Спектакль Ничья длится мгновение

История про евреев и фашистов с точки зрения шахмат

Еврейский мальчик играет в шахматы с немецким офицером, на кону — жизнь гетто. И зрители, и актеры находятся на огромной сцене; зрители затылками ощущают бездну темного зала, а актеры смотрят в нее и будто для нее и играют — отчего реальные истории звучат как библейские притчи.

Участники

Специальные предложения

Рецензия «Афиши» на спектакль

Спектакль Миндаугаса Карбаускиса — одна из шестнадцати (!) премьер Молодежного. По этой причине идет он редко, но его нужно видеть. После трехлетнего ­молчания от Карбаускиса ждали какого-то необыкновенного пиршества теат­ральности в доказательство того, что молчал он не от бессилия. Он же, напротив, ­смиряет свой талант переводчика на язык сцены со всей нещадностью — ее так и тянет назвать мужеством, но пафосные определения не идут этой принципиально непафосной режиссуре. Карбаускис инсценирует роман Ицхокаса Мераса о вильнюсском гетто в годы немецкой оккупации. Как и другие жители гетто, старый Авраам Липман теряет одного за другим детей. У Авраама остается один сын, мальчик-шахматист, с которым полюбил играть комендант гетто, немец. Однаж­ды комендант предлагает ему партию, в которой на кону стоит жизнь последних еврейских детей. Если выиграет мальчик — гибнут все. Если мальчик проигрывает — гибнет он один. Ничья спасла бы и его, и остальных детей, но ничьей тя­желее добиться, чем победы. Мальчику она удается, но в последний момент он ставит коменданту мат.

Спектакль занимает большую сцену, но зрительный зал пуст: публика и актеры находятся на сцене. Стулья в несколько рядов установлены почти впритык к стене, на фоне которой играют актеры. Так что пустой темный зал, если оглянуться назад, видится космически огромным. Карбаускис рассказывает историю Авраама и его детей словно откуда-то оттуда. Реальные истории звучат как биб­лейские притчи — жертвоприношение, непорочное зачатие, Песнь песней (эпическая остраненность особенно удается Илье Исаеву, исполняющему роль Авраама, и Нелли Уваровой, у которой три роли). Что чувствовали герои перед смертью — не имеет значения, и только по тому, как темнеет лицо Исаева, мы можем дога­дываться, что чувствовал Авраам, давая знак слабому сыну покончить с собой. Значение имеют только поступки. Только один раз Лиза (Дарья Семенова) — девственница, которую немцы сделали суррогатной матерью для немецкого эмбрио­на, — зайдется в истерике. И тогда Авраам закроет ей рот ладонью: «Зажмурься, Лиза, я расскажу тебе сказку…» Грубо говоря, Карбаускис рассказывает одну из тех страшных сказок, которую необходимо принимать как лекарство от мерзости, отливая ее при этом в идеальную театральную форму.

Лучшие отзывы о спектакле «Ничья длится мгновение»

Дошел и я до Миндаугаса Карбаускиса. Описать увиденное словами трудно. Действие завораживает, а колоссальное напряжение сковывает по рукам и ногам. В этом спектакле хорошо и талантливо все: сдержанная и холодная режиссура Карбаускиса; минималистично-реалистичная сценография; выразительная и безнадрывная игра актеров; музыка – фоновая, тихая и удивительно уместная; костюмы – блеклые и неброские, которые, впрочем, и отвечают за атмосферу гетто – безрадостную и унылую; и, разумеется, сам текст Ицхака Мераса, упорядоченный и жесткий.

Основной линией – как следует уже из названия – является шахматная партия, за которой неожиданным образом встретились еврейский юноша Исаак и комендант литовского (?) гетто Шогер. Игра ведется не на жизнь, а на смерть – если комендант проиграет, то все дети, живущие в гетто, останутся живы, но Исаак умрет; если комендант выиграет – дети умрут, а Исаак останется жить; и только ничья гарантирует жизнь всем жителям гетто. На заднем плане выставлена большая шахматная доска, на которую намагничены фигурки, и на ней отражается каждый ход. Надо заметить, что Мерас не использует в своей повести никакой конкретики в отношении шахмат, читатель не знает, какая именно партия имеет место быть. А из спектакля становится совершенно ясно, что они разыгрывают итальянский дебют, притом что Шогер, явно незнакомый с теорией игры, допускает как минимум одну грубейшую ошибку – нас в шахматном классе учили таких ходов не делать.

