки авось не тронет)

*** Я хотел бы умереть как Брендон Ли – в идиотском гриме, на съемках какого-нибудь «Ворона», от случайной пули партнера (вот ведь влип), с героином и водкой в венах поровну.

Потому что пока тебе прет карта, пока у судьбы не начались ломки, важно вовремя свалить из осточертевшего кадра, но при этом навсегда остаться на 35-миллиметровой пленке

молодым и красивым, естественно, а как еще, и чтобы в обеих руках по раскаленной волыне, чтобы все девочки вытирали влагу с покрасневших щек, а все мальчики удавились от зависти и уныния.

А кому охота в старости лысиной сверкать, трястись в поисках насущного молока и хлеба и каждое утро кормить собой маленького хищного зверька, который уже выел большущую дыру слева?

Нарисуй на моей роже клоунский лик, поцелуй в разбитые губы на ветру пронизывающем. Я хотел умереть как Брендон Ли, только поздно и незачем.

*** На мертвом перекрестке разминулись с нестарой женщиной в плаще осеннем. Она брела, неузнанная всеми, по коридорам предрассветных улиц, молилась проводам, афишным тумбам, читала вывески и объявленья, как будто вне себя от изумленья от здешней жизни, пестрой и доступной. Она была, наверно, полоумной (иначе что за глупые капризы), из тех, кого выводит полнолунье под локоток на шаткие карнизы, но я-то знал, когда закроют небо стада крикливых серых бумерангов, мы встретимся тогда еще раз с нею за миг до осени, до умиранья, на краешке полуденного сна.

…Сдается мне, что я ее узнал.

*** Хищная машина неизвестной масти попыталась убить собаку и скрыться, и этим ранила меня в самое сердце.

Юная и прекрасная женщина ругается грязно, волоча по ступеням детскую коляску, и ранит меня в самое сердце.

(Любая мелочь способна убить, когда живешь на поверхности светлой кожи.)

Каждое утро я хочу разучиться дышать, но вот что я вижу снова и снова:

маленькая человеческая ладонь раскрывается как цветок или бабочка, и тут же со скатерти взлетают все чашки и блюдца из тонкого, полупрозрачного, саксонского ли, китайского разве фарфора – и виснут в нагретом воздухе чужого утра.

(Потом, разумеется, надо будет придумать себе новое имя и другой способ жизни, вырастить, например, жабры, хитиновый панцирь, алмазные жвала, написать «Большую элегию», воскресить лучшего друга, сына, любовь, кого-то еще, неважно.)

А сейчас – нет дороже этого жеста, милый мой Тим Талер.

. Танцуй же на разрыв шаблона, с горячим скальпелем в зубах, царь эпилептиков влюбленных, жрец серафических забав!

Пришла пизда рулю ковчега, ни Арарата впереди. Безумный гангстер Винсент Вега танцует у меня в груди.

Он с хрустом топчет каблуками плоть непорочную мою, в виссон и пурпур облекает и вертит на стальном хую.

Зачем ты, Винсент, лезешь в душу и гланды трогаешь рукой? Зачем так грубо ты нарушил мой герметический покой?

Зачем тебя я повстречала на сем безжизненном пути? Зачем звенело у причала твое последнее «прости»?

«Прости», сказал, «в гробу я видел твой ценный биоматерьял. Не все я в жизни ненавидел, а душу вечну потерял».

И, огорошив этой вестью, дешевый мел смахнув со скул, свой вороненый Смит-энд-Вессон приставил к бледному соску.

Ну что же, смейся, демон, смейся, я все равно тебя люблю. Во сне приходит Чарли Мэнсон и говорит: «Пизда рулю».

Микасу Норвидайтису

Остывает август, бледнеет ночь, чуть горчит обоюдоострый воздух. Я все лето таскал в кармане нож, как детишки таскают волшебный гвоздик.

Этот нож подарил мне один поэт (а не подарил – я и так украл бы). Хорошо им ловить уходящий свет, рассекать прозрачные скулы яблок.

И пускай до времени обождет сожаление о залетной жизни, что прижмется к коже и обожжет, будто нож, забытый в кармане джинсов.

INVADERS MUST DIE (2)

Сегодня утром кто-то разлил на асфальте перед домом голубую краску. Такой краской у людей принято окрашивать стены в казенных учреждениях, сварные металлоконструкции, словом, все то, что не жалко. Яркие химические кляксы - дальтоник увидел бы здесь кровь человека или животного, я увидел, как убивали инопланетянина, азартно и долго. А потом мне сказали, что в другом городе умер писатель. Я его не читал, не знал, просто запомню это: смерть от любви или цирроза, голубая инопланетная кровь, которой мы пачкаем здесь бумагу, новые рубахи, стильные обои, казенные предметы, все, что не жалко.

как бы уже не лето как бы еще не осень как бы в желудке воет серенький бля волчок (как говорил Гэ Лектер если хочется очень многое дозволено но об этом молчок)

как сказал один снайпер (впрочем больше для понта) в доме до чёрта комнат с кучей разных людей а мотылек знает а мотылек помнит как сперва был наколот а потом улетел

в Конго бля дети дохнут последний грызут початок мертвые чтут Дартвейдера киборги вновь в строю как уточнил доктор (не снимая перчаток) она еще вертится вот как может так вертится крутитсябеднаявертится на заводном хую

Тот сон был сделан из воды и глины, холодного расстрельного дождя (ты говорить об этом не должна). Вода уже до горлышка дошла, а сон предполагался очень длинный, как спор двух полоумных чудаков, как бы друзей, а присмотрись – врагов, и ямина осклизлая меж ними.

Один (в упор не вспомнишь, кто таков) как будто с мягким треугольным нимбом, другой с ехидной мордочкой зверька, а может, в хищной зооморфной маске, а может, в доме не было зеркал, и он себе лицо придумал наспех, а может быть (не говори, забудь и этот сон, и как меня зовут).

Один как будто в чем-то убеждал другого, зверолицего и злого (да только вот беда, ну вот беда, не разобрать ни слова, ни полслова, и сон, как оборванец, убежал, и вспухла глина, и пошла вода из всех моих естественных отверстий, и встала яма, как звезда, отвесно, голодная, глумливая звезда).

Не говори, не помни, не пиши. Такие сны, сестра, скучнее яви. Я отдал бы полсмерти, полдуши – чтобы узнать, да, только бы узнать, о чем поспорили у края гиблой ямы два дурака, два брата, два поэта, как бы враги, а присмотрись – друзья.