Игра то и дело прерывается интермедиями, в которых раскрываются условия жизни в гетто и которые в деталях описывают жизнь еврейской семьи Липманов. В повести Мераса присутствуют главы, состоящие из одного предложения.

– Я родил дочь Ину, – сказал Авраам Липман.

Таких глав семь – по количеству детей, рожденных Авраамом Липманом. Один за другим все семь детей умрут в застенках еврейского гетто. У Карбаускиса тоже время от времени повторяется эта фраза, но он не делает на ней акцента – он вообще не использует никаких слезоточивых приемов, не пытается растрогать зрителя, не заставляет его расчувствоваться и разрыдаться. История преподносится отстраненно и просто, как незначительный случай из жизни. Но при этом каждая из смертей по-своему страшна и бесчеловечна, меня, например, более всего поразила история с Касриэлом. Комендант, грозя кнутом и маня пряником, собирался перетянуть парня на свою сторону, выведать у него, где прячут евреи оружие, как проносят они это оружие в гетто. Комендант дал Касриэлу неделю на раздумья, а тот направился прямиком к отцу и рассказал, что если ему отрежут хотя бы один палец, он не сможет терпеть и проговорится. Отец же хладнокровно ответил – «Я тебя породил…»

Кое-что из написанного у Мераса не нашло отражения в спектакле. Например, последний ход Исаака может показаться в трактовке Карбаускиса безрассудным, может быть прочтен, как нежелание Исаака изменять своим принципам (как его отец не желал снимать шляпу перед комендантом), но только из повести становятся понятными мотивировки героя.

Шогер принял жертву. Он знал, что Исаак волнуется, и ему было приятно, смахнув с доски эту пешку, чувствовать себя более уверенно и ждать, когда противник сдастся. Сегодня его день. Сегодня он должен одержать двойную победу: выиграть партию и не проиграть партнёра

Я скажу тебе правду… – медленно, с расстановкой проговорил Шогер, не думая, что кругом люди. – Детей ты все равно не спасешь. Можешь спасти только самого себя

Этого в спектакле почему-то нет. Но именно эти два отрывка дают ясно понять, что ничья равноценна победе Шогера. А поражение равноценно его двойному поражению. Ибо ничья принесет смерть детям и жизнь Исааку – партнеру Шогера по игре в шахматы. А поражение само по себе обидно для Шогера, но при этом комендант теряет еще и самую большую радость в жизнь – возможность сыграть в шахматы с достойным противником (Исаак вынужден умереть, поставив мат). Таким образом, решая партию в свою пользу, Исаак добивается, во-первых, победы, во-вторых, вынуждает Шогера идти на низость, убивая детей вопреки договору, а в-третьих, лишает коменданта возможности снова играть с ним в шахматы. Жертвуя своей жизнью, Исаак морально уничтожает противника своим ходом, и цена такого уничтожения не так уж и высока.

А у Карбаускиса получается так, что юноша из принципа расстается со своей жизнью, из принципа лишает своего отца последнего оставшегося в живых сына. И больше того – подписывает смертный приговор своей девушке. Эта цитата есть и в спектакле, но как-то мимоходом, внимание на ней не заостряется, ощущения, что, ставя мат, Исаак убивает и Эстер не возникает:

Я допустил ошибку, – продолжал Шогер. – Нет, не с пешкой.Исаак молчал.– Могу объяснить, если ты не понял. Уговор был неполным. Мне следовало добавить… добавить следующее: то, что будет с тобой, будет и с твоей девушкой. У вас одна судьба. Не так ли?

Впрочем, я не собираюсь упрекать режиссера в невнимательности к тексту. На мой вкус недостатков у этого спектакля нет. Убирая эти детали, Карбаускис предлагает зрителю возможность истолковать произведение в религиозном ключе. Имена «Авраам-Исаак» явно отсылают нас к одному из ветхозаветных преданий.

Другими словами, действие завораживает. Если нет возможности сходит в РАМТ, советую прочитать хотя бы повесть Ицхака Мераса «Вечный шах»: