КВУМПА _часть третья _«Политическая Гносеология»

Своего первого ротного командира, капитана 3 ранга Рожко, курсанты ценили и уважали. Но всё же им нужно было лишиться его, чтобы в полной мере осознать какой Олег Петрович был сокровище. То ли это было связано с приходом нового комбата, капитана 2 ранга Москалюка, то ли Рожко действительно решил себе пенсию побольше обеспечить, но по осени 1985 года, переведя свою роту на второй курс, он оформил свои дела и документы к переводу на Северный флот. В начале октября он последний раз появился перед своей и теперь уже не своей ротой. Курсанты, мерцая золотистыми пуговицами на черных бушлатах, построились на плацу. Небо глядело хмуро. Старшина роты мичман Черников сделал командиру последний дежурный доклад. Олег Петрович был бледен и явно взволнован. Наверное, чтобы скрыть это, речь он произнёс краткую: - Товарищи курсанты, дорогие мои сослуживцы! Сегодня я пришёл попрощаться с вами. Вчера я сложил свои полномочия командира роты и на днях отправляюсь в распоряжение командующего Северным флотом. Спасибо вам за службу. Не всё у нас было идеально, и если кто-то был мною обижен, прошу меня извинить и не держать зла. Бог даст, увидимся. Офицер решительно повернулся и пошёл в сторону КПП. Быть может, он был растроган и не хотел, чтобы это видели все. Квумпари замерли по команде «Смирно!» и проводили его в мёртвом молчании, подавляя горечь в душе. Ничего из того, что было раньше, уже не вернется.

На несколько дней рота перешла во власть командира первого взвода Гальчанского, который к тому времени уже получил очередное воинское звание капитан-лейтенанта. А затем был назначен новый полновесный командир. 12 октября 1985 года комбат Москалюк представил квумпарям какого-то незнакомого офицера с усиками. Эти усики, аккуратные, ухоженные, аристократические, определённо дразнили воображение окружающих, взывая к советским представлениям о царском Флоте дворян-золотопогонников с их чинными манерами. - Товарищи курсанты! – сказал комбат Москалюк, морщась от тяжести лежащего на нем груза службы, - Представляю вам нового командира вашей роты. Капитан-лейтенант Самсонов Иван Николаевич. Прошу любить и жаловать. Он выпускник нашего училища. Служил на кораблях и в частях Тихоокеанского флота. Службу знает и наведет в роте надлежащий порядок. И я думаю, мы ему в этом поможем. Первое время капитан-лейтенант Самсонов никак себя не проявлял. Он не спешил командовать, ничего не говорил, ничего примечательного не делал. Всякий раз, когда рота строилась на плацу, он становился где-нибудь в стороне и, покусывая себе усики, глубокомысленно наблюдал за курсантами. Так продолжалось несколько дней. И вот однажды квумпари смогли услышать какой у нового командира голос. Капитан-лейтенант Самсонов построил своё воинство на ЦП и держал речь. Основываясь на первоначальном, чисто внешнем впечатлении, невольно ожидалось услышать от него что-нибудь высоко-благородное в духе «Господа, соблаговолите изъясниться, но извольте не выражаться!». Однако, белогвардейское кино в миг развеялось по ветру, едва зазвучали первые строки эпиграфа: - Я только недавно стал командиром двадцать второй роты, но уже нашел в ней серьезные недостатки. Он говорил резко, отрывисто, как будто отдирая от гортани прилипшие фразы. При этом он распалялся всё больше и больше, идейный огонь бушевал на его воинском лице фанатичным румянцем. - На шкентеле царит махровая годковщина! Команды младших командиров не слушаются и не выполняются! В кубриках и гальюне бардак! В роте процветает панибратство рядового и старшинского состава! Курсанты не знают общевоинского Устава. Интеллигентные усики придавали лицу и словам Самсонова потрясающую выразительность. - С этим, блядь, будет покончено! Неуставные взаимоотношения я буду жечь каленым железом! Курсанты моей роты будут жить в строгом соответствии с буквой Устава! Это будет передовая рота! Нарушителей уставного порядка ждут самые суровые наказания вплоть до дисбата! Выслушав эту речь, многие квумпари пожали плечами и подумали: «Странно. Видать, каплей просто еще не врубился куда попал служить». Новый командир и Гальчанский не ужились сразу. В роте поговаривали, что когда-то они вместе учились в Морполите. Только Самсонов был мичманом и старшиной роты, а Гальчанский - старшиной класса. И, видимо, взаимные трения начались у них еще в те годы. Впрочем, они были настолько разные люди, что гармоничные взаимоотношения казались невозможными в принципе. Один был предусмотрительный и расчетливый, другой – прямодушный и волевой. Один успешно делал карьеру благодаря своему интеллекту и дипломатической гибкости, другой – благодаря своей неукротимой энергии и презрению к сомнениям. Один жил верой в житейскую мудрость и силу связей, другой – верой в торжество справедливости и силу своих рук. Даже внешне Гальчанский был нормальным советским офицером, презирающим спорт и физический труд, а Самсонов выделялся отменной спортивной выправкой, был весьма аскетичен и представлял собой атлета, достигшего впечатляющих мышц и сокрушительной силы. По роте ходили достоверные слухи о тихоокеанском прошлом Самсонова. Говорили, будто по выпуску из училища он попал командиром роты в один из учебных отрядов ТОФа, известных дурной славой, разложившейся дисциплиной и непроходимой удаленностью от всего обитаемого мира. Лейтенант Самсонов пришел туда и за год сделал из своей роты образцово-показательную. Потом его перевели служить замполитом какой-то приморской береговой части Флота, где давно уже царили угар годковщины, пьянство, драки, самоубийства и дезертирства. Старший лейтенант Самсонов пришел, отправил нескольких матросов в дисбат, добился снятия с должности командира части и через какое-то время превратил это полупиратское подразделение в передовую, процветающую порядком и дисциплиной, боеспособную часть ВМФ. Затем капитан-лейтенанта Самсонова назначили замполитом на дизельную подлодку, где наблюдалась обширная деградация воинской дисциплины, годковщина и язвы других флотских пороков. Самсонов пришел, отправил в дисбат пару злостных годков, добился снятия с должностей старпома и командира (последнего он даже умудрился посадить по статье «пьянство во время боевого дежурства»), и через полгода сделал подлодку передовой на ТОФе, а ее экипаж – отличником боевой и политической подготовки. После этого загадочные рычаги и пружинки кадровой машины ВМФ переместили Самсонова с диких побережий Дальнего Востока на ухоженный берег Днепра, в Киев. Вообще, поговаривали, что никакой высокопоставленной и высоковолосатой «руки» у него нет, и то, что он попал служить в КВВМПУ - полная случайность, заслуга самого Самсонова, одним словом недоразумение. Иван Николаевич оказался человеком редкой инерции. Все выводы и правила, образ мыслей и действий, приобретённые во мраке Дальнего Востока, он без каких-либо поправок перенес на мягкую, нежную, незнающую грубого дисциплинарного плуга, почву курсантской роты Морополита. И теперь вступив в права её командира, капитан-лейтенант Самсонов рассматривал личный состав не иначе как потенциальных свершителей уголовных преступлений на почве годковщины и кандидатов в дисциплинарный батальон. Его не смущало то, что его теперешние подчиненные слеплены из другого теста, что они в большинстве своём весьма способные и даже талантливые люди, осознанно делающие карьеру, что это будущие офицеры, культурный и человеческий трафарет завтрашнего Флота. Самсонов искренне верил в Ленина, развитой социализм и партийную совесть, но тяжкий груз служебного опыта не позволял ему оценить смысл диалектических зигзагов реальности. Сила природной и приобретенной инерции делала его тяжелым, неудержимым и прямолинейным, как явление природы, как падающая мачтовая сосна. Власть нового командира роты начала проявляться с того, что излишки волос в один день покинули все сто двадцать голов личного состава. По глубокому убеждению Самсонова длина прически не могла превышать двух сантиметров. Курсанты сразу помолодели на вид, стали все одинаковыми и лопоухими. Курсант Закубанский в знак служебного рвения вообще постригся наголо, под глобус. Но жизнь и служба для него легче не стали – Самсонов вздрючил его за это глумление над воинской исполнительностью и взял на заметку как неблагонадежного с точки зрения дисциплины. Вслед за массовой подстрижкой голов перемены в роте стали лавинообразно множиться. Привычные утренние осмотры внешнего вида превратились для квумпарей в ежедневное испытание на живучесть. Капитан-лейтенант Самсонов сам, лично проводил эти осмотры и дрючил личный состав за любые одежные мелочи, несовпадающие с его понятиями идеальности советского воина. Однажды на утреннем осмотре он приказал всем обнажить торс и провел скурпулезное исследование тел своих подчиненных с целью выявить следы побоев и физических издевательств. То, что в роте существует годковщина и скрытые расправы над молодыми и слабыми, Самсонов не сомневался. Однако туловища квумпарей оказались девственно чисты. Ноги командир проверять не стал и удовлетворился тем, что обнаружил на плече у курсанта Гафурова какой-то подозрительный синячок. Он учинил кувмпарю часовой допрос с целью выявить истинные причины и конкретного виновника появления синячка, но тот настаивал на том, что это ушиб, полученный на занятиях по физподготовке во время неудачной попытки перепрыгнуть «коня». Капитан-лейтенант Самсонов вздрючил курсанта Гафурова и взял на заметку как укрывателя и скрытого пособника годковщины. Почти одновременно с этим в роте развернулось глобальное мероприятие под названием «профилактика воровства». Иван Николаевич отдалличному составу приказ: подписать всю свою форму и одежные принадлежности, причем надпись должна содержать воинское звание, фамилию и номер военного билета. Квумпари, уже неплохо знакомые с беспощадным нравом командира, бросили все дела и занялись выполнением приказа. Подписывали хлоркой, чтобы буквы и цифры были выжжены в тканях навечно. Правда, многочисленные халтурщики и потенциальные нарушители Устава подписывали вещи зубной пастой (особенно хорош был в этом деле едкий болгарский «Помарин»). Этой процедуре подлежало все: шапки и бескозырки, сопливчики и гюйсы, фланелевые рубахи и брюки, ремни и пилотки, шинели и бушлаты, тельняшки и труханы, гады и хромачи-прогары. Караси подписывать было необязательно. Отдельные особо сообразительные курсанты делали попытки заклеймить хлоркой даже хлястики на своих шинелях, чтобы не сняли. Но эта идея не оказалась заразительной и не нашла массового подражания. Сложнее оказалось с черными перчатками. Если белые, парадные перчатки запросто подписывались шариковой ручкой, то для черных не годились ни чернила, ни хлорка, ни «Помарин». Тогда командир роты приказал личному составу нашить с внутренней стороны перчаток белые полотняные бирочки и подписать их чернилами. Идея бирочек понравилась командованию и политическому руководству батальона и была настоятельно рекомендована двум другим ротам. Поднялась могучая волна модернизации, и капитан-лейтенант Самсонов оказался на ее гребне. Очень скоро фамильные бирочки квумпарей облепили в его роте все, что можно. Они были на металлических уголках коек, на деревянных дверцах прикроватных тумбочек и вещевых рундуков в баталерках, на одеялах, на книжно-тетрадных ячейках в классах, на столах. Это не было чистым изобретением Ивана Николаевича, это было придумано в Уставе и являлось гениальным. Идёт себе командир, глядь, а на койке какого-то курсанта по одеялу морщина обозначилась. Раньше пришлось бы позвать дежурного по роте, выяснить у него, кто этот курсант, а тот и сам может толком не знать. Теперь же командир смотрит на бирочку, читает фамилию – и вот, в кратчайшие сроки будущий офицер ВМФ адресно вздрючен. Удобно и оперативно. Следующим этапом в битве Самсонова за уставную образцовость своей роты оказались прикроватные тумбочки. Отныне и впредь было запрещено хранить в них какие-либо предметы за исключением разрешенных: куска мыла в мыльнице, тюбика пасты, зубной щетки, бритвенного набора, пузырька одеколона, Корабельного устава ВМФ СССР, Общевойскового устава ВС СССР, двух щеток – обувной и одежной, завернутых в целлофановый пакет, тюбика обувного крема и банной мочалки, также в целлофане. При этом обувная и одежные щетки должны быть подписаны фамилией своего хозяина, а к мочалке должна быть пришита аккуратная полотняная бирочка, также с фамилией владельца. Все до единого нововведения, отравлявшие жизнь квумпарям самсоновской роты немедленно копировались во всем батальоне. Давя зародыши годковщины в среде своих подчиненных и вбивая молодому воинству в одно место любовь к жизни по Уставу, Иван Николаевич одновременно практиковал и классику партийно-политической работы. Он лихорадочно воздвигал культ соревнования, поощрял состязательный зуд отдельных комсомольских активистов. С первых же недель морполитовской службы капитан-лейтенанта Самсонова в его роте один за другим разгорались пожары самых различных социалистических соревнований: по перетягиванию каната, по поднятию гири, по порядку, оставляемому на камбузных столах после обеда, по аккуратности заправки коек, по качеству содержания баталерок и проведения приборок. Жизнь в роте бурлила как шмотки в стиральной машине. Правда, состязательный энтузиазм существовал лишь в разгоряченном воображении Самсонова. Квумпари же просто хотели регулярно бывать в увольнениях, и ради этого были готовы изобразить что угодно. Но Иван Николаевич был далек от деталей. Опыт его предыдущей службы подсказывал ему, что он на верном пути, что его рота будет такой же идеальной, как это написано в Уставе и как это уже бывало в его недавнюю дальневосточную бытность. В предчувствии успеха, он, как гончая, удваивал рвение. И жизнь под его командованием постепенно преображалась до невозможного. Распорядок дня стал таким плотным, что у начинающих политбойцов Флота просто не оставалось свободного времени для совершения уголовных преступлений, грубых дисциплинарных проступков, а также действий, порочащих Комсомол и Партию. По всей вероятности в Морполите Самсонову действовать было легче, чем в дебрях Приморского края. Ведь курсант политического училища – самое уязвимое существо на планете. Всё, что держало в повиновении и подчинении обычного матроса срочной службы и даже курсанта какого-нибудь командного или инженерного училища в полной мере держало за горло и квумпарей. Но кроме этого над курсантами Квумпы властвовала особая, партийно-политическая сила. В руках офицера КВВМПУ всегда находилось множество партийно-комсомольских нитей и рычагов, потянув за которые, он мог в любой момент поставить курсанта на подобающее ему место. И квумпари повиновались, потому что знали, куда и на кого шли учиться, потому что никто никого в Морполите силой не держал, потому что власть над ними и их дальнейшей судьбой была действительно велика, потому что тешила надежда, что когда-нибудь они и сами станут такой же властью. Понимая эту нехитрую механику Морполита, Самсонов держал комсомольских и партийных активистов роты в ежовых рукавицах. Разгромные собрания привели в чувство одного за другим всех, кто сразу не понял требования нового командира. Было и еще одно ценное зерно в тактике Ивана Николаевича. Он редко опускался до того, чтобы самому наказывать курсантов. Он наказывал их ближайших командиров. Те, обозленные, уже казнили подчиненного собственноручно, своей властью, и куда более качественно. Как понятно из вышесказанного, капитан-лейтенант Самсонов имел много испытанных возможностей отравить жизнь любому из своих старшин классов и командиров отделений. И как мудрый военачальник, он так и поступал. А разъяренный комод мог отравить жизнь уже всем своим подчиненным курсантам сразу, но гораздо более изощренно, чем любой грозный вышестоящий начальник. Вот так квумпари и зажили под крылом Ивана Николаевича. А в это время Советский Союз был охвачен пламенем антиалкогольной кампании. Сгорали многие. Сам абсолютно непьющий, капитан-лейтенант Самсонов потребовал того же от своей роты. В результате полетели головы мичмана Панина и старшины 1 статьи Попова, которые заслуженно пользовались славою народных любимцев. Те были удивительнейшим образом уличены в том, что находясь в каникулярном отпуске, посетили баню и там приложились к спиртосодержащей жидкости, так сказать, омылись огненной водой. Поговаривали, что их подло сдал кто-то из своих же, из политических. После этого в вопросах алкоголя квумпари ушли в глубочайшее подполье. Но старшина роты мичман Черников, согласно закону подлости, все-таки был случайно встречен в городе Самсоновым, когда нёс сетку, полную бутылок пива. Он подумал, что все равно теперь последует отчисление из училища, и тут же, не выпуская пива из рук, высказал грозному Ивану Николаевичу всё, что личный состав роты думает о своём командире, и что думает он лично. Самсонов через какое-то время, конечно, выжил мичмана Черникова из Морполита, но на мнение квумпарей он начхал сразу. Порядки остались, как были. Командование батальона пребывало в восторге. Иван Николаевич оказался просто находкой. Комбат Москалюк покровительствовал любому его нововведению, направленному на то, чтобы еще туже закрутить в роте гайки. Все, внедряемое Самсоновым, принималось, хоть и с меньшей степенью иступленности, остальным батальоном. Квумпари всех трех рот проклинали его и называли Самосой в честь кровавого диктатора Никарагуа. А капитан 2 ранга Москалюк только радовался. Талантливый карьерист, мастер интриги, обладающий тонким чутьем ситуации, комбат постоянно находил верное время и возможность напомнить командованию училища о том, что в его батальоне происходит самая передовая работа по совершенствованию организации службы. В конце концов, своего он добился – погоны «капраза» году в 1986 получил. Но вместе с этим комбат не любил капитан-лейтенанта Самсонова. Он не любил всех подчиненных офицеров, рассматривая их головы не иначе, чем ступени для восхождения наверх. Слишком прям, честен и неподкупен был Иван Николаевич для того, чтобы держать его близ сердца. Слишком натуральный коммунист, слишком принципиальный и упрямый. Такие часто гробят карьеру другим. Такого так просто не спихнешь, если придётся. К тому же ещё и абсолютно непьющий. Неуязвим, и это настораживает. Квумпарям доводилось быть свидетелями той неприязни, которую комбат Москалюк питал к Самсонову. Он не упускал случая, чтобы морально уколоть командира роты в присутствии подчинённых. Он понимал, что для любого офицера не может быть ничего больнее этого. Курсанты наблюдали много тому примеров, но особенно запомнился тот, когда на батальонном подведении итогов в клубе комбат Москалюк пустился в рассуждения о возможностях различных видов транспорта. Он разглагольствовал так: «Помню, я летел восемь часов Киев-Брянск. Ветер справа, ветер слева, в Одессе дождь. Поэтому летим». Здесь он сотворил могучую по смыслу паузу и затем продолжил: «Поэтому, как говорит Фирсов, самый лучший транспорт кроме «Запорожца», это поезд. Хотя я вам скажу по секрету, быстрее всего «восьмерка». Так говорит Иван Николаевич и именно поэтому ее не имеет!» Батальон дружно заржал. Все знали о том, что командир роты страстно мечтает о приобретении автомобиля, но не может себе этого позволить из-за нехватки сбережений и поэтому поводу заметно переживает. Услышав взрыв смеха, Самсонов сжал кулаки, и лицо его стало краснее, чем парадная скатерть на столе в Парткомиссии. Было такое ощущение, что он сейчас вскочит, кинется вон из зала и, на зло всем, купит себе «восьмерку». Но никуда он в конце концов не кинулся и ничего не ответил ибо дисциплина и служебная субординация требовали от него молча стерпеть обиду. Парадокс. Волю и самолюбие капитан-лейтенанта Самсонова и большинства офицеров вообще держали цепи тех же самых обстоятельств, что довлели над бесправными квумпарями. Однако, лучше эту мысль не развивать. Иначе опять все упрётся в тупиковый вопрос о смысле жизни.

Вот история о том, как дальновидный талантливый Гальчанский потерпел кораблекрушение в дальнем карьерном походе.

Об изменении внутренней политики СССР в сторону ускорения социально-экономического развития было объявлено Москвою в апреле. Примерно к августу невидимая волна фатума докатилась до КВВМПУ. Череда кадровых перестановок стала быстро менять лицо и жизнь старого доброго Морполита. Особенно это почувствовал второй курс. В августе, когда первокурсники вернулись из летнего отпуска, в училище их ожидало событие. Оказалось, что на место первоначального комбата, капитана 1 ранга Шуликова, пришел другой комбат – капитан 2 ранга Москалюк. Новый командир батальона называл себя Дядей Юрой. Росту он был выше среднего, телосложения неслабого, артистичен был и хмур, как и подобает истинному предводителю. Всё в нём говорило, что полковником он был не по погонам, а по своей натуре. Его пасмурное, увесистое лицо играло именно теми морщинами, при наличии которых само собой рождается образное «отец солдатам». Когда Дядя Юра держал речь перед своим подчиненным воинством, на обличье ложилась великолепная, кинематографическая по своей выразительности, гримаса справедливого военного божества. Он морщился так, словно во рту у него засел презренный вражеский моллюск, дни которого сочтены. В общем, это был Фернандель без улыбки. Итак, заступив на должность, комбат собрал всё своё подчинённое воинство в клубе Морполита и официально ознакомил его со своими начальственными требованиями и замечаниями. Всем досталось на орехи - и квумпарям, и ротным офицерам. Дядя Юра сказал, что отныне жить и служить батальон будет по-новому, а тому, кто будет с этим не согласен, пощады не будет. Прольется малая кровь – но батальон Москалюка будет лучшим в училище! Под руководством Дяди Юры квумпари съездили на свою первую корабельную практику в Севастополь. Когда они в начале октября вернулись в Морполит, то вступили в полные права второкурсников. Первое, что они сделали, будучи в своем возросшем статусе – наполнили мусорные корзины тряпичными нашивками отслуживших боевых номеров. На освободившиеся карманы своих матросских роб квумпари водрузили новые, свежемаркированные матерчатые полосы сантиметра четыре шириной. Если год назад подобная нашивка могла содержать, к примеру, 1-122-07, то теперь у того же квумпаря на груди черным по белому читалось 2-222-07. Поменялся курс (стал «2»), соответственно оказался перенумерованным батальон (тоже стал «2»), рота сменила номер с «12» на «22», и только класс, да порядковый номер курсанта в классе остались и останутся навек «22» и «07» соответственно. Все это никак нельзя назвать излишней технической подробностью. Дело в том, что боевой номер в рамках Морполита имел прежде всего статусный смысл.Он означал уровень борзости, узаконенный традицией. Что такое квумпарь, носящий на робе нашивку 1-122-07 по сравнению с квумпарем, чей боевой номер вырос до 4-422-07? Почти ничто, молекула! Поэтому речь идет не просто о полоске белой ткани с трафаретной маркировкой, обрамляющей нагрудный карман робы – то был пропуск в иное измерение. Перемена боевого номера, как впрочем и обновление курсовок на левом рукаве голландки, была актом восторженным и возвышенным. Сотворяя сей акт, квумпарь не единожды колол себе иглою пальцы, возрастал в собственных глазах неизмеримо, и свято верил, что отныне в его жизни открывается иная, истинно достойная страница. Новоиспеченные второкурсники перестали быть карасями Квумпы. К тому же, из Лютежского лесного лагеря уже прибыли и старательно маршировали по плацу училища курсанты нового набора. В училище таких называли галчатами (на рукаве у них красовалась только одна курсовка в форме птички-галочки). Но торжество повзрослевших квумпарей было недолгим. По служебной лестнице вверх, в Политуправление Черноморского флота ушёл начальник училища контр-адмирал Некрасов, степенный, интеллигентный воитель, с именем которого курсанты связывали много хорошего. На освободившуюся должность начальника пришёл капитан 1 ранга Коровин, человек откуда-то со стороны. Он со своими капразовскими погонами на фоне Некрасова выглядел слабовато. Правда, уже через месяц он получил звание контр-адмирала, но это ничего не меняло. Квумпари почему-то невзлюбили его с первого взгляда. На этом их спокойная жизнь и окончилась. Коровин скоро поменял порядки Морполита по своему усмотрению. Все, что происходило в училище при нем, приводило квумпарей в уныние. Лишь новобранцы-первокурсники, не заставшие былую жизнь КВВМПУ, воспринимали сию модернизацию с великим безразличием. На такую лояльность громовержец отвечал им своей благосклонностью и делал немало поблажек. Квумпари трёх старших наборов презрительно нарекли их «коровинцами», и от клейма этого счастливчики не избавились до самого своего выпуска. Едва новый начальник училища вступил в свои права, как 22-я рота понесла тяжелую утрату. Ушёл служить на Северный флот капитан 3 ранга Рожко. На его место назначили капитан-лейтенанта Самсонова. Судьба роты изменилась так круто, что недавнее прошлое представилось курсантам как грубо оборванный сон про счастье. Командир второго взвода капитан-лейтенант Латушко перевелся на новое место службы еще весной и теперь, сразу после прихода Самсонова, на его должность был назначен едкий капитан-лейтенант Кулаев. О былой роте Трёх Толстяков теперь напоминал только старший лейтенант Гальчанский. Несмотря ни на какие перемены он был навысоте. Он давным-давно уже познал мудрость службы в КВВМПУ и ничто не могло составить ему неразрешимой трудности. Год назад в Лютеже, набирая взвод из абитуриентов, прошедших все комиссии, старший лейтенант Гальчанский проштудировал все доступные ему личные дела. В Морполит вообще, как правило, поступали неслучайные люди. И вот, среди многообещающего созвездия персон офицер набрал себе во взвод самых неслучайных и самых полезных. В результате не было вопроса, который он не мог бы решить, не было ситуации, которая вогнала бы его в растерянность. Когда назревала необходимость блеснуть могуществом, Гальчанский разок-другой не пускал полезного курсанта в увольнение. Любой квумпарь был по уши грешен, и всегда было много всяких причин не пускать его в город как провинившегося. Потом, среди недели, когда и увольнений-то никаких не должно быть, он вызывал заморенного квумпаря к себе в канцелярию и говорил: «Что же это ты, приятель, меня подводишь, плохо учишься, дисциплину нарушаешь? Мы ведь с тобой договаривались не подводить друг друга? Разве я не говорил тебе – как служим, так и живём? Плохо служим – плохо живем, и наоборот? Говорил, а ты меня не слушал, думал, что Вячеслав Федорович так себе, лопух. И только поэтому все твои товарищи ходили в увольнение, ели жареную картошку и за теплую сиську держались, а ты в это время, словно рыжий, торчал в Квумпе. Ты сам себя негром сделал, не так ли? Ты меня понял? Ты всё понял? Ты точно всё понял? Ну что ж, тогда десять минут тебе на сборы и зайдешь ко мне за увольнительной. Знай мою доброту. Я тебя отпускаю, а ты мне поможешь решить один вопрос». Ошалелый от внезапного счастья, квумпарь получал увольнение тогда, когда всем остальным положено сидеть безвылазно в стенах родной партийно-политической крепости. Захлебываясь свободой, он выбегал за КПП Морполита, звонил своему влиятельному родителю, решал проблему Гальчанского, а потом бежал по своим делам, мотать свою молодую жизнь в развлечениях. Квумпари уважали взводного. Он был умный, немелочный и хорошо понимал, чего курсантской душе угодно. Свом мастерским умением решать любые проблемы он снискал себе в Морполите неслабых покровителей. Те с удовольствием пользовались услугами взводного, когда приперала необходимость, и в свою очередь готовы были в трудную минуту помочь ему. Служебныеперспективы старшего лейтенанта Гальчанского в КВВМПУ вырисовывались хорошие, и постепенно его положение в училище становилось всё прочнее. Всё было учтено наперед. Но никто, даже самый дальновидный пессимист, знающий морполитовские дела, не смог бы в горячечном бреду представить себе, что когда-нибудь в его жизни появится такой человек как капитан-лейтенант Самсонов. Ни в какие схемы и расчеты этот служака не вписывался. Мало того, что он совершенно неожиданно пришел и занял место командира роты, на котором себя вполне предвидел Гальчанский, он еще и повел борьбу. У Самсонова не было никакого кредо. Он просто боролся со всем, что не укладывается в статьи Общевоинского устава Вооруженных Сил СССР. Рота стонала под натиском своего нового командира. Постепенно все неуютнее чувствовал себя и старший лейтенант Гальчанский. Ивану Николаевичу Самсонову не понравились методы работы взводного, и он во весь рост пошёл в наступление. Старший лейтенант Гальчанский был мудр и дипломатичен. Используя невидимые нити связей, ведущие наверх, он мог бы обломать любого выскочку. Но Самсонов был уникальный человек. Он никого и ничего не боялся, он не знал лицемерия, он действительно верил в то, что говорил и за что портил жизнь другим. Понимая это, дальновидный Гальчанский не шёл ва-банк и выжидал. А тем временем в 22 классе КВВМПУ ничего не ведая и не о чём не жалея, служил и учился курсант Началов. Постепенно настроение его портилось. Он любил волю, не любил дисциплину и не мог долго без женщин. А поскольку в увольнения квумпарей пускали нечасто, то страдания Началова по женщинам были ужасными и временами делали его просто опасным для всего курсантского коллектива. С приходом Самсонова жизнь в роте стала тягостной в квадрате, и курсант Началов решил уйти из училища. Он написал рапорт с просьбой об отчислении. Вокруг квумпаря поднялся тревожный шорох. Отчисление курсанта, грубо поправшего и нарушившего что-нибудь хорошее, было суровой профессиональной традицией и, как правило, происходило очень быстро. А вот отчисление квумпаря по собственному желанию всегда представляло собой долгоиграющее феерическое событие, сопровождаемое агитационно-воспитательными мероприятиями. Такому квумпарю трудно было осуществить свою затею. Начиналось долгое, нудное спасение его души, которое затягивалось на месяц-другой. По окончании первого курса, в июне, на всех квумпарей были составлены более-менее стандартные характеристики. Командир роты Рожко охарактеризовал курсанта Началова следующим образом:

СЛУЖЕБНАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА на курсанта 122 класса Началова Михаила Викторовича 1966 года рождения, русского, образование среднее, члена ВЛКСМ с сентября 1980 года, в Военно-Морском Флоте с августа 1984 года

За время обучения на 1 курсе Киевского ВВМПУ НАЧАЛОВ М.В. проявил себя дисциплинированным курсантом. Требования уставов знает и руководствуется ими в своей практической деятельности. Учится на «хорошо», проявляет стремление к знаниям. К повышению своего идейно-теоретического уровня, приобретению профессиональных навыков офицера-политработника относится ответственно. Участвует в общественной жизни роты и класса. По характеру общителен, пользуется авторитетом в коллективе. Физически здоров. К военной форме одежды относится бережно, в быту опрятен. Военную и государственную тайну хранить умеет. Делу КПСС и Советскому правительству предан.

Новый командир роты капитан-лейтенант Самсонов провел с курсантом Началовым несколько душеспасительных бесед. Он убеждал, разъяснял вредному подчиненному - почему тот поступает неправильно, взывал к его комсомольской совести и просто совести человеческой, пугал тёмным неприкаянным будущим, пустой потерей лучших лет жизни и другими моральными ужасами. Но офицер так и не убедил Началова забрать свой рапорт обратно и остаться в училище. Не мог положительный курсант, ни практически, ни теоретически захотеть уволиться из КВВМПУ. Согласно партийно-политической логике, если курсант покидал это престижнейшее, известнейшее, наилучшее в стране училище, то он был либо больным, либо профессионально негодным. Поэтому на свет появилась другая характеристика, в которую капитан-лейтенант Самсонов вложил элементы своего особого, максималистского видения курсанта Началова.

СЛУЖЕБНАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА на курсанта 122 класса Началова Михаила Викторовича 1966 года рождения, русского, образование среднее, члена ВЛКСМ с сентября 1980 года, в Военно-Морском Флоте с августа 1984 года

За период обучения в Киевском ВВМПУ курсант НАЧАЛОВ М.В. проявил себя недисциплинированным курсантом. Требования уставов знает слабо и не руководствуется ими в своей практической деятельности. На замечания младших командиров и критику товарищей реагирует болезненно. Учится на «хорошо» и «удовлетворительно», но стремления к учебе не проявляет, более того, неоднократно среди товарищей высказывал желание уйти из училища. К повышению своего идейно-теоретического уровня, приобретению профессиональных навыков офицера-политработника относится халатно. В общественной жизни роты и класса пассивен. По характеру скрытен, авторитетом в коллективе не пользуется. Физически здоров, но требует дополнительных занятий по физической подготовке. К военной форме одежды относится небрежно, в быту неопрятен. Военную и государственную тайну хранить умеет. Делу КПСС и Советскому правительству предан.

Командир взвода Гальчанский тоже беседовал с курсантом Началовым. Тот был ему не безразличен, так как через своего отца, крупного функционера «Аэрофлота», запросто решал проблемы с авиабилетами на самые дефицитные рейсы. Уставив на квумпаря свои каштановые внимательные глаза, взводный внушал ему: - Я тебе скажу честно, что когда я в своё время был курсантом, то у меня неоднократно возникало желание бросить всё это к чёртовой матери и искать лучшей жизни. А ведь учти – я пришел в Квумпу не с гражданки, как ты, а после двух с половиной лет службы на Флоте с её жестокой годковщиной, мордобоями и прочими приключениями. Поэтому мне тогда надоело все это втройне. Но спасибо умным людям за добрый совет – я все-таки остался, выучился на лейтенанта, добился кое-какого положения. И сейчас, Миша, с дистанции прожитых лет мне все это видится уже совсем по-другому. Мне сейчас просто смешны те проблемы, которые отравляли мне жизнь, когда я был курсантом Квумпы. И я понимаю, что Квумпа – это были лучшие, счастливейшие годы жизни. И ты это поймешь со временем, и все друзья-одноклассники поймут и вспомнят Вячеслава Федоровича, который их в увольнение не пускал. Причём ведь ты не один такой – и Асанавичюс писал рапорт об отчислении, и Тарасов из двадцать первого класса. Еле убедил мужиков подождать, подумать как следует ещё. Я хочу сказать тебе главное, и поверь мне, не так уж много народу в Квумпе найдется, которые тебя понимают так как я, включая твоих лучших товарищей. Там, за заборами училища никто нас не ждет, мы никому не нужны, кроме наших родителей. Но ведь ты не будешь вечно сидеть на шее у отца с матерью. Куда ты подашься? Воровать тебя не учили, у станка мозолями ни хрена не добьёшься. А военная офицерская служба – это верный кусок хлеба, причем белого хлеба и с маслом сверху. Это чистая уважаемая работа. И если ты думаешь, что на гражданке долбоебизма меньше, чем на военной службе, ты ошибаешься. Да и не в этом дело. Самое главное заключается в том, что дураку везде плохо, а умный везде найдет способ утвердить себя. Вот недавно ко мне заезжал один мой бывший курсант, из моего первого выпуска, всего на четыре года старше тебя. Рассказывал, как ему там, на Балтике служится, говорил, что с одной стороны ему это и не по душе, и на верх пробиться трудно. Однако он мне признался, что всё это стоит терпеть, потому что хорошо поставленное дело позволяет ему быть хозяином собственного положения. Он контролирует ситуацию, он держит кого надо на поводке, он обрастает связями, и никто кроме самых высоких лиц не может им помыкать, включая и самого командира. Потому что замполит по большому счёту, всегда сильнее командира. Если замполит умный, конечно. Подумай, Миша, ещё раз. Пока ты под военно-морским флагом, ты защищён от многих невзгод, и даже если не получится карьера, то любой работяга все равно будет тебе завидовать, особенно когда ты в сорок пять уйдёшь на пенсию, ещё молодой и здоровый, а работяге до шестидесяти загибаться с кайлом в руках. А когда ты окажешься на гражданке, где хамство, воровство и мордобой возведены в ранг приличия, а все светлое меняется за бутылку, ты поймёшь, что ты потерял. Курсант Началов упорствовал. По заданию Самсонова заботливые комсомольские активисты 22 класса попробовали внушить квумпарю прописные истины из жизни честного советского человека, но тот только скромно опускал глаза и говорил: «Да прекращайте вы, мужики. Такую ерунду городите!». Постепенно дошла очередь и до начальника училища. Эта беседа должна была поставить точку в курсантской судьбе Началова. - Что, не выдержал учебной нагрузки? – спросил контр-адмирал Коровин. - Да нет, - скромно и честно ответил квумпарь, - Просто всё надоело. Начальник училища страшно рассердился. - А, вот оно что! – прикрикнул он, краснея лицом и стиснув кулаки, - Я думал, что у него мозгов не хватает учиться, а он просто решил жизнь себе полегче искать! Значит, кто-то должен за него переносить тяготы и служить Родине, а он себя от этого отстранить решил! А как же твои товарищи, тебе перед ними не стыдно? Коровин был разгневан до крайности. Судьба курсанта Началова после этой беседы решилась однозначно. Его исключили из комсомола и, спустя какое-то время, отправили дослуживать в одну из частей ВМФ, в Севастополь. Вместе с ним отчислили из Морполита и отправили туда же несколько четверокурсников, которые попались на пьянке. Служба в Севастополе пошла своим чередом. Было гнусно и тоскливо. Однако Началов держался. Мужество его питалось героическим примером бывшего курсанта КВВМПУ, звали которого Вася Кривопалов. Тот аналогично многим погорел на алкогольной случайности. До училища он отслужил два с половиной года на Северном флоте. Чтобы срочная зачлась ему сполна, необходимо было проучиться в Морполите полных четыре года. Но поскольку его отчислили с середины четвертого курса, то возникал большой вопрос. Дабы все годы КВВМПУ в свою очередь оказались зачтены, пришлось дослужить в Севастополе еще пол-года. И вот бывший курсант-политработник, а теперь простой матрос Краснознаменного Черноморского флота, тянул свой седьмой год срочной службы в ВМФ. Седьмой год подряд, словно на царском Флоте, носил он матросскую робу и бескозырку. Надеялся ли он всерьез, что когда-нибудь все-таки вернётся домой – неизвестно. Но и в этот седьмой свой матросский год он держался с неподражаемым мужеством. Вася Кривопалов уже не ходил в строю на камбуз, не стоял никаких вахт, и уже совсем не брился. У него отросла бородища до пупка, и он от нечего делать целыми днями слонялся по части, сильно хромая и опираясь на палочку, словно великий путешественник, обошедший вокруг света по берегу моря. Его сокрушительная хромота ни на минуту не позволяла ему забыть о том, как он покидал Морполит. Проводя увольнение в каком-то женском общежитии, он напился и так затосковал по несбывающемуся идеалу жизни, что в задумчивости вышел из комнаты через окно. Этаж был третий, но квумпарь Вася Кривопалов всего лишь сломал ногу и набил себе синяк на лбу. Вот так он и покинул Морполит. Глядя на этого великомученика ВМФ, матрос Черноморского флота Началов тоже отпустил бородку в форме растрепанной мочалки, в чём и нашёл себе моральную опору в дальнейшей службе. А потом, спустя какое-то время его перевели в бригаду малых противолодочных кораблей в Поти, и скучать стало уже некогда. Лицо от крамольной растительности пришлось очистить. Там-то, в Поти, и нашло матроса Началова странное письмо из КВВМПУ. В нём предлагалось отправить на имя начальника училища кляузу, в котором всячески очернить капитан-лейтенанта Самсонова, методы его работы и моральный облик. Взамен обещалось досрочное увольнение Началова со службы и прочие сопутствующие блага. Письмо было подписано невполне определённо, но с намёком на то, что это не шутка. К этому времени матрос-черноморец Началов уже так обленился и столь безвозвратно отошел душой от КВВМПУ, что подумав немного, решил не травить жизнь Ивану Николаевичу Самсонову. Он не стал жаловаться - ни на кого и ни кому. Так ни чем примечательным данный эпизод и не окончился бы. Но Миша, сам того не осознавая, все-таки совершил опрометчивый шаг. В своем письме матери, в Киев, он в ироничной форме сообщил о полученном деловом предложении, а в качестве первоисточника приложилтот самый текст в оригинале. Мать матроса Началова всполошилась, прочитав всё это. На другой же день она пришла на прием к начальнику училища и, показав письмо, попросила оградить сына от подобного рода вымогательств. Вот и всё, большего и не требовалось. Рассерженный Коровин рад был показать старой морполитовской гвардии где раки зимуют. Возникшее в результате этого разбирательство каким-то образом воздвигло тень на капитана 1 ранга Григорьева, начальника учебного отдела. По итогу его плавно сместили с должности и скоро проводили на пенсию. А старший лейтенант Гальчанский получил очередное звание капитан-лейтенанта и тут же перевёлся служить на Север. Его карта таким нелепым образом оказалась бита. Поговаривали, что письмо Началову – это был ход Гальчанского против Самсонова. Капитан 1 ранга Григорьев, главный покровитель взводного, своей властью и связями завершил бы дело. Он раздавил бы Самсонова. Но бывший курсант Началов непринужденно и без печали угробил и всесильного Григорьева, и талантливого Гальчанского, хотя никому не хотел зла, а хотел только дослужить свое и вернуться домой. Вячеслав Федорович Гальчанский воспринял этот нелепый поворот карьеры по-философски. В одночасье рухнуло, разбилось о железного коммуниста Самсонова то, что годами создавалось умом и терпением взводного, его дипломатическим талантом и проворной работой. Плюнул Гальчанский на КВВМПУ, понимая, что жизни ему здесь уже не будет, и ушел на Север. Он знал, что умный человек сможет утвердить себя даже за Полярным кругом. А на освободившееся место командира взвода был назначен опальный капитан 3 ранга Левченко, бывший командир роты на четвертом курсе, бойцы которого попались на пьянке и были отправлены в Севастополь вместе с Началовым. С тех самых пор интеллигентный Александр Демьянович Левченко никогда не выходил из опалы командования Морполита.

С уходом прежнего начальника училища контр-адмирала Некрасова и с прибытием нового, контр-адмирала Коровина, курсант Веселов подумал о том, что в КВВМПУ подозрительно много фамилий из мира животных. При первом же, самом приблизительном подсчете, квумпарь почувствовал себя как в зоологическом музее. Оказалось, что в числе личного состава Морполита, от начальника училища до рядового курсанта, есть Коровин, Быков, Гусев, Дрозд, Дроздов, двое Соловьевых, Медведев, Сорокин, Зайцев, Карпович, Соболев, Баранов, Козловский, Лебедев, Стрижаков, Блохин и другие из рода зверей, птиц, рыб и прочих шевелящихся созданий. Даже комбат Дядя Юра имел в курсантской среде прозвище Муфлон. Но дело не в этом. В самые мрачные времена командования капитана 2 ранга Москалюка наиболее дисциплинированные курсанты его батальона не могли в одиночку перейти с одной территории КВВМПУ на другую. Потому что боялись. Перемещение между городками самостоятельно, вне строя, каралось всемерно. Поэтому не трудно было себе представить ту панику, то смятение чувств, которые охватили душу дисциплинированного курсанта Смищенко, когда он ненароком отстал от своего класса и остался в учебном городке Морполита совсем один. Таким вот, мечущимся и страдающим, квумпаря случайно увидел офицер особого отдела. Офицер подошел, успокоил, поговорил и предложил курсанту безболезненно перевести его на жилую территорию. Тот обрадовался и согласился. Скоро курсант Смищенко был назначен приборщиком в кабинет этого особиста. Одноклассники стали шептаться, многозначительно поглядывать. Квумпарю это не понравилось, и вот как-то раз на СамПо, доведённый до раздражения всей центральной нервной системы, курсант Смищенко вскочил и, скрежеча зубами, сказал: - В классе ходят слухи, что я стучу!? Никто в классе даже не повернул головы в его сторону. Только курсант Кича, уткнувшись в журнал «Советский воин», ответил: - Да Бог с тобою, Вадик! С чего ты взял, что ходят такие слухи? Никаких слухов. Побелев лицом, курсант Смищенко сел на место. Он чувствовал себя совершенно голым. А едкие мстительные одноклассники уже развивали тему, разговаривая между собой так, чтобы несчастный хорошо это слышал: - А что он, собственно говоря, так нервничает? Может он и в правду стучит, а? Таков был культ дружеского издевательства. Такова была гимнастика для ума. Но не в этом суть. Квумпари жили любовью. Они редко и мало бывали за пределами заборов КВВМПУ, и только это хмельное чувство, не знающее преград, по-настоящему связывало их с внешним миром. Хотя конечно и в любви не всё обходилось гладко. Один раз, когда капитан 1 ранга Михальчук стоял дежурным по училищу, на КПП учебного городка на свидание к курсанту пришла молодая жена. Красивая, гордая, она была накрашена и разодета по самой передовой моде. Как говорили тогда, крутая чувиха. Капитан 1 ранга Михальчук вызвал курсанта и тот прибежал на КП. Разговор у квумпаря с женой получился тяжелый. Они разругались, она топнула ножкой, фыркнула как кошка и, обозленная, удалилась. Курсант, растерянный и потерянный, стоял и соображал в какую сторону света ему теперь пойти. А капитан 1 ранга Михальчук, невольно наблюдавший эту сцену, пришел квумпарю навыручку. Он вынул из кобуры свой пистолет и подал его квумпарю: - На, застрелись,- предложил Михальчук со светлой печалью на лице, - Чем жить с такой женой, лучше сразу пулю в висок. Но не это главное. Комбат Москалюк, провозгласивший себя Дядей Юрой, в юные годы окончил некое, как он сам выражался, Тамбовское Высшее пулемётное училище. Поэтому с того времени, как попал служить в КВВМПУ, ревностно подчеркивал собственную принадлежность к ВМФ, в отместку своему пулемётному образованию. Почти вся его военная жизнь прошла в Киеве, немного выше ватерлинии днепровской набережной. И он хорошо умел рассказать, что такое корабельная служба. Одному курсанту из батальона Дяди Юры ненароком случилось подслушать разговор комбата с каким-то ветераном, почётным гостем Морполита. - Это я теперь вот гнию здесь, - сокрушался Дядя Юра, - Учу жизни этих пацанов. А ведь ещё пару лет назад я был боевой офицер Флота, моими фотографиями в Америке детей пугали! Я был капитан первого ранга, старпом на ракетном подводном атомоходе. И служба шла – лучше не пожелаешь. Но вот однажды, во время длительного похода в глубинах Арктики нас затерло во льдах. Ситуация критическая, экипаж на пределе человеческих возможностей. Стою на главном командном пункте и думаю: бля, еще чуть-чуть и лодка погибла! Тогда я принимаю трудное решения – пробивать корпусом лед и всплывать. Командую в рулевую рубку: дифферент - на нос, горизонтальные рули – наверх! А сам гляжу показания приборов – все получается наоборот! Ситуация с каждой минутой становится все опасней, лодка все больше погружается! Вызываю благим матом рулевую рубку, а в ответ молчок. Тогда я бегу в рулевую, выбрасываю оттуда пьяного, бля, ополоумевшего боцмана, хватаюсь за рули сам и в последнюю минуту все-таки вывожулодку из критического дифферента. Нам повезло, нам удалось продавить корпусом лед. И как только мы всплыли, я открыл люк, вывел боцмана на ют и расстрелял этого подлеца из собственного, бля, табельного оружия. После этого меня понизили в звании и вот сослали в Киев. И житуха моя оказалась сломанной. После этого у комбата Москалюка появилось еще одно курсантское прозвище – Старпом. Но речь не об этом. Ротная редколлегия во главе с курсантом Крищенко изнурялась над очередным выпуском сатирической стенгазеты, когда в Ленкомнату вошел командир взвода капитан 3 ранга Левченко. Опальный офицер был в хорошем настроении, поэтому газету, над которой шла работа, сходу назвал «Крищен Сайнс Монитор» в честь ее главного редактора курсанта Крищенко. Потом Левченко пошутил по поводу того, сколь обширны у Морполита шефские связи. Он рассказал, что группа квумпарей с первого курса отправилась под руководством капитан-лейтенанта Головина в Бровары, дабы пособить там в каких-то черновых погрузочно-разгрузочных работах. Потом оттуда позвонили в Морполит и сообщили, что хлопцы молодцы, следующий раз чтоб присылали еще хлопцев. Но с ними чтоб обязательно был капитан-лейтенант Головин. Хотя, впрочем, можно хлопцев и не присылать, но чтоб Головин был обязательно! Однако не это важно. Курсант Дирибас был остановлен, когда шел по Крещатику. - Извините, - обратилась к нему какая-то толстеющая суетливая мадам, - Вы курсант морского училища, которое на Подоле? - Как видите, - хмыкнул курсант Дирибас. - Тогда, может быть, вы мне поможете. Дирибаса просто передернуло от досады. Он никому не хотел сегодня помогать. - Дело в том, что у меня есть дочка, ей двадцать лет. - Да?! – заинтересовался квумпарь. Это уже неплохо, решил он, там, где есть совершеннолетняя дочка, всегда найдется место подвигу, - И что стряслось? - Дело в том, что она очень красивая, - обстоятельно сообщила толстеющая мадам, - Но совершенно разочаровалась в ребятах, вот сидит теперь дома и никуда не выходит. Курсант Дирибас подумал, что сейчас его удостоят предложением привести царевну-несмеяну в чувство, и возрадовавшись, он спросил: - Неужто у нее так много всяких парней было, что она к двадцати годам уже разочаровалась? - Да, конечно, у нее много их было. Она все время дружила с курсантами из КВИРТУ, они за ней десятками ходили. Я вам могла бы показать кучу фотографий. Там она везде с ними – и на улице, и на своем дне рожденья, и на диване они сидят вместе, и на коленях она у ребят, и. «Ни хрена себе! – подумал курсант Дирибас, - Непросто будет на фоне такого войска внести действительно свежую струю!» - Так чем же мне вам помочь? – спросил квумпарь, деловито соображая будущий план действий. - Будьте так любезны, молодой человек, - сказала дама, сердечно заламывая себе пальцы, - Познакомьте мою дочь с высоким черным парнем. У вас в морском училище ведь наверняка есть такие. Курсант Дирибас завял и потух. Идеалу разочарованной красавицы он явно не соответствовал. - Вот вам наш телефон, - щебетала толстеющая мадам, - И если что-то подходящее найдется, будьте любезны. Дирибас, кисло поморщась, сунул бумажку с телефонным номером в карман и пошел дальше. Ему подумалось, что может быть отдать капризную девку на растерзание курсанту Атакишиеву, морполитовскому любезному однокашничку? Судя по приметам, он-то ей подходит! Но дело не в этом. Из камеры предварительного заключения Киевской гауптвахты сбежал курсант танкового училища с автоматом и двумя магазинами патронов. По гарнизону объявили сигнал «Кольцо». Курсантов военных училищ и солдат воинских частей вооружили, чтобы обеспечить оцепление и контроль целых районов города. По сведениям гауптвахты убежавший обладал невероятной физической силой. Комбат Москалюк, инструктируя своих бойцов, переживал. - Ребятки! – говорил он, - Главное, чтоб вы, блядь, вернулись живыми. Поэтому как увидите эту суку, стреляйте, блядь, и всё тут! Никаких переговоров! Стреляйте по этому, блядь, рокеру, металлисту! Хэви-металла ему захотелось. Но не в этом главное. Детский сад №_*** в канун праздника Советской Армии и Военно-Морского Флота обратился в КВВМПУ с просьбой – прислать несколько обаятельных курсантов для участия в детском утреннике. Волею начальства на эту миссию были обречены курсанты Барынкин с Глаголевым и старшина 1 статьи Стёпкин в придачу, которого только что сняли с должности старшины класса и который теперь в полной мере испытывал на себе все тяготы и радости простого квумпаря. Утром 23 февраля они втроем прибыли в детсад. Встретили их с распростертыми объятиями. Сначала детвора показала несколько номеров праздничного представления. Малыши читали стихи, пели под пианино, танцевали, спотыкаясь и падая, будто куклы. Квумпари, сидя в окружении молодых мам, в первых рядах зрителей, млели от этого неподдельного детского энтузиазма. Когда детвора отстрелялась, стройная и нежная воспитательница, наивно хлопая васильковыми глазами, заявила: - Ну а теперь мы попросим наших дорогих гостей из военно-морского училища выступить перед нами с праздничным номером, который они нам приготовили. Внутренности квумпарей все разом опустились. То, что придётся ещё и выступать с самодеятельностью, было для них открытием ошеломляющим, словно германская агрессия без объявления войны. «Бежать бы отсюда, прихватив воспитательницу!» - подумали они. Никто из них не обладал сколько-нибудь выраженными артистическими способностями, но квумпари все же поднялись, вышли на всеобщее обозрение и выступили так, чтобы в следующий раз неповадно было просить их об этом. Они стали плечом к плечу, словно последние защитники Порт-Артура, и со зверскими лицами запели:

На верх вы, товарищи, все по местам! Последний парад наступа-а-ает.

Малыши, широко раскрыв испуганные глазищи, чуть не ревели от страха. Они не отрываясь, как завороженные, смотрели на трёх огромных рычащих моряков. Наверное, им казалось, что это какое-то жуткое кино и слезы наворачивались у них размером с виноградину. Квумпари чувствовали себя идиотами в третьей степени. Васильковоглазая воспитательница беззвучно шевелила губами, наверное тихонько подпевала. У нее было совершенно белое лицо. Неизвестно, что было бы, если б песня вовремя не закончилась. Но молодые мамы остались очень довольны. Они так хлопали в ладоши и так просили спеть ещё что-нибудь, что квумпари чуть было не согласились. Собираясь уходить, курсант Барынкин громко и радостно спросил у малышни: - Ну что, дети, хотите быть моряками? Малышня как-то странно отвела в сторону глаза, поотворачивалась или спряталась за своих родительниц. Тогда Барынкин подошёл к одному мальчику, который замешкался и не успел никуда спрятаться, и погладив его по пушистой головке, сказал: - Ну вот ты, мальчик, скажи – хочешь быть морским волком? Тот глядел себе на тапочки и безмолствовал. - А кем ты хочешь стать, мальчик? – спросил курсант Барынкин. - Зайчиком из «Ну погоди!» - угрюмо и протяжно промычал мальчик. Но суть даже и не в этом. Преподаватель политэкономии в КВВМПУ полковник Янукович носил точеные, тёмной нитью, усики и часто позволял себе необычно смелые высказывания. Он почему-то ничего не боялся. На лекциях Янукович нет-нет, да и выходил за рамки экономической темы, делясь с курсантами своими частными наблюдениями. - Ну что за офицеры у нас пошли! – вздыхал он, - Где культура? Вот к примеру капитан первого ранга Данилов. Соберёт вокруг себя офицеров, и кроме жеребячьего визга и низкопробных анекдотов там ничего не услышишь. А вы говорите! Любой экономический базис требует определенного уровня культуры! Но разве это самое главное? Квумпари всегда с нетерпением ждали отпуска. В середине 80-х на старших курсах был даже курсант такой, специальный, судьбоносный, почти оракул. Он был волосат, будто зрелый кукурузный початок. В канун отпуска он раздевался по пояс, садился перед зеркалом, брал в руку станок для бритья с новым лезвием и начинал выкашивать свою растительность. Вся рота бросала свои делаи шла смотреть на этот священный обряд. А волосатый курсант медленно, аккуратно, с большим знанием дела брил себе грудь, живот, плечи, руки, шею, спину. И когда его работа оказывалась завершенной, квумпари устраивали неистовые овации и носили выдающегося сослуживца на руках. Потому что волосатый курсант, побривший себя со всех сторон – вернейшая примета того, что отпуск действительно наступит не сегодня – завтра. Календари просто летят в мусор! Отпуска курсанты жаждали всегда и больше всего, как дня своей Победы. Всё остальное меркло перед лицом отпуска. Даже чипок. Вот что главное. Вот в чём суть. ---------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Один раз в начале второго курса, что соответствует октябрю 1985 года нашей эры, курсант Глаголев задумался. Для этого у него была уйма времени. С увольнениями у него в ту пору получились большие трудности, и несколько месяцев напролет он оставался по выходным дням в училище. Сидя в «Бригантине» за стаканом молока или валяясь на коечке, он размышлял. Незрелые его размышления имели примерно следующее содержание: «Человек бывает трёх видов: человек прямоходящий, человек разумный и человек политический. И если первые два мечутся и страдают в поисках самовыражения, так сказать, применения себя к чему-нибудь, то третий вид, гомо-политикус, спокоен и уравновешен в рамках своей системы координат, как в коечке. Потому что у всех у них, и прямоходящих и разумных, есть только мечты, устремления и пожелания. А у человека политического есть гораздо больше этого – есть неповторимая среда обитания, где не надо метаться, где всё уже придумано, и остаётся самое малое – поддерживать традиции. И любимый Морполит - как предельная квинтэссенция этого, как живое выражения идеала бытия. Тут тебе и стенды, и ленкомнаты, и ППР, и мероприятия всякие, и даже выражение лица у некоторых соответствующее. И всего этого так много, в таком избытке, что оно как-то и не замечается уже, ибо стало естественной средой жизни, плотью и кровью, так сказать. Человек не замечает воздуха, рыба не думает о воде. Правда, если их лишить среды, то они сдохнут. Так и курсанты настолько привыкли к долбоебизму и ППР во всех ее проявлениях, что неизвестно, помрут ли они или не помрут, если их изъять из среды. Такова драматическая сторона в жизненном укладе Квумпы. А для равновесия обязательно должна быть и комедийная грань. Это как цемент, без которого политическое мироздание КВВМПУ не может считаться завершённым и вечным. Надо искать это и найти. Иначе – не та симфония. ».

Раньше, на первом курсе, начинающий политрук Глаголев не наблюдал в этих стенах ничего смехотворного. Ему было вообще ничего не интересно. Он хронически не высыпался и всё свободное время светлой части суток посвящал тому, что пытался восполнить этот минус. Везде, где можно было опереться спиной или головой о какую-нибудь твердь, он закрывал глаза и начинал дремать. Впрочем, довольно скоро он перестал это делать, потому что один остряк из его класса по фамилии Барынкин начал над ним издеваться. Но все равно курсант Глаголев успел за это время продремать много забавного из того, что творилось вокруг. Кроме того, с увольнениями в ту пору проблем не возникало и недели мелькали за неделями, от воскресенья до воскресенья, словно кошмары в снах. И только теперь, когда взводный запер квумпаря за кое-какие прегрешения безвылазно в стенах училища, тому ничего не оставалось кроме как изучать нравы своей родной крепости и делать для себя открытие за открытием. Он вдруг обнаружил в окружающей морполитовской жизни отдельные смехотворные моменты. При дальнейшем рассмотрении область трагедийного в жизненном укладе Квумпы становилась совсем мизерной, мелко-драматической, а комическое разрасталось с тем же ускорением. Поиски и разгадывание смешного оказались занятнейшим делом. Так возникло увлечение. Курсант Глаголев вскоре посчитал, что это даже больше – это теперь дело всей оставшейся в Морполите жизни. В магазине Военторга он купил себе за рубль блокнот в зеленой обложке с надписью «40 лет Победы». В нём он решил коллекционировать свои жизненные наблюдения, вызывающие смех, причем делать это в строгом соответствии с тематическими признаками. Первую коллекцию «веселых картинок» курсант Глаголев посвятил такой теме: «Кто, когда, как и обо что бился головой». Сначала на карандаш попался одноклассник курсант Закубанский. Как-то раз в увольнении шёл он в компании своих сослуживцев по улице Владимирской. Было тепло и светило солнышко. По пути квумпарям попалось величественное здание КГБ Украины. У парадных дверей его стоял мордастый прапорщик из числа внутренней охраны и беззаботно курил папироску. Поглядывая на всё это, квумпари не спеша проследовали мимо. А курсант Закубанский мимо не проследовал, ибо находился под большим впечатлением не то от мощного здания, не то от мощного лица прапорщика. Повернув голову в сторону КГБ и забыв обо всем на свете, курсант Закубанский не заметил столба дорожного знака «Осторожно, дети!», стоящего на тротуаре и врезался в него головой. Увидев это, прапорщик госбезопасности раскрыл от удивления рот, из которого тут же выпала сигарета. Потом он согнулся пополам от смеха и чуть не умер прямо на пороге охраняемого объекта. Курсант Закубанский остался в общем невредим, только металлический краб на его бескозырке немного погнулся. Следующим в коллекции оказался курсант Золотько, неглупый парень. Он врезался головой в фонарный столб на Мурманском железнодорожном вокзале. Квумпари, прибыв на практику, таскали из вагона какие-то тяжеленные рюкзаки и ящики, переполненные не то консервами, не то агитационно-пропагандистскими материалами. Вполне естественно, что ноги квумпарей при ходьбе заплетались под тяжестью и глаза были вынуждены чаще смотреть под ноги, чем перед собой. При таких-то вот обстоятельствах голова курсанта Золотько и высекла искры. Далее следовал жизненный, реалистичный эпизод с участием курсанта Вийнамяэ из 21 класса. Арнольд Вийнамяэ был эстонцем. По-русски он говорил неважно, учился посредственно, рост имел высокий, выражение лица – скорбное, как у хворого дога. Сослуживцы, понимая его национальную исключительность, относились к нему бережно. И вот как-то раз по утру бежала рота по киевской набережной, выполняя таким образом физзарядку. Бежал в ее составе и курсант Вийнамяэ. Навстречу квумпарям по гранитной набережной шли трое милиционеров, один из которых вел какого-то раненого хулигана, заломив ему руку за спину. Квумпари, пробегая мимо них и любуясь сценой конвоирования, не забывали обегать стороной фонарные столбы, попадающиеся навстречу. А будущий политрук ВМФ СССР Вийнамяэ, флегматично рассматривая милиционеров и раненого хулигана, забыл обежать. И врезался. Хулиган поднял понурую голову и удивленно посмотрел на квумпаря своими красными глазами. Остальной путь Арнольд проделал глядя в небо. Он бежал, запрокинув голову, а вместе с ней и разбитый нос. Слава Богу, столбов на пути больше не попалось. Курсант Глаголев полюбил эту тему и думал, что продолжит ее до бесконечности. Это было столь же забавно, сколь и перспективно. Ведь люди бились, бьются и будут биться головами о различные предметы. Но однажды блестящая творческая находка курсанта Глаголева была грубо дискредитирована. Выбежав как всегда в пол-седьмого вместе со всей ротой на пробежку, он легкомысленно позволил себе при этом не просыпаться. Ноги механически несли его вдаль, но когда он врезался лбом в дерево, то оказалось, что далеко унести они его не успели. Это был огромный тополь, росший невдалеке от ворот КПП, через которые рота только что выбежала. В результате налёта на дерево курсант Глаголев воспрянул ото сна и увидел, что квумпари-соратники буквально визжат и корчатся от восторга, глядя на его удивленное лицо. Издёвки и смех затронули его самолюбие, и он решил не продолжать эту тему дальше и коллекционировать что-то другое. Вскоре в его блокноте появилась другая надпись «Кто и как спит на лекциях». Курсант оценил этот пласт юмора как неиссякаемый. Для всех нормальных квумпарей спячка на лекциях была неотъемлемой частью самой учебы. Таким образом они восстанавливали силы, растраченные за завтраком и не позволяли ненужным, а значит вредным знаниям разбавлять серое вещество мозга, делать его светлее. Курсант Глаголев с воодушевлением взялся за составление новой коллекции. Курсант Стороженко. Типичный образец так называемых «козырьковых». Он спал при довольно ровной посадке на стуле, твердо, по-деловому держа авторучку в правой руке. Левая рука, поставленная локтем на стол, служила надежным упором для головы. Пальцы левой руки, сомкнутые вместе, образовывали своеобразный козырек, нависающий над лицом на уровне бровей и непринужденно скрывающий от преподавателя сомкнутые негой очи квумпаря. Это был довольно сложный в своем техническом исполнении вариант сна во время лекции. Но курсант Стороженко применял его часто и не без успеха. Добрая четверть всей роты спала на занятиях примерно таким же образом. Это была классика. Колосов, старшина 1 статьи, командир отделения из соседнего взвода. Он являлся представителем довольно малочисленного отряда «клюющих». Спал, просто положив руки на стол перед собою. Шея, видимо недостаточно мощная, не могла долго удерживать голову прямо. Поэтому тяжелая голова то и дело падала вниз, а достигнув крайней нижней точки, сразу же возвращалась в исходное положение с помощью рефлекторной работы шейных мышц. Иллюзию «клева»усиливал большой птичий нос Колосова. Вообще, это был бесперспективный, вымирающий способ сна. Колосов и другие последователи «клюющей» версии очень быстро обнаруживались преподавателями и постоянно были за это наказуемы властью ротных офицеров. Весьма примечательно отдыхал на лекциях стармос Караваев. Индивидуал, эрудит, эксцентрик, Петя и здесь умудрился иметь свое лицо. Когда он спал, то оно у него было багровым. Было такое впечатление, что он поднимает что-то невероятно тяжёлое, например себя самого вместе со стулом. От натуги лекционного сна на красном лбу стармоса Караваева вспухали толстые артерии. Их замысловатый рисунок все время не давал покоя бодрствующим одноклассникам. Одни читали в нём матерщину из трёх букв, другие уверяли, что узор имитирует язык флотсикх сигнальных флажков «люди-покой». Как правило, стармос Караваев спал, просто упершись щекой в ладонь. Но голова его частососкальзывала и иногда даже стукалась о пухлую тетрадь, которую он предусмотрительно располагал в месте вероятного падения. Довольно оригинальным способом спал на лекциях старшина 22 класса Стёпкин. Он умудрялся как-то невероятно сжаться, сползти со стула, таким образом, что за краем стола не было видно даже его плеч. Крупный тяжёлый мужчина просто куда-то исчезал. Из-за кромки стола выглядывали только пара старшинских погон, шея и голова, обращенная спящим лицом в тетрадь, а бодрым теменем к преподавателю. Так больше не умел никто. Курсант Закубанский занял свое место в «сонной» коллекции курсанта Глаголева не благодаря новой позе или новой фигуре высшего пилотажа, а за счет исключительной содержательности, глубины своего лекционного погружения. Иногда Закубанский спал так крепко, что его однокашники Ульянов и Барынкин умудрялись шариковыми ручками изрисовать ему уши. Совершенно неподражаем был стиль стармоса Лазовского. Это можно было смело считать новым словом в области сна, своего рода авангардом. Когда лекция была ротная, общая, в большой аудитории кафедры педагогики и психологии, и Лазовскому удавалось разместиться на последнем ряду, то он спал под столом. Расстелив там какую-нибудь интересную газету вроде «Комсомольской правды», стармос преотлично устраивался. Единственным неудобством было то, что другие, сидящие, курсанты невзначай могли брыкнуть его ногою в бок, увидев во сне какой-нибудь кошмар. В стиле бывшего каспийского моряка Валерия Лазовского угадывался неясный идейный протест и ностальгия по анархии 1917 года. Кроме того, свое особое место в коллекции занял старшина 1 статьи Панасенко, командир отделения, в котором состоял курсант Глаголев. Это была настоящая чёрная жемчужина в ряду самородков лекционного сна. Дело в том, что старшина 1 статьи Панасенко не спал на лекциях. То есть на лекциях он не спал никогда. Он был единственным в училище человеком, который бодрствовал на занятиях все четыре года и слышал все, что говорили преподаватели. Удивительный был человечище, настоящий материал для изготовления гвоздей. Современники из числа квумпарей к сожалению не поняли его тяжкого подвига. Но может быть, потомки оценят. Всю эту серию своих наблюдений курсант Глаголев составил буквально в течение одного дня и потирал руки в предвкушении новых находок. Но вволю посмеяться ему не пришлось. Уже следующим числом, на лекции по кораблевождению, он сам был обнаружен спящим и получил строжайшее замечание от преподавателя, капитана 1 ранга Лахтина. «Я не сплю, у меня просто в глазах потемнело!» - попробовал оправдаться курсант Глаголев, но это не помогло, ему влепили наряд на службу. Тема сна на лекциях как-то сразу потеряла свою новизну и увлекательность. Курсант Глаголев с досады закрыл её. Отныне квумпарь решил действовать только наверняка, разрабатывать что-нибудь действительно вечное. Мощным усилием своего воображения он вскрыл окружающую действительность и нашёл. То было гениальнее, чем вечный двигатель. Открытие осенило квумпаря во время обеда. Набивая рот гречневой кашей, он вдруг подумал: «Человек может спать, а может и не спать. У него может быть бессонница. А вот кушать человек будет всегда, а тем более курсант Морполита. Курсант Морполита поедает завтрак, обед и ужин, постоянно заглядывает в чипок «Бригантина» и в офицерское кафе на учебной территории, потребляет несметные передачки и посылки от родителей, объедает в увольнениях знакомых девушек и своих киевских родственников, даже на занятиях он тихонько жует батончики «Молочный», купленные им в «Военторге». Причём ест квумпарь интересно, артистично. Тут у каждого свой сценический образ. ». И сразу же после обеда курсант Глаголев озаглавил в своем блокноте новую коллекцию: «Нравы и повадки камбузных клиентов». Курсант Костышин, на камбузе сидевший за одним с Глаголевым столом, был типичным охотником за хлебными горбушками. Приходя на камбуз, он первым делом выбирал из кучи хлеба свою желанную корочку и проворно клал ее перед собой, чтобы никто не сомневался, что она уже занята. Тогда он пребывал в благодушии и совершал трапезу с хорошим настроением. Если кто-нибудь успевал опередить, то он ворчал как старый дед: «Ну вот, все настроение испортили!». Тогда он ел без аппетита, сварливоделая замечания соседям по поводу их поведения за столом. Стармос Караваев проявлялся как интеллигент с развитым хватательным рефлексом. Устроившись за обеденным столом, он замирал на несколько секунд, оценивая обстановку. Его небесно-голубые глаза быстро бегали по харчам и посуде, подмечая, где что получше. Коллеги по трапезе обычно не успевали собраться с мыслями, как он уже уводил у них из под носа самую чистую тарелку, самую приличную ложку, самый большой кусок масла, самую полную кружку компота. У Петра Караваева был хороший вкус, хотя соседи по столу часто были против этого. Он слабо реагировал на общественные протесты, быстро и очень тщательно пережевывал пищу. В течение всего застолья взгляд его не переставал метаться по сторонам в поисках, чем бы еще можно поживиться. А руки хватали и тащили снедь в рот. Наевшись, Петя аккуратно вытирал губы салфеткой, если таковая присутствовала в салфетнице, и утрачивал ко всему интерес. Глаза теряли подвижность. Совсем иначе вел себя курсант Мутовкин. Он ел чинно, обильно, неторопливо, в общем, по тяжелой категории. В миску, переполненную двойной порцией каши, он добавлял двойную порцию салата, по ломтю хлеба он размазывал двойной кусок масла. Вообще он был из тех, кто ростом за сто девяносто сантиметров и поэтому училище кормило его в два раза калорийней. Так требовал приказ Министра Обороны, позаботившийся о великанах. Но обильное питание вызывало свои трудности. Кушая с большим достоинством, курсант Мутовкин вечно не успевал как следует управиться. Ненавистная команда «Окончить приём пищи, выйти построиться!» обычно заставала его на самом вкусном месте. Жутко ругаясь, он запихивал в рот огромные куски хлеба и полные ложки вареной перловки, заливал все чаем и утерев вспотевший нос, покидал камбуз. Дожевывал уже на улице. Курсанты Дудко и Джулай, сидевшие друг напротив друга, ели в общем-то стандартно, то есть достаточно много и достаточно быстро. Но и у них был свой обеденный стиль. Как только дело доходило до пожирания котлет, они заводили разговор о червях, личинках и опарышах. Их соседи начинали невольно всматриваться себе в тарелку, и воображение рисовало им каких-то насекомо-ползущих тварей в разломе котлеты. Смерть аппетита следовала почти неизбежно. Но курсанты Дудко и Джулай не имели подрывных намерений. Просто такова у них была развлекательная программа, в нагрузку к десерт-компоту. Курсант Глаголев не мог нарадоваться своей счастливой находке. Он предвкушал исключительную плодовитость этой темы и ежедневно находил тому вещественные подтверждения. Он посмеивался и ликовал. Но как-то раз, сидя за обедом, курсант Глаголев почувствовал, что за ним наблюдают. Несколько типов из роты Фирсова явно проявляли в отношении квумпаря некий интерес. Пригнув голову, из-за бачков с борщом и макаронами, словно в засаде, они, не моргая, смотрели на него. Квумпарь услышал, как один из типов негромко сказал: «Э-ээ! Да этот парень жрет за троих! За ним глаз да глаз нужен!». В душе возникла какая-то неловкость. Курсант Глаголев отодвинул от себя тарелку с недоеденным пюре из картошки и решил впредь питаться умеренней. Типы из роты Фирсова, откровенно потешались, следили за ним. Этого хватило, чтобы бессмертная тема была закрыта навсегда. Курсант Глаголев долго терзался этим поражением. Иногда казалось, что к творчеству ему уже не вернуться. Идеи растрачены. Во время ротного партсобрания на ЦП, когда ему посчастливилось спрятаться на последних рядах за спинами товарищей, голову его посетила вдруг искрометная догадка. Он минут пять сидел с остекленевшими глазами и сморщенным лбом, что могло быть воспринято как живое участие в партийной жизни роты. Потом вытащил заветный блокнот, записал в нем название нового собрания приколов: «Клички, прозвища, погоняла: 22 класс и другие». Это была отличная мысль, находка. К тому же очень выгодная, ибо за самим Глаголевым никаких прозвищ не водилось. Итак! 1. БАРЫНКИН – Баранкин, он же Базелыга. Понятно откуда это появилось. Где Барынкин, там и Баранкин. К тому же есть мультфильм о похождениях неисправимого двоечника по фамилии Баранкин. Своей самоуверенностью и куражем тот двоечник действительно напоминал Барынкина. А Базелыга – это следствие оговорки командира роты Самсонова, который невнимательно зачитал его фамилию в списке личного состава на вечерней поверке. Личный состав не прозевал и с удовольствием подхватил эту дразнилку. 2. УЛЬЯНОВ – Ульяныч, он же Лысый, он же Воха, он же Вольдемар. Окончание «ныч» в русских прозвищах означает определенную степень уважения. Телосложением он был тощь, но уважать его было за что. Идеи, догадки, ответы на вопросы посещали его мгновенно, как молния, от чего черные глаза его вспыхивали ртутным блеском высокого разума; было ощущение, что мысли на любую тему с самого рождения уже в готовом виде хранились у него в голове, так быстро он соображал. Лысым и Вохой Ульянова звал только один курсант, а именно Барынкин. Почему – неизвестно. Может быть, в честь тезки-однофамильца Владимира Ульянова-Ленина. И вообще, «Лысый» - это звучит. Вольдемаром его частенько называл курсант Крищенко, настроенный монархически, проникнутый тоской по 1913 году и вообще склонный к возвышенному. 3. КРИЩЕНКО – Зуб, он же Щень, он же Пятеркин, он же Директор. Курсант Крищенко – это целая новелла. Зуб, как прозвали его однокашники Ульянов-Лысый и Барынкин-Базелыга, имеет материальное основание и даже золотое содержание: у квумпаря на передних верхних зубах блестели рядышком две золотые коронки. Щень – так одновременно прозвали его все те же неутомимые весельчаки, причем у них часто доходило до ссоры, когда они не могли поделить авторское право на эту кличку. В то же время известный изобретатель прозвищ курсант Мутовкин по кличке Мутор прозвал Диму тем, что буквально вертелось у всех на языке, но не находило завершенной формы. Он прозвал его Пятёркиным. Но это уже была гербовая печать самой жизни. Что поделаешь, Дима Крищенко был круглым отличником. А ещё у него была мечта о несбыточном. «Если бы судьба не направила меня по пути партполитработы, то ей-Богу, я стал бы директором научно-космического предприятия!» - говаривал он частенько. И действительно, директорское поприще выглядело наиболее романтичным. После, разумеется, военно-морской карьеры политработника. Квумпари-однокашники катались от здорового смеха и звали Диму Директором. 4. МУТОВКИН – Мутор, он же Сопыра, он же Кандыба. Все прозвища произошли от простоты их владельца. Курсант Мутовкин был из Южноуральска, где жили простые русские люди рабочих профессий. Курсант Стороженко как-то раз начал искать этот город на карте СССР, едва нашели попутно обнаружил, что от Южноуральска рукой подать до границы с Казахстаном. За это он, когда пребывал в дурном настроении, называл Мутовкина киргизом. А курсант Крищенко в отместку за Пятёркина изредка звал его еще и Блаженным. Почему именно Блаженным – историяотдельная. 5. КОСТЫШИН – Пружина, он же Кучерявый, он же Руно, он же Поль Робсон. Логично, ибо на голове курсанта Костышина действительно росли жесткие пушкинские кудри. «Пружиной» его звали все однокашники, кому не лень. «Кучерявым» его звали квумпари Ражин и Дудко. «Руном» звал только курсант Молчанов, единоличный автор и исполнитель этого прозвища. 6. МОЛЧАНОВ – Молчаныч, он же Зам, он же Зам-Замыч. Его тоже уважали, особенно за мощный жим штанги лежа. Человек он был видный, фактурный, можно сказать – кинематографический человек. Но ему слегка не повезло: всю свою курсантскую жизнь он провел на ответственных комсомольско-партийных должностях. Перманентные роли заместителей председателей комсомольско-партийных бюро и комитетов преследовали мощного курсанта Молчанова фатально. В руководители он никогда не метил и, скрепя сердце, тянул вечную телегу Зама. Офицеры батальона и роты верили, что заместитель с могучими руками и могучими ногами – это идеал заместителя, особенно по политической части. 7. КАРАВАЕВ – Шухман, он же Вестовой. Как-то раз старший курсант Караваев в порыве откровенности рассказал одноклассникам, что детство свое провел на Подоле среди евреев. Товарищи не простили ему этого и стали алчно подыскивать ему соответствующее прозвище. В другой раз Петя рассказал о подруге своего отрочества Инессе Шухман, с которой он занимался черт знает чем. Одноклассники вторично не простили ему откровенности и прозвали Шухманом. Другое прозвище относительно редко использовалось, но историю возникновения имело интересную. Дело был в крымских частях морской пехоты, где квумпари проходили практику. 22 класс завалил ответственное кухонно-хозяйственное задание местного командования и оно, это командование, построив курсантов, стало переписывать их фамилии, чтобы знать, кого потом наказывать. Караваев решил избежать наказания и, когда до него дошла очередь, он представился: «Старший курсант, вестовой!». Морпеховское командование разинуло рот от вопиющей борзости и грозно молвило: «Я не понял! Это фамилия Ваша – Вестовой, что ли?». Обман был тут же раскрыт, а кличка «Вестовой» стала иметь место. Впрочем, чаще всего Петю звали просто Петей, или Петром Вторым. 8. АСАНАВИЧЮС – Усатый. Вообще-то, его звали Ромуальдас Микколо, или попросту Рома. Попыток подвесить ему разные прозвища было немало. Особенно старались курсанты Ражин и Шубин, те были мастера дружеской издевки. Но тяжелый кулак стармоса Асанавичюса оказался надежным противоядием. В итоге Асанавичюса все ж таки прозвали «Усатым» за его грозные сталинские усы, которые отросли у него с начала второго курса. Вообще-то и этой кличкой не злоупотребляли. Асанавичюс был из литовских татар, имел скверный вспыльчивый характер диктатора и физическую силу борца. 9. ШУБИН – Шу-шу, он же Уголек. Во-первых, звать его Шура Шубин, а во-вторых, родом из Донецка. Кто-то из квумпарей вспомнил, что поезд Киев-Донецк носит фирменное название «Уголек». 10. РАЖИН – Веня, он же Круглов, он же Рожин, он же Джон Ражин. Прозвище Веня появилось исключительно из-за того, что курсант Ражин был миролюбивый, совестливый, сентиментальный человек, а не из-за того, что его звали Женей. Звание Круглова и Рожина можно целиком отнести на счет его соответствующего, упитанного телосложения. А кличку Джона Ражина он получил то ли за склонность к джентльменству, то ли в качестве простого товарищеского задирательства. 11. ЗАКУБАНСКИЙ – Дусик, он же Сиплый. Дусик – это от слова дуст. Неизвестный автор клички видимо принял во внимание непоправимую худосочность Закубанского и связал ее с медленнодействием популярного отравляющего порошка. Впрочем, шутка была не совсем точна. Находясь в таком состоянии, Дусик отнюдь не чахнет, а живет, здравствует и даже проявляет кое в чем незаурядную активность. С голосом ему тоже повезло. Как следствие невоздержанного пожирания мороженого в октябрятском возрасте, голос у него сиплый. Причём сиплость эта до того высокохудожественна, что Дусик не имел бы права на существование, если бы не это свойство. 12. ДУДКО – Фарел. Валерий Владимирович Дудко - сын отставного майора морской авиации Северного флота. Интеллектуален, дерзок, убеждённый авантюрист, легко идёт налево. Лучшие годы своей жизни прожил в Очакове. В этом черноморском городе, как и везде на юге, сильны традиции наркомании. Множество друзей у будущего квумпаря были в разной степени наркоманами, он знает все их правила и повадки, о чем не преминул известить своих однокашников по Квумпе. Но при чём тут «Фарел», почему его так прозвали - понять невозможно. Это что-то из разряда случайных липучек. 13. СТОРОЖЕНКО – Сторож, он же Сторожевич, он же Сало. Первые две клички, понятное дело, лишь производные от фамилии, с легким оттенком снисходительности. Не меньшее право на жизнь имела и кличка Сало. Жирное трехразовое питание, регулярное посещение чипка и киевских родственников быстро привели к тому, что тело курсанта Стороженко, некогда бегуна-атлета, оплыло, потучнело и раздобрело. Обычная история. И Саша не печалился. Он уверял, что женщины, особенно занимающие важные административные должности, любят толстых, наглых, веселых юношей. 14. СТЁПКИН – Степура. В те времена на камбузе работала поварихаВера Степура, известная своим крикливым базарным нравом и выдающимися достоинствами женской своей фигуры. Она была как и Степкин родом с западной Украины и на этой почве у них даже сложилось какое-то духовное родство. Иногда, завидев друг-друга в варочном цеху, они разговаривали о жизни, стоя где-нибудь возле огромного лагуна с молочной вермишелью. 15. СИЛАНТЬЕВ – Зёма, он же Толстый, он же Изнасилантьев. Кажется, что у него толстые губы и щеки. Но щеки скорее все же надутые от того, что он постоянно чем то недоволен. Вообще, он статно сложен и неясно, за что курсант Скоробогатов, его закадычный друг по прозвищу Длинный, прозвал его Толстым. Может быть, так повелось со времен Лютежа, когда на обед они вдвоем поедали количество перловой каши, рассчитанное на шестерых. Зёма – это традиционное военно-морское сокращение слова «земляк». Для старшего курсанта Силантьева почти все были земляками. И всё в ответ тоже величали его Зёмой. Кличку Изнасилантьев придумал, кажется, старшина класса Стёпкин. И был в чем-то недалек от истины, ибо стармос Силантьев был мощный парень и в любую минуту готов был применить свои силу в мирных целях. Например, со словами «Не сутулься!» врезать кому-нибудь кулаком по гулкой спине. Впрочем, делал он это с изрядной долей добродушия. 16. ДАНИЛЬЧУК – Дальний, он же Данильчукча. Когда он был простым квумпарем, то водил братскую дружбу с курсантом Стороженко. Они каждый день боролись из-за какого-нибудь пустяка, заламывая друг другу то руки, то ноги, то голову. В те времена Олег Данильчук носил дружеское прозвище Дальний. Имел влияние тот факт, что родом он откуда-то с макушки земного шара, с Заполярья, вроде из Мурманска. Теперь же, когда он волею судьбы и капитан-лейтенанта Самсонова стал командиром отделения, приятельским отношениям настал конец. Его невзлюбили истово и прозвали за глаза Данильчукчей. Здесь опять был прямой намек на северный полярный круг, за которым, как известно, обитают оленеводы, песцы, чукчи и другие. 17. ЗОЛОТЬКО – Зольц. Комментарий тут не нужен. Зольц – это солидно и звучно. Солидность была единственно возможной формой жизни курсанта Золотько. 18. ГАПОНЕНКО – Мелкий, он же Небоскреб, он же Гапон, он же Чекист. Один из наиболее знаменитых курсантов класса и роты. При том, что он был ниже всех ростом, за что и приобрел букет соответствующих прозвищ, его грудь гуще всех других была увешана медалями, значками, вымпелочками и другими знаками отличия. Срочная служба на советско-китайской границе не прошла для него даром. В Морполит он принёс с собой не только грудь, мерцающую от наград, но и целый арсенал таких полезных качеств как политическая дальнозоркость и повышенная бдительность к любым проявлениям маоизма. За что и прозвали его Чекистом. Сам Иван Гапоненко утверждал, что после неоднократных побед над китайскими хунвейбинами ему уже ничего не стоит справиться с любыми другими хунвейбинами, даже обладающими такой контрреволюционной фамилией как Гиштымулт. 19. ГИШТЫМУЛТ – Землячок, он же Молдаван, он же Много Гусей. Землячок в данном случае нечто совсем иное, нежели Зёма у Силантьева. Так прозвал его квумпарь-однокашник Виталя Лемещук по прозвищу Пидаля, который был родом из Николаева. А курсант Гиштымулт был из села, что в окрестностях этого города. Поэтому «землячком» горожанин Лемещук селянина Гиштымулта называл с ноткой снисходительного превосходства, какое только может питать город к селу. А вообще, Гиштымулт – это молдавская фамилия, по-русски переводимая как Много Гусей. Этим сказано достаточно. 20. ЛЕМЕЩУК – Витько, он же Пидаля. Виталий Лемещук был одним из самых уважаемых людей в 22 классе. Он был своенравен, широк в плечах, а лицо его в профиль было ликом настоящего викинга. Клички, возникшие как производные от его имени, мужества и достоинства курсанта Лемещука не умаляли. 21. ПАНАСЕНКО – Толяня, он же Пахан, он же Цоля, он же Винегрет. Этот удивительный человек пользуется уважением такого рода, каким пользуются святые и калеки. И почтительное «Толяня» иллюстрация тому. За годы учебы он ни разу не уснул на лекции и даже на СамПо. Он учился прилежней и упорней любого отличника. Он иступленно вгрызался в гранит самых изощренных знаний в области военно-морских и политических наук, и все это пугающее обилие сведений сваливал у себя в голове, как в чулане. Может быть, отсюда берет начало и его загадочное прозвище Винегрет (сам он о прозвище не догадывался). Срочную службу будущий квумпарь Анатолий Панасенко отбыл в охране колонии строгого режима где-то под Иркутском. В Морполит вчерашний сержант Внутренних Войск принес много захватывающих рассказов о жизни и законах зоны. За это курсант Закубанский прозвал его Паханом. Командир первого отделения 22 класса КВВМПУ старшина 1 статьи Панасенко не возражал против нарождающегося культа своей личности. Но все тот же неугомонный курсант Закубанский позаботился о том, чтобы несколько разбавить авторитет комода и придумал звать его Цолей. Это должно было приопустить Толяню-Пахана до уровня простого смертного, лишь временно обличенного старшинской властью. Но свою марку тот все ж таки достойно удержал. Запомним это лицо: оно твёрдое от принципов, подобно лику древнеримского оратора в сенате; от него исходит свет. 22. ХМАРА – Тарасыч, он же Хмарей. Его Ф.И.О. было Хмара Сергей Тарасович. И хотя поводов для утонченных издевательств и обзывательств добрые одноклассники всегда находили с избытком, фантазия их в данном случае была намертво пришита к Ф.И.О. и бесперебойно рождала короткоживущие прозвища типа Хмарей или Хмарей Саврасович Тара. 23. ЛЮБАКОВ – Серый. Это единственное, что мог допустить в свой адрес Серега Любаков. Его лошадиная сила и княжеское самолюбие, совершенно неукротимые, лишали шансов на жизнь другие, менее дружеские прозвища. 24. СКОРОБОГАТОВ – Лёпа, он же Длинный, он же Скоробогатиков. Он был лучший друг стармоса Силантьева-Изнасилантьева, и тот увековечил его прилагательным Длинный. Леша действительно вздымался под потолок, но все другие панибратски звали его Лёпой. А с величавого «Скоробогатов» до незначительного «Скоробогатиков» Лешу невзначай понизил однажды преподаватель по тактике морской пехоты. Оговорился человек. Но квумпари подхватили и в дальнейшем охотно называли великана уменьшительным прозвищем. Благо, он был добряк, каких мало. 25. БЛОХИН – Блох, он же Велосипед. Он был мичман и этим объясняется специфический тон прозвищ. Среди квумпарей мичманы за редким исключением вообще не пользуются авторитетом. Серёга Блохин был переведён из другой роты. В классе Стёпкина кто-то уже прозвал его Блохом. Это помимо того, что кличку Велосипед мичман Блохин притащил с собой как хвост, как наследство. В прежнем товарищеском коллективе его просто заели, в новой же квумпавской семье он нашел относительное успокоение. Кровососущие Закубанский и Барынкин не в счет. 26. ПОЗНЯК – Сквозняк, он же Миномёт. Николай Позняк тоже мичман и тоже испытывал известные угрызения со стороны простых курсантов. Между собой квумпари звали его Колей, иногда подразумевая, что Коля в данном случае - имя нарицательное. Кличка«Сквозняк» образовалась от созвучия с фамилией. А Миномёт – это, кажется, что-то громыхающее и тяжелое на подъём. Но таковым мичман Позняк был лишь отчасти, временами. 27. БРОВИН – Киря. В разумении добропорядочного советского человека означает ни что иное, как сокращенное Кирилл. 28. ЛАЗОВСКИЙ – Лазовицкий. Это неостроумное прозвище возникло с благословения Шамрая, старшины из 21 класса, но жило не долго. Главный старшина Шамрай вообще мало чего родил остроумного. 29. ДЖУЛАЙ – Джу, он же Андрон, он же Кот, он же Милый. Все эти прозвища прямо и косвенно связаны во-первых, с его именем и фамилией, во-вторых с девочками, которые его всегда любили. Он был высокий, кудрявый, красивый, милый, и естественно, девочки его избаловали, испортили ему характер. Андрюша Джулай привык перебирать девичьими сердцами, как харчами. 30. ТОКАРЬ – Ёся, он же Дмитрий Дмитрич. Хороший парень. Студентками любим беззаветно, наверное, за компанейский характер. Иногда в приливе чувственности девочки могли набросать ему за воротник конфетных фантиков. Это дальнейшей любви и дружбе не препятствовало. И еще штрих к портрету курсанта Токаря: при том, что возрастом и внешностью он, конечно, мог заслужить зеленоватое прозвище Ёся, усищи он себе отрастил как настоящий Дмитрий Дмитрич. 31. НАЧАЛОВ – Концов, он же Началуце, он же Гагауз, он же Кнур. Человек – легенда. Что еще скажешь? Конечно, у этой легенды были маленькие человеческие слабости, за что он и поплатился некоторыми двусмысленными кличками. А еще Началов любил музыку, а именно – Турецкий марш. Курсант Крищенко, давно уже эксплуатирующий молдавскую тему и звавший его Началуце, как-то объединил ее с протурецкой ориентацией музыкальных вкусов Концова-Началова и прозвал его Гагаузом. Молдованин и турок в одном лице мог бы стать чемпионом мира среди дураков, если бы имел соответствующее тщеславие. Курсант Началов его не имел. 32. АНДРОСЮК – Колюнчик, он же Андросэк, он же Кока-Коля. Колюнчиком его прозвал Саша Стороженко, из чувства большого уважения за то, что тот обладал избыточным половым признаком. Курсант Стороженко считал, что с таким пестиком можно всю жизнь прожить за счёт женщин. Кличку Андросэк (в более редкой интерпритации – Андросяк) в порыве самовыражения придумал курсант Гиштымулт. Широкая общественность 22 тоже класса тоже не ударила в грязь лицом, родив на свет третью кличку Коли Андросюка – Кока-Коля. Что имелось в виду – остается гадать.

Окончив живописать своих одноклассников, курсант Глаголев еще больше загорелся азартом и хотел взяться за всех остальных, кто его окружал. Забавного было море. Взять хотя бы курсанта Балабюка (Бэк, он же Ушан), курсанта Соловьева (Пятилетка-без-улыбки), курсанта Калинкина (Тремпель, он же Скотина), курсанта Усова (Великий Разрушитель, он же Человек-квадрат), курсанта Галинского (Келя, он же Царь), капитана 1 ранга Ларионова (Мертвая Голова), капитана 1 ранга Колосова (Олимпийский Мишка), капитана 3 ранга Чурсина (Барин, он же Хам, он же Слон, он же Боксер), капитан-лейтенанта Кулаева (Проявитель), подполковника Цыганка (Чугунок), капитана 3 ранга Самсонова (Сэм, он же Самоса, он же Иван Грозный), и прочие, и прочие. Помимо того, уже объятые вниманием персоны неожиданно давали все новые поводы для смеха. Например, Иван Гапоненко, этот возбудитель перлов, на семинаре по политэкономии заявил, что единственной формой кооперации в советской деревне является РАПО. Одноклассники пришли в восторг и тут же прозвали Ваню ПолитРАПОтником. И так далее. Тема кличек и прозвищ представала пред мысленным взором курсанта Глаголева огромной и круглой, как Земной шар, который нельзя пройти до края. Но масштабным замыслам летописца не суждено было исполниться. Ещё в процессе работы над панорамным полотном «Клички, прозвища, погоняла: 22 класс и другие» он стал опасаться, что остаться сторонним наблюдателем, абстрагированным художником, ему не удастся. Комод Толяня Панасенко стал всё чаще коверкать его драгоценную фамилию на «Гаглоев». Серьёзного повода не было, но Закубанский не замедлил подхватить это уродливое, неосторожное прозвище как знамя. Курсант Глаголев стойко игнорировал «Гаглоева» и тот скоро стал отмирать. Но тут Панасенко-Толяня нанёс новый, сокрушительный удар. Он придумал совершенно глупую, умопомрачительную и ничуть не обидную кличку: Троллейбус. Паразит Закубанский и здесь был тут как тут: подхватил и давай тиражировать! Внутренне курсант Глаголев совершенно окислился и вдруг понял, что тема прозвищ – не очень-то удачная выдумка. Справедливости ради он добавил себя в собственную коллекцию под номером 33, чувствительно врезал курсанту Закубанскому слева и подвел итоговую черту. Прошло какое-то время прежде чем курсант Глаголев решился на творческий поиск еще раз. Новая тема родилась из мук воображения и мусора замыслов, но засияла многообещающим блеском, словно золотое яичко. Она получила название «Находки следопытов». В баталерках КВВМПУ разрешалось хранить только, то что дозволял Устав Вооруженных Сил и Министерство Обороны. Это был довольно бедный перечень предметов, не более полутора десятка. Однако, как известно, окружающий мир несколько разнообразней. Посторонние, неуставные предметы настойчиво проникали в рундучки баталерок, принося их владельцам крупные и мелкие неприятности. Первым в ряду других, менее значительных случаев запомнился и попал в новую коллекцию такой. Старшина роты мичман Черников построил роту на ЦП. Построение было посвящено подведению итогов проверки состояния баталерок. Вперед вышел командир роты капитан 3 ранга Рожко. Красочно выражаясь, он продемонстрировал курсантам несколько невзрачных посторонних предметов вроде нестиранных карасей, импортных презервативов, надкушенных бутербродов. Все это незаконно содержалось в рундучках, было обнаружено, изъято, и теперь навлекло на их владельцев дисциплинарные взыскания различной степени тяжести. Объявив незадачливым квумпарям - кто и как наказан, Олег Петрович взял из рук старшины роты какой-то газетный сверток, судя по всему довольно увесистый. - Товарищи курсанты, как вы думаете, что это такое? – спросил командир, указывая на сверток, - Кто угадает, тому трое суток дополнительно к отпуску! Квумпари попытались гадать, но все невпопад. Воображение флотского политработника, как стало ясно, тоже имеет границы. Тогда капитан 3 ранга Рожко развернул сверток, и все увидели. Это был кирпич. Большой белый кирпич. Наступила гробовая ишина, потом кто-то коротко гоготнул, и вся рота покатилась со смеху. - Курсант Мазур, выйти из строя! – скомандовал ротный, широко при этом улыбаясь. Квумпарь выполнил команду, и все увидели обескураженное выражение его лица, - Объясните нам, товарищ Мазур, зачем этот предмет лежал у вас в рундуке, за укладкой? Курсант Мазур молчал, сверкая своим выдающимся ленинским лбом. Он ворочал вытаращенными глазами из стороны в сторону и было похоже, что для него самого является загадкой факт появления в его личном заведовании столь тупого, тяжелого и, главное, несъедобного предмета. - Старшина класса! – сказал Рожко, - Вот вам кирпич, держите. Проведите, бля, с товарищем Мазуром воспитательную работу с применением, бля, средств дисциплинарного воздействия. А товарищу Мазуруя хотел бы напомнить, что у нас Высшее военно-морское политучилище, а не строительный, бля, техникум. Другой яркий случай произошел уже при новом командире, при Самсонове. Все было по шаблону: очередная инспекция баталерок силами какой-то инспекционной комиссии, потом построение и разбирательство. Перед строем вышел капитан 3 ранга Самсонов и повел речь: - Товарищи курсанты! Комиссия с участием офицеров вещевой службы и командира батальона провела смотр-конкурс баталерок. По сумме баллов наша рота заняла второе место. А отделение Пилецкого признано лучшим в батальоне по содержанию своих личных заведований. Старшина 1 статьи Пилецкий награждается грамотой начальника училища, а по инициативе секретаря парткома – еще и красной лентой через плечо и удостоверением лучшего командира отделения. Лучшие партгрупорги награждаются личными фотографиями. Поздравляю. Товарищи курсанты, всё это приятно, но радость омрачается тем, что наша рота могла бы быть на первом месте. Курсант Токарь, выйти из строя! – в руках Самсонова появился небольшой целлофановый пакет, и скоро курсанты увидели его содержимое: большой шприц с иглой, обойма каких-то стеклянных ампул с прозрачной жидкостью и большой кусок ваты, - Токарь, в кармане твоего бушлата нашли это. Зачем тебе это понадобилось? Приступ смеха сразил роту. Токарь тоже заулыбался и ответил: - Так, просто. Самсонов не выдержал и засмеялся: - Нам для первого места еще наркотиков в роте не хватает. Старшина класса, зайдешь вместе с Токарем ко мне в канцелярию. Предупреждаю – будет больно. Потом были еще и другие забавные случаи, и курсант Глаголев не переставал радоваться, пополняя свою коллекцию. Вообще это увлечение собирательством «веселых картинок» растянулось во времени на многие месяцы и перешагнуло границы многих событий. За это время успели поменяться командир роты, командир взвода, секретарь парткома и командир батальона, начальник училища и даже старшина роты. В стране одна за другой начались компании по борьбе с алкоголизмом, по ускорению социально-экономического развития, по перестройке, в прессе и на телевидении началась эпоха гласности. Личные дела курсанта Глаголева тоже изменились, в увольнения его стали пускать регулярно, словом пришло время глубоко дышать и радоваться. Но вот однажды, когда у квумпаря появилась молодая симпатичная причина бывать в городе как можно чаще, приключилась беда, которая вновь надолго закрыла ему путь на волю, но зато крепким эпилогом вошла в коллекцию «Находки следопытов». Во время очередной проверки содержания баталерок у курсанта Глаголева в парадно-выходном ботинке нашли самодельный кипятильник, сделанный из двух лезвий и четырёх спичек. Он любил заварить себе чайку, стоя дневальным, и теперь непростительная забывчивость дорого ему обошлась. Самсонов навесил ему целую гирлянду дисциплинарных взысканий, комод Панасенко посоветовал на некоторое время забыть, что такое увольнение, а командир батальона Москалюк вызвал к себе для воспитательной беседы. Когда курсант Глаголев, постучавшись в дверь, вошел в канцелярию комбата, тот, по-видимому, только что завершил атлетическую тренировку. Москалюк, сверкая обнаженным торсом, стоял возле своего стола, и вытиралсуровое лицо белым полотенцем. Посреди канцелярии на полу лежали гантели. В углу покоилась пудовая гиря. - Товарищ капитан второго ранга, курсант Глаголев по вашему приказанию прибыл! – доложил квумпарь и стал ждать мужского разговора. Москалюк окончил вытираться, поправил на плечах лямки брючных подтяжек и стал хмуро одевать кремовую офицерскую рубашку. Застегивая одну за другой пуговицы, он с международной озабоченностью посмотрел на политическую карту мира, висевшую на стене, и сказал: - На свете есть просто мудаки, а есть мудаки-садисты. Сказав так, он выдержал отточенную паузу, мрачно глядя в область Соединенных Штатов Америки. Потом продолжил: - Так вот ты – мудак-садист! Далее последовал содержательный монолог, из которого квумпарь узнал, что отдельные негодяи, изготовляя самодельные электрический приборы, совершенно не думают о собственных родителях, которые не переживут, если сын оденется в сосновый бушлат, и что на Флоте за год гибнут десятки таких вот электронегодяев. В общем, из канцелярии Дяди Юры квумпарь вышел, чувствуя себя подлецом международного размаха. Когда краска сошла с лица курсанта Глаголева, и пульс обрёл былую размеренность, он вытащил свой памятный блокнот и изорвал в клочки все свои веселые коллекции. «Какой странноватый парадокс! – думал он при этом, - Чтобы быть творческой личностью наверняка пришлось бы и дальше оставаться мудаком-садистом. А если последнее совершенно никак не приемлемо, то возвращаясь к человеческому облику, мы автоматически возвращаемся к военной службе в её чистом виде. Вот так. Творчество – мудакам-садистам. Добрым людям – военную службу. Миру – мир».

Бытовали в Морполите свои крылатые фразы. К примеру, такие: «Что положено коту – не положено котенку», или «Жизнь дается человеку только раз и прожить ее нужно в Киеве», или «Лучше переесть, чем недоспать», или «Хорошо смеется тот, кто смеется на партсобрании», и т.д. За этими вислокрылыми изречениями разных офицеров КВВМПУ стоял верный, но скучный жизненный опыт. Среди таковых афоризмов, скользящих низко над морполитовским плацем, возникла однажды ёмкая электрическая реплика, напоминающая не то заключение клинического консилиума, не то пионерский девиз. Она служила словесным тождеством для таких невыразимых чувств, как восторг и разочарование с их различными оттенками. Звучала она так: «Это кисти!», или «Это ноги!» (что означало то же самое). Данное выражение покидало пределы Морполитовского забора так же редко, каки ходили в увольнения курсанты 22 класса, а потому на воле не прижилось. Автором ёмкого и, что особо ценно, не матерного выражения был курсант Бровин. Это случилось поздно ночью, когда 22 класс во главе со Стёпкиным, сидя в холодном подвале камбуза, чистил вручную тонну картошки. Работа была тупая, как сама картошка. Начав в половину девятого вечера, к часу ночи квумпари едва одолели половину. И вот, в надрывные минуты, когда партийно-политический задор в глазах квумпарей сменился лёгкой резью, и жизнь показалась им вовсе не пряником печатным, из баталерки принесли тайно хранившийся там магнитофон. Купленный всем классом вскладчину, он не раз спасал курсантов от казенного одичания. Курсант Бровин заряди кассету с записью «DeepPurple», и магнитофон энергично заскрежетал с подвыванием. Электричество музыки проникло в души, и квумпари заработали словно картофелеочистительные машины. Курсант же Бровин вообще преобразился. Его лицо просветлело, в глаза вернулась мечтательность, казалось еще немного и над головой воссияет подобие нимба. Он перестал чистить ненавистный овощ и принялся объяснять товарищам то, что они имеют честь слышать. - Это «Mэйд ин Джэпен», один из величайших альбомов «Дип Пёрпл»! – вдохновенно вещал он, словно лектор консерватории, – Какие темы! Какое давление звука! Нет, вы бы слышали какие это басы, какая это мощь на хорошем японском аппарате! Это великая группа, лучшая группа в мире! Они играли в начале семидесятых, и с тех пор никто не сыграл ничего лучше! В «Дип Пёрпл» играют пятеро чуваков, и каждый – это имя с большой буквы! Послушайте голос Яна Гиллана, он берет ноты, едва доступные для электрогитары! А Блэкмор? Послушайте, как ловко его пальцы бегают по струнам. В секунду он берет десяток аккордов! А ударник, этот фантастический Ян Пейс? Как он стучит! Какая дробь, какие сольные импровизации! Это великий человек. Ударами своих палочек он заставляет пятак держаться на стене, не падая! Какая невероятная техника! А как работают его ноги по басовым барабанам! Боже, как он велик! Вы только вслушайтесь. Ян Пейс – это кисти, это ноги! Таким образом, благодаря курсанту Бровину с его «Дип Пёрпл» и Стёпкину, который не выбирая выражений подгонял подчинённых, к четырём часам утра тонна нечищеной картошки превратилась в семьсот килограммов чищенной. А восторженная реплика на счет кистей и ног, брошенная мимоходом, на другой же день была подхвачена курсантом Дудко и запущена им в обращение. Скоро ею охотно пользовалась треть класса. - Служил у нас в бригаде один матрос, - рассказывал старшина 1 статьи Степкин, - Родом из Биробиджанской области. Жена еврейка, мать тоже, и отец еврей. А сам по паспорту русский. Александр Саломонович Штейнбер. - Ха-ха-ха! – сипло покатывался курсант Закубанский, - Это ноги! Или в другой раз, на СамПо старшина 2 статьи Любаков читает вслух выдержки из какой-то книжки: «В некоторых реках южной Америки водится сомик Кондиру, рыбка, которая, обладая мягчайшими костями, вытягивается как игла и проникает в мужские и женские половые органы, а также в анальное отверстие и сосет там кровь до тех пор, пока жертва не умрет. Поэтому мужчины поселений, расположенных по берегам этих рек, вынуждены одевать специальные чехольчики. » - Ха-ха-ха! – ржали в ответ курсанты Барынкин и Стороженко, - Это кисти! Это ноги! Или еще. Курсант Дудко рассказывал курсанту Джулаю: - Слышал прикол? Сегодня Литвинчук из двадцать третьего класса проходил Парткомиссию и его спросили: зачем он хочет стать коммунистом? Литвинчук тупо ответил: потому что мечтает быть секретарем Парткомиссии. Говорят, нынешний секретарь Парткомиссии капитан первого ранга Гузев при этих словах свалился со стула! - Ха-ха-ха! – заливался курсант Джулай, - Это кисти! Ха-ха-ха! Ну и что, приняли Литвинчука в Партию? - Приняли. - Это кисти! И даже ноги! История звонкой реплики – это часть истории самой личности, обронившей её. А Киря, как звали курсанта Бровина квумпари, личностью был заметной. В Морполите вообще учились люди неслучайные. Половина курсантов попали в кузницу морских политработников либо благодаря протекции офицеров КВВМПУ, либо по воле влиятельных протекций из вне. Здесь было немало сыновей из чиновничьих, директорских и даже дипломатических семейств. Но даже на этом блестящем фоне курсант Киря Бровин был виден из далека. В общем-то, внимание на себя он обратил ещё в лютежском лагере, во время КМБ, когда будучи ростом на две головы ниже Стёпкина, обогнал его на два метра в беге на «стометровку». Старшина 1 статьи Стёпкин его за это невзлюбил и принялся мелко угнетать. Но так длилось лишь до тех пор, пока не выяснилось – кто есть курсант Бровин. В доморполитовской жизни Кири странным образом переплелись балет в Большом Театре и учёба в Нахимовском училище. Это было странно только для лиц непосвященных. На морполитовских лекция он достатвал из кармана дорогую импортную ручку «Паркер» с гравировкой «Л.И.Брежнев», и вообще отличался редкой невозмутимостью человека, который уверен. Как-то раз когда курсант Бровин в компании своих приятелей курил на солнцепеке возле мусоросборника, к нему подошёл бравый старшина-четверокурсник с грозной повязкой дежурного на рукаве и развязано сказал: «Так, мужики, а ну побросали цигарки и брысь отсюда! Не знаете, что ли – во время СамПо здесь нельзя курить? Мухой отсюда, а не то я вас к дежурному по городку отведу!» Выслушав это, квумпари переглянулись, пожали плечами и нехотя стали тушить сигареты. Бровин же, невозмутимо пуская кольца дыма, сказали им: «Слушайте, а кто он такой? Вы его знаете? Я сейчас пойду начальнику училища скажу. Что он мне мешает отдыхать?» Четверокурсник подозрительно посмотрел на него, не проронил больше ни слова и достаточно энергично удалился восвояси. Киря был простой парень и не задирал носа попусту, но в общении тяготел к узкому клану «мажоров», курсантов, крепко связанных с Москвой. Поэтому он всегда был в курсе того, что происходило в столице. На морполитовских дискотеках он вместе с курсантами Евграфовым, Калашниковым, Абышко и другими «мажорами» во всю танцевал Breake, тогда как до Киева волна этого стиля ещё не скоро дошла. Он первым в 22 классе объявил о моде на ModernTalking и на HavyMetal. И вообще, кроме музыки, брейка и женщин, его мало что занимало. Два года Квумпы он прожил с песенкой на устах: «Эх, бутылочка вина, не болит голова! А болит у того, кто не пьёт ничего!» Винная тема омывала его мировоззрение как волны океана омывают сушу. Иногда расчувствовавшись от хорошей музыки, квумпарь рассказывал о высокосветских московских оргиях с его участием. Вспоминая былые развлечения, курсант Бровин становился красноречив и образен, как профессиональный чтец-эстрадник. Его редкие рассказы, вызывали зависть и слюноточение даже у самых нечувствительных квумпарей. Когда же речь заходила об учебе, изящные словесные построения Кирюхи превращались в такие руины, что из них почти невозможно было собрать осмысленное словосочетание. Перспектива получить по выпуску «красный диплом» и преимущества при распределении явно его не прельщала. Когда ему предоставляли слово на семинарах и на практических занятиях, он был обморочно бледен и молчалив. За всю историю его учебы в Морполите преподавателям ни разу не удалось выжать из него связанной фразы, содержащей хоть что-нибудь ценного с точки зрения науки. Капитан 1 ранга Седукин, читавший Основы советского военного законодательства и Основы международного морского права, не без восхищения называл Бровина «святым». Командование батальона и роты время от времени взбадривало руководителей комсомольской организации 22 класса. Те проводили очередное собрание, которое в протокольном порядке закрепляло какого-нибудь «стрелочника» за отстающим комсомольцем Бровиным. Вслед за этим начинались приступы принудительной учёбы в три часа ночи. Поднявшись в это время суток и заглянув в бытовку, можно было увидеть там двух призраков – Бровина и, например, Караваева. В мертвенном электрическом освещении, они скорбно скрючившись, нависали над учебником по ТУЖЭК. Караваев, мучительно зевая, тыкал в страницу пальцем и говорил: «Повторяй за мной. » Бровин, зевая еще более жутко, реагировал одинаково: «Петруха, завязывай. Пошли спать. » Как Кирюха сдавал экзамены на сессиях – известно единицам посвященных. Получать тройки ему помогало обыкновенное чудо, о происхождении которого нетрудно было догадаться. Так прошли два года. Люди появлялись и уходили. В середине второго курса командиром роты вместо капитана 3 ранга Рожко пришел капитан-лейтенант Самсонов. Он был честный, искренний и упертый борец за идеальные категории военной службы и марксизма-ленинизма. Переведясь с Дальнего Востока в Киев, он привез с собой и высокие абстракции, в которые верил. И с первых же дней превратил роту в осажденный лагерь, сражающийся за передовые рубежи в социалистическом соревновании. Борьба велась если не ценой собственных жизней, то ценой мелких радостей бытия вроде городских увольнений или здоровых нервов. Естественно, курсант Бровин был несравненно хуже, чем кость в горле, для Самсонова, который поставил себе целью сделать свою роту образцово-показательной. После долгих трений с начальством и преподавателями, на исходе второго курса Самсонов добился-таки, чтобы курсанту Бровину вкатили две двойки – по английскому языку и по марксистко-ленинской философии. И он сделал невозможное: Киря был отчислен из училища и отправлен дослуживать в Севастополь. Впрочем, не было в этом уже ничего невероятного. Вступало в силу новое, размашистое, время. А старые нити, связывавшие мир в единый континент, слабели и рвались. Как-то раз, через год после этого, или больше, в кубрик 22 класса во время субботней Большой приборки заглянул темноусый курсант Свистун из кубрика напротив. В его руках колыхалась газета «Правда». - Мужики! – сказал он, - Вы не знаете, как отчество вашего Кирюхи было? - Знаем, - последовал ответ, - Геннадьевич. - Я так и думал. В таком случае вот вам статья, почитайте, а потом газету обязательно мне вернете. Здесь пишут о том, что отца Кирюхи за взятки посадили на 9 лет с конфискацией имущества. Кто-то в 22 классе даже позлорадствовал, но в основном курсанты встретили эту весть со сдержанным сочувствием, ибо вряд ли кто-то мог вспомнить какой-нибудь вред от Кири. В то время комбат, выступая перед курсантами со своими дисциплинарно-поучительными речами, любил пройтись критикой по эпохе Застоя и ее героям. Взойдя на трибуну и глотнув холодной водички из граненого стакана, он с праведным блеском в очах говорил: - . Небезизвестный вам Леонид Ильич цеплял себе на грудь как конфеты на елку. Ну и окружающим немножко, чтобы не обидно было. Прошла та пора, когда Гальчанский, Бровин энд компани решали в кулуарах кому служить в Москве, а кому у тёщи на кухне. У нас никто никому теперь взятки не сует – машины, дачи, там, хуё-моё. Выслушав такую речь, справедливый комод Панасенко потом рассказал однокашникам историю о том, как однажды родители Кирюхи Бровина посетили училище: - Дядя Юра стоял навытяжку, по стойке «смирно». Ну ещё бы! Личный секретарь Леонида Ильича Брежнева пожаловал! Тут уж надо послужить как себе самому. Дядя Юра вызывает меня к себе в канцелярию и говорит, чтобы я Кирю привел. Привожу. Кирюха с родителями здоровается, обнимается, живые люди. А Москалюк надулся и сверкает очами, соображает, как бы так прогнуться, чтобы карьера по-волшебному пошла. А тут как раз папа Кирюхе говорит: «Сынок, что-то у тебя такой воротник помятый. Ты уж следи за собой, не подводи меня. Хорошо?» «Хорошо, папа.» - пообещал Киря. Тут Дядя Юра на меня как наехал, как загромыхал молниями: «Почему у вас, товарищ старшина, курсанты ходят неухоженными!? Нет, я спрашиваю – ПОЧЕМУ!?» В общем устроил мне показательный разнос. Стою, делаю вид, что раскаялся полностью. А Дядя Юра, удовлетворившись, говорит кирюхиному отцу таким глубоким баритоном: «Не извольте беспокоиться, товарищ Бровин, устраним, разберемся и доложим ЛИЧНО. » Вот такая-то история имела место быть, господа гардемарины. Поэтому теперь, когда я вижу как Дядя Юра за трибуной кривляется, вспоминаю и думаю.

Ну и всё. Больше о Кирюхе Бровине ни прибавить, ни добавить. Из Квумпы человек ушёл, а его знаменитое «Это кисти! (Это ноги!)» осталось, и будто эхо долго ещё гуляло в обиходе политических побратимов.

У курсанта Закубанского были малиновые уши. Не потому, что звенели при строевой ходьбе малиновым перезвоном, словно колокола за рекой, и не потому, что их нашли в колючих зарослях малины. А просто цвету были такого. Полупрозрачные на вид, словно бы из кондитерского желатина, они обладали некой внутренней подсветкой, отчего смотрелись очень приветливо. Наиболее замечательно этот характер проявлялся в строгой уставной обстановке, в условиях повышенной молодцеватости. К примеру, на плацу, на построении увольняемых. Вот шеренга, чёрная по сезону. Вот в шеренге курсант Закубанский, возбуждённый и торжественный, в ожидании своей увольняшки. По хрупкой юношеской фигуре – шинелька до голени, на плечах - погоны с якорьками, на умной голове – глубокая воинская шапка со сдвигом на глаза. Щёки и нос – сизоватые от холода погодных условий. Словом, человек в чёрном, буревестник войны, знаменосец Последнего Парада. Портрет советского милитаризма в чугунной рамке. И посреди всего этого нежно рдеют тёплые уши комсомольца, как фонарики на мачте, как нагревательные элементы, как пламенный привет миролюбия пролетариям всех стран и намёк на мир во всём мире. Сам курсант Закубанский отличался редкой дерзновенностью. Вот и уши у него имели дерзкое свойство выглядеть автономно, и даже иронизировать над личностью носителя. Аккуратные, гармонично очерченные природой, они имели слегка заметный волевой оттопыр в верхней части лопушка, чем и сгущали общую метафоричность красок. Когда курсант постригался под «ноль» (например, в знак несогласия с новым приступом долбоебизма в роте), то его заголённый череп начинал походить на весёлый заварной чайничек с удобными ручками-ухватками по бокам. Спрашивается, причём здесь уши вообще, и какое, собственно говоря, значение в истории Киевского Морполита имеют уши курсанта Закубанского в частности? Чтобы ответить на этот непраздный вопрос, надо обладать не только партийно-политическим вдохновением. Надо дружить с чувством прекрасного. Всмотритесь в маринистические полотна мичмана Черных, украшающие верхний этаж клуба КВВМПУ, и ответьте – какое значение в них имеют клочья небес над пенными грядами волн? Ответьте, и вам откроется – при чём здесь уши вообще. Ответьте, и до вас дойдёт – какое значение персональные уши курсанта Закубанского имеют в истории Морполита. И вот, чем дольше обнимаешься с чувством прекрасного, и чем пристальней вглядываешься, тем очевидней становится вывод: НИ-КА-КО-ГО значения! Уши курсанта Закубанского – это всего лишь декоративный фон, на котором движутся фигуры и шевелятся дела истории, это малиновый закат, в отблесках которого КВВМПУ бороздит из прошлого в будущее.

О курсанте Закубанском, раз уж он здесь упомянут, следует сделать важное уточнение: он ходил у судьбы в любимчиках, на нём был знак откуда-то свыше, можно сказать, синяя печать Субъективного Идеализма стояла на нём. И солнечный зайчик экзистенциальности весело дразнился над его головой. Учитывая принципиальную анархичность его натуры и мелко-пиратские наклонности смутьяна, было вообще удивительно – как ему удалось дожить до призывного возраста, выжить дальше, и кроме того, подать какие-то военные надежды. Закубанский Андрюша был человеком фатума. Диалектическим материализмом, как ветром, гонимый. Планидой влекомый за ноги. Сопротивляться судьбе было его любимым занятием. Однако судьба лучше знала, что ему полезней. Он мечтал после школы задышать вольным ароматом Измаила, который, как очевидно для местных, есть Маленький Париж. Но был своевременно взят клешнями военкомата и забрит на три года в моряки. Суровость такого приговора оказалась, правда, смягчена дальнейшими странностями биографии: носить бескозырку его отправили от моря подальше, километров за пятьсот, в Киев. Загадочным произволением кадровой машины ВМФ он очутился на самом сухопутном острове Советского Союза – на острове Рыбальском, что лежит как на ладони, спутником Подола, открываясь праздным взорам с круч Владимирской горки. По общим наброскам судьбы, здесь нашему герою уготовано было стать диверсантом на благо Родины и дела Партии. Ибо, учебный центр морских диверсантов ПДСС и специалистов радио-разведки ВМФ, расположенный на Рыбальском, как раз таких и готовил. Так что, матрос Закубанский, едва отмучив курс молодого бойца, сразу же принялся впитывать опасную профессию, освоив для начала технические средства связи. Однако, на острове во время спохватились и устрашились своей оплошности: кого они взяли! Даже в среде будущих дезорганизаторов и разрушителей, мастеров подпиливать, подкладывать, взрывать, где ценилась склонность к авантюризму, дерзкому и находчивому, даже в таких вот беспокойных рядах Закубанского приметили особо. И с облегчением забраковали. Как убеждённый враг всякого порядка и труда, он мог нанести по диверсионным силам ВМФ серьёзный, в том числе и моральный, удар. Его убрали, насколько это было можно, подальше от пороха – на другой берег днепровского пролива, на Подол, в распоряжение кадровой роты обеспечения Киевского ВВМПУ. Там ему волей-неволей пришлось любоваться панорамной картиной выделки политических кадров Родины. В суть процесса и в глубины смысла он, конечно, вникать не собирался, и даже не думал. Однако, это ежедневное мелькание озадаченных взводов и монолитных батальонов, эти вечные тетрадки подмышками и строевые песнопения глубоким вечером, - всё это крепко влияет на окружающую среду, и редко для кого из сторонних наблюдателей проходит без последствий. Так вот, и матрос Закубанский наблюдал-наблюдал и, сам не заметил как, сделался участником этой грандиозной мистерии. То есть, уже через полгода поступил в это самое КВВМПУ в виде курсанта. Благо, парнишка он оказался способный, да и вообще, способен был на многое. Нельзя сказать, что почуяв на плечах морполитовские погончики с якорьками, Закубанский не проникся величием исторической миссии флотского комиссара. И проникся, и озадачился, и даже пробовал осмыслить. Однако, анархические его рефлексы, благоприобретённые всей предшествующей жизнью, никуда не делись и притащились вслед за ним на территорию КВВМПУ. Различным вредительским специальностям – разрушать, подпиливать, подтачивать, подрывать, нейтрализовывать часовых и дневальных – его на Рыбальском острове обучить ещё не успели. Поэтому, если ему иной раз и хотелось, то он не знал как это делается профессионально. Тем не менее, порядки Морполита ежеминутно доставали его свободолюбивую печёнку и провоцировали на какой-нибудь поступок непокорности, на взлом порядка. Будучи реалистом, Закубанский не сушил себе мозг изобретением головоломных комбинаций и следовал путём наименьшего сопротивления. Этот путь верно и несанкционированно вёл его в одном и том же направлении – в самоволку. Из множества воображаемых диверсионных решений по подрыву опостылевшего порядка это было самым доступным, а потому, верным. Приняв сей «верняк» за основу своей доктрины, квумпарь сделал его именной визитной карточкой, возвёл в кредо и хобби одновременно. Первые шаги в безвоздушное пространство неуставной свободы, за рамки, очерченные кодексом строителя Коммунизма, Закубанский порывался делать ещё в лютежском лагере, где он солидарно с другими искателями абитуриентского счастья кормил комаров и чаял превращения из никчёмной молекулы в партийно-политического головастика. Те дни, прожитые им за колючей проволокой в лесу, не прошли напрасно. У него появилось тактическое мышление и прозвище Дусик. Совсем неплохо для начала большого пути! Он словно бы родился для этой участи – сделаться настоящим, гранёным квумпарём. И всё было бы хорошо, и даже здорово, и лазил бы он в самоволки с восхитительной регулярностью, словно рукою себе в карман, если бы не злой гений взводного. Командир взвода старший лейтенант Гальчанский вообще для многих являлся эдаким горьким лекарством, гениальным отравителем жизни. Однако Закубанский Андрюша снискал у него особо тёплую заботу, так сказать, опеку с пристрастием, фатально перетекая из разряда «постоянный клиент» к статусу «почётный пациент», и обратно. Оправдывая самые чёрные подозрения в своих рентгеновских способностях и телепатических наклонностях, Гальчанский всегда был где-то рядом, буквально где-то за плечом. Не будь Морполит твердыней воинствующего атеизма, взводный старлей непременно был бы заподозрен в дружбе с нечистой силой. Как ему удавалось заранее знать место и время грубого нарушения уставного порядка – уму не постижимо. Но факт остаётся фактом: стоило квумпарю сделать дерзновенный занос ноги на гребень запретной ограды, как в пределах прямой видимости загадочно возникала знакомая фигура с тремя маленькими звёздочками на погонах. Вторя стилистике немого кино, офицер по-ленински щурился, и с лукавой и с лукавой укоризной молча покачивал головой. Что означало: «На твоём месте я бы не стал этого делать». В такой вот, примерно, манере, подобно тому, как изжога преследует желудочного доходягу, командир взвода нависал над душою Закубанского. И в лютежском лесу, и в каменных джунглях киевского Подола, старлей вечно маячил где-то неподалёку, в напряжённой близости к месту намеченного надругательства над Уставом и Порядком. Таким образом, самоволки большей частью оказывались пресечёнными в зародыше, а кайф запретной свободны поломан. Что касается самого квумпаря, то жизнь его постепенно погружалась в трясину дисциплинарных взысканий. Плотно обосновавшись в списках расстрельной команды «друзей Гальчанского», он постепенно стал забывать, как выглядит увольнительная записка, и что такое увольнение в город на законных основаниях. С учётом особых свойств его военнослужащей личности, таких, как задиристое упорство в достижении сомнительных целей, будущее у него вырисовывалось прямо-таки тупиковое. И быть бы ему негром Квумпы до самого выпуска, если бы не ветры истории. Ничего, как говорится, не предвещало, но прорва новой политической оттепели разверзлась, и мозаика уютной вечности пришла в движение. Нежным дыханием исторических перемен сдуло многих. Старший лейтенант Гальчанский по прозвищу Славик тоже попал под вентилятор. По воле фатума и неодолимых сил прогресса его вынесло прочь из Морполита в малоизвестном направлении. Поистине, открывалось окно эпических возможностей. Курсант Закубанский, избавленный от дамоклова меча, окрылено расчитывал теперь на многое. Ибо пасти его уже стало некому. Младшие командиры и обновлённый офицерский корпус во всей своей совокупности не могли заменить собою одного Славика, великого и ужасного. Почувствовав, что небо перестало давить на загривок, квумпарь понял: скоро он покинет лигу негров. И сладкие сирены волюшки раздольной с небывалой нотой соблазна запели ему из-за забора КВВМПУ. В общем, едва забушевала весна и кровь заиграла, точно хлебный квас, курсант Закубанский вознамерился открыть сезон самоволок через забор. Это лёгкая форма самоволок, так сказать, «весёлые пятиминутки» - за мороженым, за булочками, за комсомолками лёгкого поведения. Короче, дух импровизации знает – за чем.Приодевшись парадно-выходным образом, квумпарь лунной походкой направился в область мусоросборника. Выбранное время представлялось очень удачным. То был смиренный послеобеденный час, где-то глубоко между батальонным собранием в клубе и ужином, когда творческие силы командования пребывали в тупике нерешительности - чем бы озадачить военную молодежь? Предоставленные себе, питомцы Морполита во множестве роились около склада отходов, утаптывая пятачок исторической курилки. Квумпарей, надо заметить, вообще тянуло сюда неким пленительным магнитом, и не только ради того, чтобы подымить. Было замечено, что именно возле мусоросборника происходит половина всего самого интересного. В условиях такой вот привычной оживлённости шансы курсанта Закубанского уйти через забор ощутимо возрастали. Начищенные хромачи его играли солнечными зайчиками, ленточки бескозырки походно реяли за ним по ветру, так что появление его в курилке вызвало сочувственный интерес. Нашлись любопытствующие: «Что, Дусик, опять в наряд заступаешь? Сколько тебе ещё вне очереди осталось?». Курсант Закубанский гордо оскорбился, надвинул бескозырочку на глаза и сиплым голосом простуженного анархо-синдикалиста пояснил: «В гробу я видел всю эту службу! В наряды пускай ходят отличники боевой и политической подготовки. А я человек вольный, беспартийный. У меня выходной. Иду за пивом, за блядями, за смыслом жизни!». С этими словами он подошёл к железобетонному ограждению территории за мусоросборником и, оглянувшись по сторонам для верности, бросился на штурм. Ухватившись за гребень препятствия, он ловким движением закинул ногу, потом взобрался весь, и сходу, не задерживаясь на вершине, перевалился куда-то вниз, по ту сторону границы миров. Канул в приключенческую неизвестность. Сцена образцово-показательной самоволки отозвалась в курилке всплеском оживления. Поднялась воодушевлённая ржачка, с удалым посвистом и криками напутствия. Чего в этом пиратском хоре было больше – похвалы, зависти или сочувствия – не разобрать. За Дусиком тянулся шлейф какой-то светлой трагикомической обречённости, и некоторые предполагали, что затея окончится водевильным фарсом. Тут же, в дыму курилки, смело прозвучала мысль: «Квумпа – это Дусик! А Дусик – это Квумпа! То есть, не Квумпа красит Дусика, а Дусик красит Квумпу! Не будь Дусика, Квумпа превратилась бы в скучное Кэ-Вэ-Вэ-эМ-Пэ-У». Примечательно, что мировоззренческая зрелость этой идейной импровизации никого здесь не удивила. Воздух Морполита сверх-естественно способствовал мыслительному абстракционизму и цветению паталого-философии. Впрочем, не успела ещё как следует излететь нарождённая птичка этого, можно сказать, афористического эпиграфа, как слуху квумпарей пришёл странный звук. Они услышали внятное падение человеческого тела с характерным выдохом «Гэп!». Словно бы на занятиях по физподготовке, когда в ходу элементы рукопашного боя. Удивлённая курилка обернулась на звук. Столь же презабавное, сколь и поучительное зрелище открылось квумпарям. Под забором шевелилось тело курсанта Закубанского, старательно собирая свои суставы в кучу. Вот он преодолел временную свою приземлённость, минуя стойку на четвереньках, и поспешно устремился прочь от бетонной ограды, уже отнюдь не лунным шагом романтика, а длинными прыжками насекомого. У квумпарей, крепко тронутых изумлением, впервые отнялся комментаторский дар. Они молча глядели на баловня военной судьбы, силясь понять – откуда он вообще взялся, и с какой ветки рухнул. А тот, рефлекторно отряхиваясь по ходу и стуча зубами, спешил к ним при явном намерении поделиться каким-то жареным откровением. А может, просто, чтобы укрыться под их товарищескую тень, затеряться на фоне множества себе подобных. Лицо самовольщика по неизвестной причине имело лиловый оттенок, как бывает у душевных людей при внезапных моральных переживаниях. «Братцы! – сквозь зубовный стук выдохнул Дусик, - Меня только что осенило смыслом жизни!». Квумпари приняли его в свои беспощадные братские объятия и предались долгому, счастливому, оздоровительному хохоту по мере того, как осенение великим смыслом поджигало вату образного мышления. Как выяснилось, дела были такие. Молодецки взлетев на гребень двухметрового ограждения, Дусик по инерции слетел вниз по ту сторону Квумпы, резонно рассчитывая встретить ногами асфальт тротуара. Уже в полёте он успел сообразить – с каким бессердечным цинизмом измывается над ним судьба. Но что можно поделать, и что можно переиграть, когда ты уже в полёте, и мешком падаешь вниз? Можно только одно – попытаться проснуться, диким усилием воли воспрянуть от кошмара, дабы обнаружить себя лежащим в родной коечке, под синим одеялом. Но это был не сон. Поэтому траектория свободного падения квумпаря привела его прямо на голову живому человеку, проходившему как раз вдоль забора. Лучше бы он прыгнул на подраненного мамонта, или уж сразу на морскую мину, прямо на её гальваноударные рожки. Это было бы не так опасно, и не так мучительно больно за напрасно отданные Морполиту годы. Потому что прохожий, на которого рухнул бесшабашный ангел самоволки, оказался не простой, а целый капитан 2 ранга Самохвалов, начальник строевого отдела КВВМПУ. Что можно сказать об этом замечательном человеке? Сказать можно многое, но достаточно сказать главное, и всё станет понятно: каждый палец на руке его толщиною был как четыре нормальных человеческих пальца. То есть, теоретически, если бы он захотел, ад и разрушения могли бы следовать за ним, оставляя просеку. Кто его знает – где он служил до Морполита? Былины ходили разные. Сам же Самохвалов, рекомендуя собственную персону, не утруждал себя оригинальностью: «Ещё вчера моими фотографиями в Америке детей пугали!». И всем окружающим с удивительной охотой верилось в это. Грандиозная правда стояла за этими словами. Но не вся, а только половина. Потому что вторая, не менее сочная половина заключалась в том, что фотографиями капитана 2 ранга Самохвалова можно было до рёва перепугать не только американских, но и советских детишек тоже. Кто не смотрел эпической киноленты «Гостья из будущего»? Смотрели все, десяток раз, до дыр в глазах. Так вот, берём оттуда злого космического пирата по кличке Весельчак-У в минуты хмурой его кровожадности, золотим ему плечи погонами, на голову ему – военно-морскую фуражку с мощным «аэродромом», на грудь – значок подводника-атомника и Орден Ленина за боевую дерзость под окнами Америки – и, вот, получаем капитана 2 ранга Самохвалова, один в один. Редкий октябрёнок, увидев такое, не заплачет. Главное же, основное, заключалось в том, что громилой Самохвалов был не только по форме, но ещё больше по содержанию, и по всяческим проявлениям. На эту должность свою он заступил вот только-только, и новоиспечённый пар ещё зримо клубился над ним в тихую погоду. Казалось бы, привнести что-нибудь новое в службу начстроя, добавить каких-то именных красок невозможно. Ибо предшественник у него был Данилов Виктор Иосифович, совершенно грандиозный капраз, вождь знаменосцев, витиеватый матерщинник-озорник, и вообще, живая достопримечательность училища – хоть в музее выставляй. На эдаком фоне что привнесёшь? Однако, Самохвалов оказался не из тех, кто теряется на фоне. Из былинных своих автономок он принёс с собою такой ураганный мат, что закалённые квумпари растерянно думали: «Нафига нашему Флоту ядерное оружие?». Словом, такой вот, огромный, взрывоопасный, нечеловечески мощный офицерище явился Морполиту в дни, когда ничто не предвещало Третьей Мировой. Гром с молниями и деспотический стиль командования, отточенный в военно-морских глумлениях над Америкой, как железная бочка вкатились в стены училища вслед за ним. Какое-то время, по инерции пребывая в ритме службы действующего Флота, начстрой Самохвалов ещё хотел чего-то живого, ещё заботился постановкой задач и соблюдением порядка на вверенной территории. Поэтому не ленился выкраивать время и совершать регулярный обход по периметру территории КВВМПУ. Шёл и смотрел своё заведование – всё ли ладно. Так и в этот день – курсирует он вдоль ограды, раздвигая среду прочным корпусом, размышляет о заботах строевого отдела КВВМПУ, а тут ему на голову – бум! – падает тельце человечье. Живое, шевелится, поднимается на ноги. Громовержец Самохвалов, нагреваясь, как реактор потребовал объяснений: «Не понял!» Его бас гудел, словно из недр земли, и был жуток для любых форм жизни. Однако в ответ со спасительной расторопностью последовал доклад: «Курсант Закубанский!» Презрительно гримасничая властолюбивыми губами тиран оглядел это мелкое военно-морское существо. Перед ним стоял навытяжку лёгкий, молодцеватый второкурсник с малиновыми ушами, чуть оттопыренными, как бы в знак воинского приветствия. Прежде чем протянуть ручищи и проверить эту человеческую статуэтку на хрупкость, Самохвалов задал контрольный вопрос: «Почему я вижу тебя вне территории?!» Переливаясь всем оттенками оскорблённого достоинства, курсант Закубанский кивнул бескозыркой в сторону забора и с возмущением доложил: «Они меня выкинули! Сволочи. » По ту сторону ограждения в это время как раз галдел и бушевал птичий базар курящих квумпарей, вспышками хохота салютуя во след мятежному коллеге, только что слинявшему в самоход. Вслушавшись в какофонию квумпавской стихии, орденоносный бог войны неожиданно смягчился и гулко изрёк: «Да. Эти сволочи могут выкинуть что угодно!» Потом аккуратно взял курсанта Закубанского жуткими ручищами и закинул его обратно.

Глубокой осенью, словно влекомый во след угасающей природе, умер вице-адмирал Абрамов. Итог своей службы он подводил на Северном флоте, там и получил свой последний адмиральский чин. А до этого он долгое время был начальником Политотдела КВВМПУ. Только раз в истории Морполита и НачПо и начальник училища состояли в одном звании, оба контр-адмиралы. Начальник КВВМПУ Каплунов с трудом переживал присутствие в подвластных ему стенах ещё одной пары равных ему погон, и адмиралы постоянно конфликтовали. Однако же те времена много позже назовут славными. Училище строилось, обзаводилось традициями, гордилось офицерскими успехами своих выпускников, внушало уважение выправкой и удалью бескозырчатых десантов по увольнительным дням. В общем, об Абрамове в Морполите жила добрая память и новое руководство училища постаралось обставить его похороны как положено, с военно-морским флагом, салютом, последним торжественным парадом.

Осень входила в свою летаргическую фазу, уже мёрзли лужи по ночам. КВВМПУ делало последние приготовления перед праздником Великого Октября. Практически все курсанты строевого роста и здоровья в свободное время были заняты на репетициях – отрабатывали марш-парад по Крещатику. Свободными от этой изматывающей муштры остались лица, приближенные к ротному командованию, а также самые хитрые, самые недоросли и самые больные. В общем, счастливчики. Обязанность провести и обеспечить похороны вице-адмирала Абрамова выпали на роту капитана 3 ранга Самсонова И.Н. А так как сам Иван Николаевич был занят на строевых занятиях по подготовке к празднику, то вся ответственность за траурную церемонию легла на плечи взводного. После обеда командир взвода Левченко собрал на плацу перед клубом всех нестроевых курсантов роты. Окинув взором неровную шеренгу, он тягостно вздохнул от смутного предчувствия. Потом сказал: - Товарищи политработники! Сегодня наша рота заступает на дежурство по гарнизону. И нам с вами выпадает ответственная миссия – обеспечить похороны вице-адмирала Абрамова Владимира Васильевича. В конце семидесятых – начале восьмидесятых он был НачПо нашего училища. Для церемонии нам необходимы сорок человек. Руссиян, сколько здесь в строю? - Двадцать, - с готовностью ответил старшина роты, стоявший рядом. - Отлично. По десять человек из числа инвалидов холодной войны выделят первая и третья роты. Итак, объявляю получасовую готовность. В пятнадцать-тридцать все начищенные и наглаженные должны построиться на Цэ-Пэ. Руссиян, обеспечить выдачу оружия и боеприпасов. Вольно, разойдись. Часа через полтора сорок человек почетного караула с автоматами Калашникова на плечах уже стояли двумя шеренгами на Байковом кладбище. Тут же, поближе к свежевырытой могиле расположился меднотрубый духовой оркестр КВВМПУ с капитаном 3 ранга Львом Панковым во главе. Верховное руководство траурной церемониейисполнял начальник строевого отдела Морполита капитан 1 ранга Самохвалов. Гроб с телом покойного адмирала окружали родные, близкие, бывшие сослуживцы и различные представители. Средь пышных венков и цветов слышался приглушенный женский плач. Прощание с адмиралом подходило к концу. Состояние природы в эти минуты было удручающим. Холод пронизывал людей и небо. Могильные кресты как якоря впились в неподвижную отрешенную серость пространства. Капитан 3 ранга Левченко продрог до костей, но власть воинского долга была сильнее всего на свете, и он стоял почти неподвижный. Он поглядывал на строй почетного караула и размышлял о недоброй иронии жизни. Был адмирал - две большие звезды на погоне, много сделал для Флота, был уважаем заслуженно. А теперь, как настало время принять последний парад, то не нашлось для этого мощных сортовых моряков. Собрали курсантов – хромых да чихающих, вечных пациентов санчасти, строевым шагом ходить не умеющих. Персонажи, мобилизованные теперь для возвышенной воинской задачи, ранее в авангарде замечены не были. Вот Гапоненко – ростом не догнал Наполеона, Корепин – догнал, но не более того. Вот Волощенко, коему сослуживцы дали прозвище Жук и Долгоносик – ротный писарь, безнадёжно далёкий от воплощения воинской доблести и воинской выправки. А вот и Молчанов, любимец женщин и богов, античный атлет, но заделался в больные, увиливает от строевых занятий. Следом идёт Апушкин не от мира сего, поэт со шкентеля. Тут капитан 3 ранга Левченко увидел, что адмиральский гроб накрывают крышкой, и философские раздумья враз покинули его. Резким, четким движением он поднял правую руку вверх. Это был хорошо известный большинству нормальных курсантов знак: снять автомат с плеча, направить в небо, снять с предохранителя и передернуть затворы. Квумпари, продрогшие до костей, обрадовались хоть какой-то возможности подвигаться, и ладный хор затворов решительно клацнул, наполняя ратным электричеством воздух кладбища. Молодцы, подумал Левченко, сработали дружно и слаженно. Пошли секунды традиционной церемониальной паузы. Торжественный пафос момента свёл судорогой пальцы, лежащие на курках. Одно неуловимое мгновение отделяло вековую тишину кладбища от оглушающего залпа. Нервы курсантов, напряженные до предела, слегка ошалели от холода. Ожидание становилось все тягостнее. А между тем, возле гроба произошла какая-то незначительная заминка, и опускание его в могилу с секунды на секунду всё откладывалось. Впрочем, от этого траурная торжественность не пострадала. В то же самое время дикое напряжение мышц и воли охватило вторую шеренгу почетного караула. Некоторые квумпари, стоявшие в ней, совершенно не видели из-за спин первой шеренги капитана 3 ранга Левченко и его команд. Ясно только было, что вот-вот грянет залп! Затянувшаяся пауза казалась неестественной и заставляла трепетать ответственно воспитанных квумпарей. И вдруг кто-то самый сознательный их них, чисто рефлекторно, нажал курок. Над кладбищем нелепо бабахнул одинокий выстрел. Обычно от грохота похоронного залпа люди вздрагивают и ощущают как торжественные мурашки пробегают по телу. Но в этот раз все, кто толпились у адмиральского гроба, подняли беспросветные лица и удивленно посмотрели в сторону караула. А пальба уже посыпалась вразнобой, как яблоки по кровельному железу. Нервы второй шеренги, надорванные одиночным выстрелом, испуганно и беспорядочно нажимали курки. Это был салют в ритме вестерна. Когда раскатистая канонада иссякла, в воздухе повис сизый пороховой дым, в ушах стрелков тоненько звенело. Капитан 3 ранга Левченко, потрясенный до глубины души, с раскрытым ртом смотрел на квумпарей. Его лицо покрылось трупными пятнами. Всё ещё держа поднятой вверх сигнальную правую руку, он заметно пошатнулся. Но в следующий миг он вдруг понял, что это не сон, и что уже всё равно, и с величайшим безразличием опустил руку. Первая шеренга, в строгом соответствии с этим жестом дружно дала залп. Печальный воздух кладбища вздрогнул от грохота. Капитан 1 ранга Самохвалов, огромный как музейный мамонт, уничтожающе глядел на Левченко из далека и беззвучно матерился. Оркестр, смущенный ковбойской пальбой караула, ни с того ни с сего заиграл вдруг похоронный марш, хотя гроб с телом адмирала ещё и не начинали опускать в яму. Самохвалов скроил дикую гримасу отвращения. Дирижер Лев Панков стал испуганно озираться в поисках оправдания, но остановить музыку уже не посмел. Капитан 3 ранга Левченко, потерявший интерес к жизни, службе и похоронам одновременно, вдруг совершенно успокоился. Позор несмываем, но, слава Богу, теперь остается пустяк – завершить эту трагикомедию и убраться. Взводный снова поднял правую руку. В ответ слаженно клацнули автоматные затворы – курсанты чётко выполнили команду. На этот раз Левченко решил не тянуть. Положенные три секунды и залп. Но беда невероятным образом опередилаего. Кто-то из второй шеренги почётного караула снова не справился со своим чувством ответственности и одиноко бабахнул по серым тучам. Тут же враздрай посыпались выстрелы соратников, вмиг потерявших всякое самообладание. Капитан 1 ранга Самохвалов зверски поглядывал в сторону Левченко. Тот стоял, словно при смерти. Ему просто не верилось, что это не сон. Его правая рука упала бессильно, как плеть. Первая шеренга послушно выдала бравый залп. Гром прощального салюта вторично потряс кладбище. На глазах офицера навернулись суровые воинские слезы. Играла похоронная музыка. В воздухе плыл пороховой дым. Серебристые цепи могильных крестов и звездных монументов обступали место церемониального безобразиясо всех сторон. Третий, завершающий залп, был произведен слаженным, единым ударом, в лучших традициях, запечатленных самим Уставом. Капитан 3 ранга Левченко, всегда интеллигент и остроумный собеседник, ни разу ещё на общем слуху не осквернивший себя матерщиной, подошёл непрочным шагом к квумпарям и простонал так громко, насколько медные завывания оркестра могли заглушить его голос для слуха родных покойного: «Ёбаные вы хуи! Мудаки! Вам не адмиралов хоронить, вам баб за сиськи дергать!». Страдая от невозможности выразиться более громко и тщательно, он отдал команду собрать стреляные гильзы. Шеренги рассыпались и курсанты, кто на корточках, кто на четвереньках, с усердием виноватых стали подбирать теплые патроны. Один из бойцов осмелился подойти к Левченко с вопросом. Это был писарь Волощенко по прозвищу Жук. - Товарищ капитан третьего ранга, - обратился он, - У меня один патрон остался в обойме. Что с ним делать? Офицер затравленно посмотрел в святые глаза курсанта Волощенко и безразлично ответил: - Разрядить. Ротный писарь ответил «Есть!», отошел на пару шагов, передернул затвор и саданул из автомата прямо в землю. Огонь выстрела пришёлся прямо под курсанта Корепина, который, стоя на четвереньках, собирал гильзы. Корепин будто рыжеватый кошак подскочил на метр в воздух. Родные и близкие покойного адмирала вздрогнули, и все как один с тревогой посмотрели в сторону квумпарей. Наверное им казалось, что морячки добивают кого-то из раненых. Собрав всё, что оставалось в себе человеческого, капитан 3 ранга Левченко нашел-таки силы отложить дисциплинарную казнь Волощенко на потом. Уже не веря ни во что человеческое, взводный построил квумпарей для прохождения торжественным маршем. Этот последний эпизод воинских почестей был гениально прост в исполнении. Он просто не мог быть чреватым какой-нибудь непредсказуемой пакостью. Наверное, именно поэтому офицер приготовился к худшему. Музыкальный капитан 3 ранга Лев Панков призывно взмахнул руками, и его оркестр грянул «Варяг». С мученической ноткой в голосе взводный скомандовал «Шагом марш!», и строй морполитовцев, усердно молотя кладбищенскую мерзлую землю крепкими флотскими ботинками, двинулся в «последний парад». Путь пролегал в двадцати метрах от могилы адмирала, по направлению к выходу с кладбища. Капитан 3 ранга Левченко сдержанно и с достоинством шагал впереди строя. Господи, ну хоть здесь не опозориться бы, подумал он и скомандовал: «Смирно! Равнение на-право!». Сам он четко повернул голову направо, левой рукой прижал к бедру висящий на поясе кортик, а правую безукоризненным жестом военно-морского приветствия приложил к козырьку фуражки. В этот момент Александра Демьяновича Левченко можно было бы назвать олицетворением всего дворянского, что ещё случайно оставалось в крови морских офицеров от былых эпох. Квумпари тоже старательно вывернули головы направо и приосанились. Печатали шаг молодцевато, вдохновенно, как и должно в минуты прощального приветствия адмиралу. Но фатальная чертовщина не оставила своих издевательств и продолжала буйствовать.Автомат курсанта Волощенко вдруг начал разваливаться на части. Сначала под ноги со звоном упала крышка патронной коробки. За ней следом из рожка-магазина наружу выскочила пружина, подающая патроны, что само по себе является практически невероятной аварией. Любой, кто служил Родине и держал в руках автомат Калашникова, а не стройбатовскую лопату, знает, что магазин сам по себе развалиться не может – уж больно крепко он сделан. Тем не менее, теперь именно это и случилось. Металлические детали оружия со звоном посыпались на землю, и курсант Волощенко наклонился, чтобы их поднять. Это ему не удалось, потому что марширующий следом сослуживец с невольным усердием пнул его в зад коленом. Волощенко упал, сослуживец споткнулся о него и тоже стал на карачки, а соседи по строю дружно принялись поднимать части развалившегося автомата. Последний парад смешался и распался в прах. И уже не имело никакого значения то, что к выходу с Байкового кладбища квумпари подошли восстановив идеальный порядок в строю.

В училище капитан 3 ранга Левченко возвращался, сидя в кузове «ЗИЛа» вместе с курсантами. Он был предельно мрачен и не разговорчив. Курсанты, чувствуя настроение взводного, тоже помалкивали. Брезентовый тент хранил кузов от встречного ветра и накрывал незадачливых квумпарей сумраком тени. В полном молчании прошла часть пути. Постепенно езда в кузове навеяла тягучие воспоминания. Курсант Дима Апушкин не выдержал и первым нарушил безмолвие. Сначала тихо, потом, увлекаясь, все громче он стал рассказывать кому-то из сослуживцев: - Возвращаюсь в понедельник утром из увала. А ехать далеко, с Троещины. Времени уже не остается, опаздываю. Начинаю голосовать, ни одна машина не подбирает меня. Насчитал – десять частников проехали мимо меня и даже ухом в мою сторону не повели. Что делать?Думаю, всё, прощай молодость. Но тут мимо ехал какой-то сволочь на мусоровозе. И то, сначала не хотел меня взять. Потом, правда, сжалился, тормознул метров, эдак, через пятьдесят. Мне эти полста метров пришлось как спринтеру пробежать. И вот несемся по городу. Народ на меня смотрит и тащится – курсант на мусоровозе едет! Водитель оказался разговорчивый тип, веселый. Наверное, маланец. Все пальцы на руках в массивных золотых печатках, на шее толстая, как от унитаза золотая цепь с чем-то явно тяжелым за пазухой, зубы тоже все золотые. Рулит, байки мне рассказывает, говорит, ждал от Горбачева многого, но дальше правильных слов дело не идет. Подлетаем к училищу в самое время. Я ему хотел рубль сунуть, а он засмеялся и говорит: «Спрячь его, солдат. Я на этом вот мусорнике смердячем за день себе на цветной телевизор зарабатываю!». Квумпари оживились, кто-то даже гоготнул с удовольствием. Александр Демьянович, мужественно и молча переживавший все, что случилось на кладбище, тут не выдержал моральных истязаний Апушкина и закричал как в истерике: - . В общем, это были самые распоследние слова, служащие венцом и оправой той мысли, что ничего святого в курсантах нет, и что они ни на что не годятся на этом свете. Крик длился не меньше минуты. Квумпари перепугались и решили пожалеть взводного. Они виновато скорбили весь оставшийся молчаливый путь. Благо он уже подходил к концу. А капитан 3 ранга Левченко, отвернувшись от них, угрюмо смотрел на убегающие в даль осенние улицы Киева и мысленно рисовал себе картину: завтра, а может, после завтра во время предобеденного построения на плацу Первой территории НачСтрой Самохвалов возьмет в руки мегафон, скривит губы презрительной извилиной и перед лицом всего КВВМПУ громоподобно обзовет его почётно-караульную команду говнюками. Как минимум. Тут Александру Демьяновичу страстно захотелось, чтобы занавес поднялся ещё раз, и жизнь началась с чистой страницы. Словно бы в утешение печалей этого дня с морполитовским «ЗИЛом» борт о борт поравнялся какой-то колхозный грузовик, до бортов наполненный библейскими плодами. Хорошенько вытянувшись из под тента, можно было достать до них рукою и набрать сколько позволяла удача. Что и было сделано.

ПРИКЛЮЧЕНИЯ КИПЯТИЛЬНИКА

ЗАБЛУЖДЕНИЕ №7

День играет красками знамён и флагов. День играет трубами военных оркестров. День играет мышцами военнослужащих. Однако самое интересное всё равно происходит ночью.

Укрывшись чернильным плащом кромешного мрака, спартанцыкрадутся в лагерь презренных врагов, чтобы в решающей резне мессенской войны обагрить кровью свои победные мечи. Под глухой крышкой чёрных небес отряд баталеров из роты капитана 3 ранга Рожко, подражая тактике морской пехоты, совершают молниеносный налёт на милицейский участок в Хоривом переулке, поскольку тот закрыт на ремонт, и в результате бесследно вычищают оттуда в пользу Квумпы все ценности строительно-отделочного характера. Опять-таки, именно ночью венец просвещённого человечества по имени «Титаник» отправляется на дно, как дырявый обрез из моечного кранца. Под ночной звездой рождаются великие заговоры. Герои античного эпоса душат ночами подлых змей измены. Ночью рыщет военная разведка. Ночью приходят сны о таблице химических элементов. Ночью жарится неуставная картошка на камбузе КВВМПУ. Ночами являются ванильные мысли о любви и смерти. Преимущественно по ночам вскрываются врата неприступных городов. Ночью мичман Юра Черников крадётся по палисаднику вдоль женской больницы, высматривая себе приветливое, настежь открытое летнее окно.

Да что говорить! Ночь – это такая штука, когда возможно даже то, что вообще нереально. Как, например, однажды в автопарке КВВМПУ. Стоял себе в карауле квумпарь-третьекурсник. Не юноша, стало быть, но малый бывалый. Время глухое, до рассвета далеко, за плечом верный автомат. Вообще-то, с человеком, который зазубрил свои обязанности часового на посту, и к тому же вооружён «калашом», ничего случиться не может. Тем более, в условиях мирного города. Потому как по закону, по потенциалу огневой мощи и по правде жизни, он – лицо неприкосновенное и, честно говоря, недосягаемое. К тому же, территорию автопарка, охраняемую им, огораживает от улицы Ильинской и прочих опасностей непредсказуемого цивильного мира высокая кирпичная стена вековой кладки. Однако, на то она и ночь! Когда мрак, загадочно фосфоресцирующий головешками редких фонарей сгустился довязкости, через кирпичную ограду деловито перелезло нечто человекообразное, гуманоид, судя по основным признакам. Поскольку перелезло оно практически на голову часовому, тот сказал, как положено: «Стой! Кто идёт?». Силуэт с признаками гуманоида, не отозвался, явно увлечённый каким-то своим планом действий. Поэтому квумпарь-третьекурсник, окончательно входя в роль часового, снял с плеча автомат и предупредил: «Стой! Стрелять буду!». В ответ на это силуэт молча обратил на него внимание, молча подошёл к нему и молча набил ему морду. Иными словами, отменил неприкосновенность его лица. Причём, сделал это размашисто и очень высокохудожественно, как и принято в немом кино. Пока третьекурсник сидел на заднице и пробовал вспомнить - что там Устав Караульной Службы предписывает в подобных случаях - ночной молчун выбрал в автопарке парочку покрышек и вместе с ними был таков, обратно через глухую кирпичную ограду. Улица Ильинская осталась загадочно тиха. Масштаб происшествия стал ясен только с восходом солнца. История о драчливом гуманоиде конечно же не убедила командование. За пропажу из автопарка двух новеньких покрышек весь караул был наказан. Таким образом, возвращаясь к началу, остается признать: если день играет мускулами и барабанами, то ночь играет судьбой.

Не иначе, как влекомый именно судьбой, один квумпарь, чью фамилию излишне здесь упоминать, угодил в дневальные. Этому предшествовали типичные для военного человека дисциплинарные передряги. Форма и содержание недозрелой политической личности вошли в очередной диссонанс меж собой, и квумпарю выпала новая пользительная порция вздрючки. А закреплению оздоровительного эффекта как нельзя лучше содействует внеочередной наряд дневальным по роте. И вот, стоит наш герой, прикованный цепью военного долга к тумбочке дневального, и чувствует, как великая польза от состоявшейся вздрючки, точно лекарство растекается по его артериями достигает таких глубин, что аж не верится. Он не сдался, и не сломлен, однако, на дворе ночь беззвёздная, и ему требуются все оставшиеся силы духа и вся крепость коленок, чтобы не рухнуть в сон прямо тут, под настенным стендом, где чёрным по белому изложен текст запретительного Приказа МО №20. Иногда, приступами, вернее, приливами, ему начинает казаться, что ещё немного таких мучений, и он сменит собственную кожу. Ему даже приходит на ум, что если он достоит свою смену до утра живым, то родная рота, восстав ото сна, обнаружит в его лице какое-то новое существо. Быть может, какую-то новую единицу человеческой эволюции.Был «человек разумный» в виде хомо-сапиенса, а станет приблизительно «кащей-политический», или, красиво выражаясь, квумпа-питек.

И это не глюк, и не блажь, не побочный эффект от учебного курса «Марксистко-Ленинская Философия». Это неумолимо совершающаяся реальность, чуемая той самой кожей. Ибо Квумпа не проходит для человека без последствий. Квумпа его превращает. Да-да, именно так. Отекая плавлеными мыслями, будто гаснущая свечка парафином, квумпарь здесь и теперь, как никогда прежде, отчетливо почувствовал: вот молекула за молекулой видоизменяется он в новое существо, принципиально иную единицу эволюции видов Дарвина. Впрочем, грош цена была бы Квумпе, если бы в ячейках её пустот не рождалось новое слово Всемирной истории, если бы через её марксистско-ленинский забор не выпадали на тротуар новые завораживающие виды героев, обвязанных политическими гранатами. Историческая задача КВВМПУ в том и состояла, чтобы добавить в пресное тесто Флота немного человеческих дрожжей, надоедливых и неугомонных. Чтобы эти полезные бактерии вгрызлись в бока личного состава ВМФ, слежавшегося от десятилетий мирного времени, и этими самыми угрызениями напоминали о партийно-политическом смысле военного служения. Итак, учёба в Квумпе – это путь превращения. Можно сказать, путь картошки, попавшей под тупой нож камбузной команды. Квумпа вертит квумпарём, как овощем, и методично, лента за лентой снимает с него кожуру заблуждений. Он уже и теперь, за долго до лейтенантского выпуска, чувствует себя обновлённым, актуализированным до парадной белизны. Однако над ним реет бодрящее предчувствие, что это ещё не предел формы, что воссиять ему гладкой чистотой окончательной истины ещё только предстоит. Результаты этих дивных перемен весьма ценны для сердца квумпаря. Оглядываясь к истокам своего курсантского пути, он мог поимённо перечислить все брёвна, которые лежали поперёк, мешали ему эволюционировать, и через которые он счастливо, поочерёдно переступил. О, как они дороги ему, эти верстовые столбы, эти идолища былых убеждений, не выдержавшие лобового столкновения с убедительной практикой Квумпы, и поверженные в макулатуру наивного детства! Помянем.

Что принёс он с собою на Флот? Немного сменного белья в гражданском своём чемодане, с которым шагнул на территорию лютежского лагеря КВВМПУ. Что ещё? Душевные сокровища своей развитой социалистической личности – вот, что!! Стойкие гуманистические убеждения о морально-нравственном здоровье и социальной справедливости. И, разумеется, естественную веру в светлую советскую даль. Десятирублёвая банкнота с профилем Ленина, согревающая дальний карман школьных брюк – не в счёт. Это для чипка. Остальное – для Флота.

Представления о ценности собственной персоны и гражданской её зрелости сопровождали его при этом, однако, лишь поначалу. Под занавес первого же дня, прожитого им на лесной территории Морполита, до него с прохладной ясностью стало доходить, что в походном его багаже не хватает важной детали, а именно – умения матерно выражаться. Слова он, конечно, знал, а вот выражаться не умел. Матерный образ мысли как-то не укладывался у него в голове. Возможно, тут вина семьи и школы, которые не уделяли этому должного внимания. В общем, на фотокарточке в комсомольском билете можно было смело пририсовывать нимб над его головой, ибо он не только не имел матерного навыка, но и был убеждён, что матерно выражаться – не хорошо, не красиво это. То есть, в его понятиях, матерщинник – суть нравственный калека, хромой, которому до коммунизма не доковылять. Ну, ничего! В Морполите, начиная прямо с лютежского лагеря, ему быстро отбили желание и привычку так считать. Со своими чистоплюйскими убеждениями он сам почувствовал себя инвалидом, окунем без плавников, и пребывал в этом качестве до тех пор, пока не осознал своё заблуждение и не научился крыть по матушке. Не то, чтобы это стало ему по душе, не просто далась ему механика окружающей действительности: мат в пределах военно-морского флота – это как резинка в синих флотских труханах; если мат убрать из жизни советского моряка, то дела Флота немедленно сползут ниже колен, выставив наружу какой-нибудь натуральный срам.

Экзистенциальная гениальность и метафизическая неисчерпаемость алкоголя была оценена квумпарём гораздо позже. А поначалу, вливаясь в поток детей Морполита, не научившись ещё правильно чистить бляху, он стоял на тотальном отрицании этого вещества, и раздвигать границы своего сознания не собирался. Контрастные впечатления провинциального отрочества, проведённого им в местечке Нижний Ломов, пригвоздили его к убеждённости: не пей, а то скотиной станешь! Лёд его коммунистических стереотипов был решительно проломлен ледоколом Морполита. Принудительно взирая на буйное цветение человеческих натур, рефлексирующих под прессом не вполне человеческих обстоятельств КВВМПУ, он заметил: именно квумпари, тяготеющие в увольнениях к спиртосодержащим жидкостям, наиболее сильны и отважны перед лицом препятствий, причём, даже в обстоятельствах, лишённых спиртосодержания. Как-то само собой, не сразу, но верно, пришло ему обобщающее умозаключение: героизм и алкоголь – вещи почти неразлучные, как гром и молния. А поскольку военному моряку, да ещё к тому же, элитарию-политработнику, повседневный героизм прописан в обязательную программу, то. В общем, квумпарь не удержал свои взгляды в прежних границах. После мировоззренческой ревизии границы стали заметно шире.

К женской теме он вообще боялся прикасаться своими грубыми лапами, стёртыми о перекладину турника. Женский вопрос касался ему деликатней, чем желатиновый студень, и трепетней, чем крылышки бабочки. Ну, то есть, опять-таки не повезло ему со средой обитания, в которой произрастала его натура, и негде ему было набраться спасительного жлобства, ободрать свою душу о наждачку трезвого цинизма. Он явился в Морполит, не державшись ещё ни за одну титьку, и даже не очень представляя себе, как это технически выглядит. А напрасно! Напрасно он себя так запустил. Слишком близко к сердцу воспринял он лирическую классику серебряного века русской поэзии. Недопустимо вежливо дарил он своим школьным одноклассницам всякую ерунду на 8 марта и чересчур старательно подписывал поздравительные открытки. Его внутренний мир оказался надёжно пришпилен гуманистическими образами советского кино, отчего женщина в его понимании поместилась в один ряд с вещами неприкасаемой святости. Но тут ему живо объяснили прикладную анатомию прекрасного пола и расшатали ему наиболее идеалистические из его воззрений. Киевское ВВМПУ, где слово «женщина» с трудом избегало речевого соседства с клейким междометьем «бля», не занималось выпуском галантных пескарей-страдальцев. Это профиль какой-нибудь духовной семинарии. Киевское ВВМПУ имело свойство дельфинария – отсюда в океан жизни выпускали стаи позитивных, сообразительных и, главное, скользких существ. Не для подольских щук завтрак. Взять такого можно только случайно. Только в виде грустного тела, выброшенного на берег жизни и уже почти полуиздохшего, и шершавого от неприкаянности. Так и берут, в основном. Потухшими старлеями, поношенными каплеями. В отдалённых тупиках необъятной советской Родины.

Ни одно бранное слово из арсенала военнослужащего не является ругательным. Мат-перемат любой этажности не имеет никакого другого значения, кроме вспомогательного. На военной службе, особенно на Флоте, есть только одно ругательное слово – «справедливость». Для Морполита это верно на все сто. Вредность мифологии, томительно влачащейся за этим понятием, и невозможность практики применения ея каждодневно, экспериментальным путём доказывается здесь. Итоговое благо, которое выносят для себя будущие политработники ВМФ физическому измерению недоступно. Хотя оно большое и тяжёлое. Ругаться словом «справедливость»- это временная привилегия и простительное заблуждение первокурсника. Когда начинающий флотский комиссар, пламенея чувством, первый раз произносит это ругательство, его непосредственные начальники, от старшин и немного выше, смотрят на него, как на хитрого полудурка, как на добродушного припадочного – с осуждением и жалостью. Вслед за этим, ему долго и терпеливо, применяя несложные матюки, объясняют, что это слово для Флота глубоко оскорбительное и неприемлемое ввиду своей издевательской сущности. К исходу первого полугодия в стенах Морполита до каждого курсанта окончательно, всецело и бесповоротно открывалась глубина его бывшего заблуждения. Всяк, заглядывая в эту бездну, убеждался: действительно! справедливости нет. Нет её, ибо она вредна, мучительна и невозможна. Вернее, мучителен и невозможен выбор – Флот или справедливость. Нет, не мучителен. Просто невозможен.

Итак, Флот первичен. Политработа вторична, хотя в забеге отстаёт всего на полморды. Справедливость, спотыкаясь и путаясь в шнурках, идёт последней. И вообще, она за скобками, в сносках, которые редко кто читает.

МЫСЛЬ:«Морполит как перочинный ножик, снимает с человека стружку за стружкой, превращая его в правильно заточенный острыйкар андаш, готовый оставить на светлой стенке Истории какую-то надпись.

Практическое понятие о неграх квумпарь приобрёл именно здесь, в Морполите. Советский кино-эпос неловко пытался смягчить эту расовую тему, терпеливо внушая, что не смотря на все беды, обеспеченные на чёрную курчавую голову, всё равно для этой чёрной головы заготовлен счастливый конец. После многократного просмотра таких кинематографических полотен, как «Цирк» и «Максимка», за будущим квумпарём долго волочилось какое-то тревожное чувство: вечно какие-то проблемы белому человеку, если в жизни его появляется темнокожий брат по разуму. Киевский Морполит, слава КПСС, внёс в это дело недостающей ясности. Здесь бытовал устойчивый идиоматический оборот речи «сделать негром», а так же соответствующая, не менее устойчивая практика службы. «Сделать негром» - это была компетенция командиров взводного уровня. А «стать негром» - это фатальная обязанность курсанта, если уж ему так гомерически свезло. «Сделать негром» означало практически вот что: подвергнуть затяжной моральной вздрючке, бессмысленной и беспощадной, заставить выучить наизусть Строевой Устав, назначить пару-тройку внеочередных нарядов на службу, прищемить нежные места подопечного в тисках Н/У, ежедневно терзать на построениях личного состава за непорядок формы одежды, и в итоге всего не пустить в зимний отпуск, или всё-таки пустить, но самым последним. «Стать негром» - означало принять на шею себе всё вышеперечисленное и нести с молодцеватым выражением лица, надеясь, что когда-нибудь «темницы рухнут, и свобода нас встретит радостно у входа. ». Планида «стать негром» пощадила квумпаря. Однако досталась некоторым его товарищам по шеренге, по правую и по левую руку. Он слышал этот скрежет зубовный, и более доходчивого педагогического примера ему не требовалось. Отныне он стал понимать: нет, не всё так славно и счастливо сложится в жизни героя «Максимки» - пусть только подрастёт, и неизбежно из негритёнка станет взрослой особью, со всеми вытекающими фатальными последствиями. Детская нежная душа квумпаря, над которой заботливо и кропотливо потрудилось советское гуманистическое воспитание, была подобна спасительному плотику. Всем тварям, исчезающим и угнетённым были забронированы на этом спасательном плавсредстве свои сочувственные места. Слонам, зебрам, быкам-муфлонам, попугам-какаду, суматранским носорогам, черепахам-логгерхедам, индейцам, неграм, английским шахтёрам, детям Гондураса, западным гориллам, белым медведям, горбатым китам, сифакам - всем, короче. И, разумеется, даром. За счёт судовладельца. Путёвки на плотик, хоть и были бесплатными, тем не менее, отвечали духу зрячей справедливости. То есть, выстраивали подопечных по ранжиру, так сказать, по степени понесённых утрат и, соответственно, по глубине причитающегося чувства сострадания. К примеру, слоны. Слонов – жалко. Но, каких нестерпимее жалко – индийских или африканских? Всё-таки, африканских. Потому что у них нет почётного звания народного священного животного, как у их индийских родственников. Африканские брошены в саванне без всякого обожания. Пыльные, грустные, в кино не снимаются, и всякий пигмей может бросить в них копьё. Вот поэтому африканский слон достоин большей порции человеческого гуманизма, и место на плотике ему принадлежит получше, то есть, подальше от края. Или вот взять если негров. Они же разные бывают, негры-то. Есть африканские, а есть американские. Ну, что может случиться с негром африканским? Ну, леопард, может, задёрёт иногда. Ну, муха цэ-цэ укусит изредка (не всех же оно кусает). Конечно, спору нет, в Африке жизнь – тоже не сахар, тоже нет справедливости. Но зато в Америке!! В Соединённых Штатах Америки процветают все формы расового угнетения. Неграм там настолько плохо, что о проделках злобной мухи где-то по другую сторону океана им и вспомнить некогда. Они уже задолбались бороться за свои права! На мирные демонстрации выходят миллионами – и всё без толку. Так что, именно неграм Америки, этим трудолюбивым, жаждущим справедливости чернокожим братьям по разуму – почётное место в центре спасательного плотика. Что касается негров Африки – их тоже жалко, но пусть они посидят с краю, свесив ноги. Такой порядок в сознательной советской душе квумпаря служился уже давно, и не известно, сколько бы ещё сохранялся. Если бы не свежий ветер всемирного исторического процесса. Не иначе, как именно таким ветром занесло однажды в КВВМПУ некого преинтереснейшего товарища сверху, из самых сфер ГПУ СА и ВМФ. Всего-то капитан 3 ранга, если видеть только погоны. Однако, удельный вес полномочий в нём был таков, что машина Морполита усердно крутилась вокруг него, обеспечивая все надлежащие условия для исполнения высокой миссии. Выделили самое объёмное помещение, усадили там максимально плотно квумпарей и устами представителя Политотдела КВВМПУ озаглавили событие: мол, вот, капитан 3 ранга такой-то, пропагандист Политуправления, город Москва, и так далее. Квумпарям, как профессиональным бойцам идеологического фронта, периодически устраивали такие вот мастер-классы с участием состоявшихся акул этого дела. И, следует заметить, в подобных посиделках чуткими, бывалыми ушами квумпарей ни разу не было отмечено попыток формальной отчитки, профанации ремесла. Каждый раз с высокого политического верха присылали таких захватывающих рассказчиков, что даже сытым послеобеденным квумпарям часа полтора не удавалось задремать. Никто не оказался обманут в своих ожиданиях и на этот раз. Докладчик упёрся ногою в Афганистан и прошёлся по коллективному мозгу своих коллег совершенно адреналиновым докладом о текущем положении дел и о стратегических рубежах в общепланетарном масштабе. Разумеется, крепко досталось Дяде Сэму, чей звёздно-полосатый буржуйский цилиндр торчал в Афгане из-за каждого камня. Как и на каком повороте своей пропагандистской одиссеи московский докладчик вырулил на негров – теперь уже не вспомнишь. Квумпарь был при этом, слушал в упор, но пропустил этот мастерский нырок темы. Зато в его памяти крупными буквами, шитыми золотой нитью навсегда осталось: «Не существует на свете человеческого существа, настроенного более антисоветски, чем простой американский негр. ». Разумеется, эта новость не хлопнулась квумпарю по макушке, как яблоко Ньютону. Разумеется, высокий докладчик устелил путь к этому выводу различными фактами об устройстве общества и умонастроениях в США. С мягкой укоризной посетовал на неоправданный идеологический перекос в сознании советских граждан, благодаря которому все чернокожие воспринимаются как естественные и чуть ли не единственные сторонники Советского Союза в каменных джунглях США. Оказывается, оно всё в точности наоборот! Докладчик безжалостно вещал: «Да, действительно, американский негр беден, не имеет равных прав, низшая каста. Но вы только попробуйте сказать ему, что вы советский человек, только начните объяснять ему, что Советский Союз не допускает всевластия денег – так он немедленно перегрызёт вам горло. Увы, наша официальная пропаганда долгие годы закрывала глаза на тот упрямый факт, что нет на свете существа более жадного к деньгам, чем американский негр. Двадцать долларов – это та сумма, которой достаточно, чтобы подвигнуть его на что угодно, начиная от продажи собственной мамы. Как ни печально, нам придётся смириться с этим фактом и крепко подумать о корректировке наших идеологических установок. ». Смириться перед правдой жизни – незазорно. Но как с этим жить дальше? Квумпарь с этим жить не собирался. Он подождал, пока осядет поднятый адреналин, пораскинул умом, вспомнил максимум возможного из школьного курса биологии и пришёл к твёрдому решению. Лёгким усилием воли он сломил хрупкое сопротивление мировоззренческих своих стереотипов и освободил спасательный плотик своей души от присутствия американских негров. Решительно, пяткой в спину, спихнул их за борт, крабов кормить, раз и навсегда. При этом он крепко задумался: а не выкинуть ли туда же и всех остальных подопечных, кроме зверюшек и голодных детей Гондураса?

Раньше он не думал на эту тему. Он считал, что это какая-то бирюлька народного фольклора, чисто колокольчик для украшения речи. То есть, слово «пидорас» не имеет прикладного значения, и нет за ним никакой материи, так сказать, физической массы покоя нету. А посему, здесь и судить не о чем. КВВМПУ расширило его представление о человечестве. Не прост, ох, не прост оказался этот Homo Sapiens, бредущий сутуло от закопченных пещер неолита к вершине своей эволюции – к состоянию квупа-питека в лейтенантской фуражке. В какие только сомнительные зигзаги не отклонялся он на этом пути! Скажем так: социал-демократический оппортунизм, и даже мелкобуржуазный анархо-синдикализм германского типа – не самые тяжёлые из возможных отклонений. Поскольку народный военно-морской фольклор был в Морполите обязательной приправой к любому выражению мысли, квумпарь уже в начале первого курса свыкся с тем, что «пидорас» - это немного больше, чем словесная погремушка. Это недоказуемая гипотетичность. Ну, вроде как военная угроза со стороны Монте-Карло, скрытая в тучах, которые в свою очередь скрыты за линией горизонта. О дозах брома в курсантском компоте можно было бы рассуждать при той же пропорции очевидного и невероятного. И кто знает, сколько бы ещё в представлении квумпаря буквосочетание «пидорас» болталось бы маятником от статуса гипотезы до градуса риторического шлака, если бы однажды мирный пульс КВВМПУ не нарушила одна бодрая история. В училище, что ни день, случалось чего-нибудь партийно-политическое или политико-драматургическое. Таков был естественный порядок вещей, и это мало кому мешало спать. Но сюжет, который поднялся тогда во весь рост, получился особый – с поучением, с глубокой воспитательной нотацией, с высоким средоточием морально-нравственного ингредиента. Всё строго по фирменному рецепту Морполита.

Однажды после обеда, как иногда бывало, курсантов прямо с камбуза, минуя традиционное построение на плацу, погнали вверх по ступеням, на этаж торжественно-развлекательных собраний, в клуб, в актовый зал. Неожиданное множество других квумпарей, как оказалось, уже заняли там свои места. Судя по разнообразию золотистых курсовок на рукавах, народу хватало со всего училища. Кто не спрятался, кто не готовится к заступлению в наряд, кто не пациент санчасти, кто не сумел изобразить занятость делами государственной важности - согнали всех.Квумпари с чувством лёгкой интриги озирались друг на друга, на своё плотное множество, и понимали, что повестка собрания какая-то не рядовая, какая-то юбилейная, что ли. Вполне можно было ожидать, что сейчас на сцену выйдет меднотрубый оркестр училища и грянет торжественно и душевно на мотив «У Чёрного Моря». А потом пойдут своим чередом песни и пляски в исполнении труппы старательных первокурсников. Многие, предполагая это, собрались хорошенько вздремнуть. Но не тут-то было. На пустой сцене актового зала одиноко торчал установленный на штативе микрофон. Группа старших офицеров совещалась в сторонке, не спеша провозгласить начало. В нерешительности прошло какое-то время. Потом от офицеров отделился некто из Политотдела, решительно шагнул к микрофону, долгим испытывающим взглядом объял аудиторию и молвил следующее: - Товарищи курсанты! Мы собрали вас с тем, чтобы сообщить вам пренеприятнейшее известие! По широким рядам актового зала прошла волна шороха. Некоторые устраивались поудобнее, чтобы не пропустить чего-нибудь интересное. Оратор сделал многозначительную паузу и с красной строки перешёл к делу: - Призрак гомосексуализма, который, как сказали бы классики, бродит по Европе, внезапно и вероломно, без объявления войны, напал на наше славное училище! Плотная аудитория слушателей к этому моменту ещё не успела окончательно сплющить свои отяжелевшие веки и увидеть ёжика в тумане. Поэтому реплика Политотдела не ушла в пустоту и была по достоинству оценена. В актовом зале послышался воодушевлённый хохоток, сначала недружный и не очень уверенный, но заразный. Вслед ему стихией молодого ржания, как детонацией, охватило всех без остатка. Эхо великого оживления загудело под сводами. Квумпари ободрились несказанно: нифига себе начало! Мечты про оздоровительный сон в сидячем положении были откинуты беззаветно. Политотдел, меж тем, развивал тему: - Славная репутация нашего училища не терпит никаких сомнительных пятен. А потому мы собрались здесь сейчас с вами, чтобы извлечь из этой ситуации суровое и полезное назидание. Товарищи курсанты! Что является, я вас спрашиваю, основой мировоззрения военного человека и главной заботой офицера-политработника? Что отличает профессионального защитника Родины от расслабленного губошлёпа с цирковым образованием? Кто забыл – я напоминаю! Запишите или запомните: бди-тель-ность! Политическая, военная, социальная бдительность!! Не об этом ли бесценном качестве вопиют стены нашего Морполита? Разве не этого требует от нас опыт истории, а также тревожная международная обстановка текущего дня? Преподаватели вас учат, командиры от вас требуют, комсомольские и партийные организации вам напоминают, а вам всё невдомёк, всё кажется, будто война не скоро начнётся. Ну, так вот вам урок! Именно потеря политической бдительности в наши мирные, казалось бы, и безмятежные времена, способна уклонить советского человека в опасную сторону и привести в трясину крупных неприятностей. Причём, так быстро и внезапно, что вы себе и не представляете, как оно это бывает. С прискорбием вынужден констатировать, что один боец с комсомольским значком на груди, вскормленный нашим камбузом, гулял кривыми дорожками беспечности, и догулялся! Выходя в увольнение, он отключал у себя чувство политической бдительности, и даже не заметил, как попал в сферу интересов опасного идеологического врага. Не раз уже в истории бывало, что на плечах таких вот безответственных ротозеев противник въезжал в самые неприступные крепости. Благо, Комитет Государственной Безопасности не дремлет, и во время указал командованию нашего училища на тревожные факты. Итак, кто же он, этот близорукий воин, по чьей беспечности (если не выяснится большее), на репутацию славного Киевского Морполита легла тень скрупулёзного внимания Ка-Гэ-Бэ? Оратор Политотдела дал рукою отмашку, словно при команде «пли!», и занавес сцены за его спиной плавно подался в стороны, обнажая театр дальнейших действий. Откуда-то сбоку, из глубин закулисья, на поляну политического суда робко и с большим сомнением в ногах вышел герой скандала. Ряды подогретых весельем зрителей дружно покатились от хохота. Трагикомичность нарастающей интриги привела животики квумпарей с состояние судороги. Дальнейшая реакция на повороты сюжета была уже чисто рефлекторная, на уровне мышц, а не на уровне высокого идейно-политического сознания. Вообще, запойный смех на грани истерики и патологическое чувство чёрного юмора почитались в Морполите за добродетель, как бы свидетельствовали о душевном здоровье. Потому как психика военно-морского человека, закрученная в звенящую пружину обстоятельствами и укладом жизни-службы КВВМПУ, требовала какого-то эмоционального выхода, какой-то нервной реакции. Патология в области чувства юмора – это самая безобидная из возможных реакций. Интуитивно догадываясь об этом, командование разных уровней, что называется, не возражало. В общем, квумпарей накрыло стихией хохота. Офицеры, за исключением лиц Политотдела, тоже улыбались во все зубы. И главное, было от чего. Виновник собрания, которого вывели на авансцену выглядел карикатурно, до уровня полного «кукрыниксы». То ли родился он таким, то ли перипетии нещадной оказии, в которую он вляпался, так фатально деформировали его – не понятно. Какой-то чахлый, жалкий, карликовый первокурсник. Голова галчонка, только что выпавшего из гнезда, панически втянута в плечи. Лицо – словно расплывчатое фото – описанию не поддаётся. Общее визуальное впечатление: персонаж кукольной мультипликации. И хотя зрители, счастливые и вальяжные от чувства собственной непричастности, покатывались себя не помня, многие меж тем изумлялись своему открытию. Никогда до селе в голову такое не приходило, что квупарь –будущий офицер Флота, по замыслу ГлавПура СА и ВМФ, организатор побед и повелитель погоды, он же дятел-задира, он же Сизиф боевой и политической подготовки, он же пожиратель мозга, он же вдохновитель-паяльник, он же инженер человеческих душ, он же проводник электричества Партии, и вообще, уникальное в Галактике существо- что вот это всё может принять форму такой безнадёжной карикатурности. Вот так, не возникни скандалу сему, жили бы, служили бы, и не знали, что где-то рядом крадётся вдоль стен и переборок эдакий шарж, клиент сатирической стенгазеты. Нет, никогда ещё Квумпа со дня её основания, с 1967 года, не видела в своих рядах такого сюрреализма, такого измывательства над образом политрука! Да и над смыслом жизни тоже. С такой, примерно, обобщённой мыслью ряды курсантов вышли из прилива гомерических судорог и приготовились пожирать глазами дальнейшее развитие сюжета. Дождавшись внимательного затишья в зале, офицер Политотдела торжественно обратился к виновнику: - Итак, в назидание всем здесь собравшимся, расскажи ещё раз, как было дело. С голосом у первокурсника, как и со всем остальным, дело, по-видимому, обстояло хило. Поэтому со штатива был снят микрофон и вручён ему для усиления его тщедушных возможностей, подточенных нескладными перипетиями бытия. С микрофоном в руке он мог бы выглядеть немного мужественней, как с гранатой. Однако, выглядел как с мороженым на палочке, типа, эскимо. История была окрашена в застенчивые краски: -Один раз я пошёл в увольнение. Хотел интересно провести время. Поэтому сразу отправился к дворцу «Украина». Там как раз выступал с гастролями ансамбль «Синяя Птица». Мне нравится, как они играют. Ну, вот и решил – пойду на концерт. Но когда я туда приехал, возле дворца «Украина» оказалась толпа народа, и билетов в кассе уже не осталось. Я очень расстроился, потому что давно уже хотел побывать на «Синей Птице». Я стоял и думал – что делать? Вдруг ко мне подходит один. Здесь цыплячий первокурсник запнулся и умолк, теряясь на мысленной развилке возможных формулировок. Дальнейшее излияние исповеди оказалось под угрозой словарного истощения и метафорической немощи. Поэтому офицер Политотдела с готовностью подхватил шаткое знамя сюжета и своим вступлением в рассказ добавил попутного ветру: - Пока наш незадачливый воин тщетно подбирает тактичные выражения, чтобы завуалировать постигшее его безобразие, позволю себе ценную ремарочку. Она избавит нашего пока ещё коллегу от этих сочинительских мучений и прольёт свет для всей аудитории на суть происшествия. Итак, кто же он, этот подошедший некто? Из папки Особого отдела, совершенно секретно. Информация к размышлению: Сергей Петрович Корзун, сорока с лишним лет, нигде никогда не работающий, один из вождей гомосексуального подполья страны, можно сказать, педераст всесоюзного масштаба. Ряды курсантов легли, как колосья под ветром. Весь зал счастливо отдался пылкому, благодушному ржанию. Право же, не так часто Политотдел балует своих подопечных яркими постановками с элементами наглядной агитации. Оратор же, рассматривая падёж слушателей как добрую защитную реакцию на вражескую заразу, развивал свою ремарочку: - Надо ли дополнительно пояснять, что за личностями подобного рода помимо праха морального разложения и нравственных уродств тянется душок антисоветчины? Ну, давай, что было дальше. Эстафета риторики снова перешла к несчастному галчонку. Актовый зал успокоился и заинтригованно приготовился смаковать развитие неслыханной драмы. Мириады глаз поджаривали бедолагу на медленном огне безжалостного любопытства. Выглядеть более жалко, чем он выглядел в сию минуту, могла бы только промокашка, в которую высморкались и скомкали. Видимо, догадавшись, что это уже дно и далее падать уже некуда, главный герой вздохнул горемычно и нашёл в себе силы продолжить: - Он подходит ко мне и спрашивает: «Ты пришёл на «Синюю Птицу»? Из глубины зала, словно по сценарию, прилетела задиристая подсказка: - Нет, я на «Голубого Человека»! Утробный жизнерадостный гогот опять сотряс напряжённые животики сотен квумпарей. В тот день они под завязку набрались здоровья. - Дальше! – потребовал офицер Политотдела. - Ну, а что дальше? Ничего дальше особо-то и не было, - пожал чахлыми плечами заморенный курсантик, - У этого, который подошёл, оказался лишний билет, и он мне его подарил. На концерте выяснилось, что наши места рядом. Он пытался вести со мной разговоры, про музыку, про смысл жизни. Предлагал вместе сходить в Планетарий. Но мне всё это было неинтересно, ивообще, отвлекало от концерта. А когда он невзначай положил свою руку мне на колено, я уже не выдержал, поднялся с места и просто убежал. Вот, всё. Ни в чём таком я не замешан. По ходу исповеди необъятное курсантское множество участливо рыдало, с повизгиванием. Потому что сил для классического смеха уже не хватало. Утирая горючие слёзы, квумпари с благодарностью думали о Политотделе, ибо другие инстанции КВВМПУ конечно же не были способны к организациистоль масштабного и поучительного увеселенья. Политический отдел училища знал своё дело! Знал, как начать, и к чему свести любое мероприятие. - Не замешан, говоришь? Не хватало ещё, чтобы ты оказался замешан! Вот вам наглядный пример того, как безалаберный ротозей упорствует в своём аполитичной легкомыслии. Да скажи ты мне – какого тебя понесло на эту «Синюю Птицу»?! Наше училище расположено в уникальном городе. Курсанту, выходящему в увольнения, открыты сто дорог, и все ведут к сокровищам культуры, или в какие-то другие безопасные места. Почему некоторых так и несёт туда, где нездоровое скопление народа и сомнительный ажиотаж? В ответ что-то промычалось невразумительное. Человек Политотдела долго, весомо глядя со сцены актового зала, понизил температуру коллективного разгула счастья, и многообещающе подытожил: - Для тех, кто ещё не понял и не проникся дрожью текущего момента, объясняю: в орбите таких типов, как упомянутый Корзун, всегда вращается нечистоплотная и опасная публика – дельцы, проститутки, аферисты всех мастей, криминальный элемент. Где-то неподалёку обязательно пасутся агенты западных разведок. Именно поэтому наш Комитет Госбезопасности внимательно опекает и Корзуна и, и других, подобных ему. Вот и задумайтесь себе, какая тень брошена теперь на наше славное училище! Ладно ещё, если здесь имела место только мужеложеская интрижка. А если ниточка потянется и выведет на попытку вербовки со стороны вражеской разведки? Начальник училища, узнав от комитетчиков, что наш курсант замечен в столь дискредитирующем контакте, пришёл в ярость. Он потребовал от Политотдела разобраться и отработать вопрос по полной программе. И мы это отработаем, можете быть уверены! Одного замучим, остальных – научим. Волнения грубого восторга средь курсантского моря нехотя улеглось. Солнце коллективного счастья подёрнулось дымкой зрелого размышления. Какой вывод в головах квумпарей должен был остаться по итогу собрания? Даже те из них, кто раньше не допускал существования пидорасов в формате диалектического материализма, теперь прозрели. На фоне светлой перспективы их жизни вырисовывалась неуютная и тревожная, зябкая какая-то, действительность, в которой гомодрилы, в отличие от Снежного Человека, не только существуют, как факт, данный нам в ощущениях. Они, оказывается, ещё и активны, изобретательны, ходят где-то неподалёку, сужая круги, и вполне, кажется, готовы пойти на приступ Морполита, возглавив авангардные отряды блока НАТО. ***

Теперь, спустя это нескучное, с пользой прожитое время, можно только диву даваться – как Морполит поработал над человеком! В смысле благотворного воспитания. Кем он был раньше? Идейный трезвенник и высоконравственный девственник в одном лице, деликатный чистоплюй, который чтит моральный образ строителя коммунизма и дорожит сокровищем гуманистического интернационализма и дружбы народов под музыку «Чунга-Чанга». Ничего этого в основном уже не осталось. Химеры детско-юношеских убеждений оказались несостоятельны, расшатались и выпали напрочь, как молочные зубы. Своим заботливым рубанком Квумпа придала его мировоззрению обтекаемую форму торпеды. Теперь ничто не будет подтормаживать его на жизненной траектории от пункта «Альфа» до пункта «Омега». До пенсии, то есть. Приведённый в чувство критического реализма, он шкурой ощущал на себе узоры нового эволюционного качества. В память о непорочном начале своей биографии квумпарь оставил себе только одну грань своего существа. Она была его сущностью до Квумпы, бережно лелеялась и поныне. Приятно было думать, что есть на свете какие-то константы, которые не обманут и не подведут. Есть на что опереться характеру сурового военно-морского человека! Дело в том, что квумпарь был атеистом, убеждённым и даже вполне воинствующим. С таким нарицательным явлением устной речи как «бог», он ещё как-то мирился. Ибо вельми богат русский язык на всякие словесные украшения и декоративные атавизмы. Сам этим пользовался, помимо воли. Так сказать, не вникая в метафизику произносимого. А вот «Бог» с большой буквы, как нечто властно парящее в непостижимой выси и наблюдающее оттуда за муравьиной жизнью человечества – этого он не допускал абсолютно, даже гипотетически. На этом похвальном основании он и поступал в КВВМПУ, цитадель научного атеизма, чувствуя, что стремится по верному адресу. В своём отрицании религиозной версии мироздания он был настолько искренен, так убеждён в правоте своей, что запросто начал бы драться с любым, кто начнёт упорствовать в обратном. Благо, на это единственное оставшееся у него детское убеждение здесь никто не покушался. Киевское ВВМПУ – это такое место, где к спокойствию квумпаря ничто не говорило о существовании Бога и ничто не вызывало Божественных иллюзий. Правда, старшекурсники рассказывали, что якобы на «циркульном» здании училища, между оконных проемов, ежегодно проступали кресты. Их закрашивали, а они опять проступали. Может быть это потому, что где-то здесь снимали эпизоды мистического фильма «Вий»? Там тебе и разгул сверхъестественных сил, торжество загробной жизни. Засмотришься, особенно перед сном. Но это же сказка! Самому квумпарю видеть крестов морполитовских стенах не доводилось, и он не ставил подобные россказни ни во что. И вот, ночь. Тихо обалдевая от хронического недосыпания, и облокотив свой неразумный зад о краешек ротной тумбочки, дневальный чистил вахтенным своим штык-ножом у себя под ногтями и размышлял. Нет! Для успешного размышления ему в такой ситуации томительно не хватало чего-то невыразимого и сладкого, может глюкозы для мозга. Поэтому, правильнее будет сказать – он «думал». Ведь для того, чтобы думать, ничего, кроме головы, в виде копилки, не нужно. Днём думать было вечно некогда, зато ночь на посту дневального буквально вынуждала к этому. Мысль думающего квумпаря, когда он стоя сидит на краешке тумбочки, предсказуемо покачивается в диапазоне от «Нафига мне всё это надо?» - до «Есть ли жизнь после Квумпы?». А спать ему хочется так, словно чёрное небо вместе с галактиками опустилось и давит на шею, медленно плющит и размазывает. В другое время можно было бы просто вынести из Ленкомнаты дермантиновое кресло, поставить возле тумбочки дневального, да и прикимарить чуток, удобно усевшись. Но только не в этот раз! Потому что дежурным по городку нынче стоит сам командир роты Самсонов, он же Сэм, он же Иван Грозный. Мало того, что служит бессмысленно и беспощадно, мечется по вверенной территории, так ещё и вспомнит чего-нибудь невзначай, явится к себе в канцелярию зачем-нибудь – дверь как раз вот она, напротив тумбочки. Нет-нет, страшно даже подумать! Сегодня придётся нести вахту вертикально. Как дневальному спастись от удава дрёмы, который уже безнадёжно обвил его и всё туже затягивает свои кольца? Можно гулять вдоль настенных стендов. Можно перечитывать заученную уже наизусть ротную стенгазету или ненавистный Приказ МО №20 в стеклянной рамочке. Но это только усугубляет мучение. Можно повисеть на перекладине турника. Но попробуй, заставь себя подтянуться разок-другой. Ни за что!! Можно достать штык-нож и чистить себе заусенцы на пальцах. Вот, это уже дело! Однако, если заусенцев уже не осталось, тогда что? Тогда можно полазить у себя по карманам, провести ревизию содержимого. Квумпарь так и поступил – отложил штык-нож до лучших времён и нырнул в глубины собственных брюк. Двадцать копеек серебром и тряпочка для шлифовки бляхи, которые он выудил оттуда, не вызвали в его душе никакого отклика. А вот спичечный коробок, извлечённый следом, заставил сердце дневального забиться чаще. Ценность этого артефакта заключалась конечно же не в пафосной этикетке, хотя, следует заметить, та в совершенстве воплощала собою идею боевого листка в мирное время – рапортовала о 20-процентной доли СССР в общемировой выплавке стали, и для наглядной убедительности сопровождала это графической круговой диаграммой. Ценность извлечённого коробка заключалась в его содержимом. А находился там плотный моток тонких проводков. Распускаем проводочки, и вот перед нами сложное электротехническое устройство, известное под названием «кипятильник». Два бритвенных лезвия марки «Нева» с прокладкой из двух спичек между ними выполняют роль нагревателя, а проводочки ведут к источнику электричества, то есть к бытовой розетке. Такая вот архитектура партизанской мысли. Созерцание кипятильной самоделки отозвалось в душе квумпаря лёгкой печалью. Потому что совсем недавно точно такое же изделие было обнаружено командованием роты в глубинах его личного рундучка при осмотре баталерки. А это грубейший залёт по части циничного нарушения директив, приказов, распоряжений и всего такого, что строжайше воспрещает использование на Флоте любого кустарного электротворчества. Конвейер, подающий трупы молодых краснофлотцев со срочной службы на малую родину, из года в год не останавливается. Впечатление такое, что флотский электроток бьёт гораздо сильнее, чем армейский и тем более, цивильный. В общем, вслед за этим квумпарь совершенно справедливо был вздрючен. Нельзя сказать, что его сделали негром. Однако свою нравоучительную дозу Н/У и нарядов вне очереди ему отхватить пришлось. Собственно, отбывая очередной этап той самой вереницы заслуженных наказаний, он вот нынче и стоит дневальным. Разумеется, квумпарь принял всё это как должное и всем своим видом показал раскаяние. Однако, не успела ещё телега военно-исправительных повинностей полегчать хоть наполовину, как он уже смастерил себе новый кипятильник, по той же технологии, но только гораздо компактней, чтобы можно было уложить его в спичечной коробке и постоянно носить при себе, в кармане. Зачем? А просто на всякий случай, вдруг пригодится. И вот, кажется, именно этот случай настал. Нет ничего лучше для погибающего дневального, чем стаканчик крепкого горячего чая. Квумпарь деятельно приободрился. Стакан – в Ленкомнате. Вода – в кране умывальника. Сахара – ку-ку, нетушки. Однако, в прикроватной тумбочке, в кубрике, лежит заветный батончик «Молочный». Где взять заварку – пока не ясно, это большой вопрос. Баталерка закрыта, ключи от неё у старшины роты на шнурочке – не достать. Баталеры богатырски дрыхнут. Увы, эта волшебная дверца остаётся пока без золотого ключика. Облом. Но можно, в принципе, метнуться по лестнице этажом-другим выше и поспрашивать у коллег-дневальных других курсов. Там у них не Самсонов и не Дядя Юра порядки устанавливают, поэтому у них там может быть многое, и заварка в том числе. Ну, в любом случае, сначала надо сотворить кипяток, а там видно будет. Взяв стакан и наполнив его водичкой, квумпарь оставил без охраны тумбочку дневального и отправился в бытовку. Включая там освещение, он как бы споткнулся о нечаянное сомнение, очаровавшее его своей новизной: «А вдруг Сэм заявится и застукает на горячем? Это будет конец. Всесторонний и окончательный финиш будет. ». Квумпарь подошёл к обширному окну бытовки и пристально поглядел на тёмный ночной плац. Пейзаж выглядел абсолютно могильно: никаких признаков жизни, как на обратной стороне Луны. КПП городка с окошком, чуть желтоватым от настольной лампы дежурного тоже выглядело мирно до полного умиления. И, главное, нигде никаких следом и признаков лютого служаки Сэма-Самсонова. Ну, правильно, должен же и он когда-нибудь отдыхать, хоть и железный. Квумпарь улыбнулся и вернул себя в деятельное состояние волшебной силой мысли: «Один раз мне за кипятильник уже влетело. Вторая плюха за то же самое по той же самой шее прилететь больше не может. И вообще, я – фартовый!». Подумав так, он поставил стакан на изумрудно-зелёное сукно гладильного стола, опустил нагревательный элемент в воду, а проводки аккуратно вставил оголёнными окончаниями в розетку. Чудо подпольной техники отозвалось с готовностью и дикой эффективностью. Вокруг лезвий «Нева» взъярились воздушные пузырьки, затем послышалось утробное, нарастающее гудение, возникла мелкая вибрация стакана, и вот уже вода бурлит и кувыркается, выпрыгивает через край, спасаясь от мощи самодельного реактора. Секунд двадцать, не более – и нате вам, получите порцию бешеного кипятка! Воодушевлённый квумпарь изъял контактные проводки из розетки, унял буйство электрических сил природы, и вдруг, именно в этот самый момент до его слуха долетел страшный звук: входные двери в ротное помещение дребезжаще отворились, а затем с глухим, плотным стуком захлопнулись. Кто-то явно вошёл из вне, с лестничного пролёта этажа. Следом послышались решительные, полновесные шаги военных ботинок по паркету, с пятки на носок. Квумпаря словно током прошило. Оцепенев от ужаса, он только успел подумать: «Бля! Самсонов. ». Больше он уже ничего подумать не успел, потому что надо было хоть что-нибудь предпринять, дабы скрыть улики преступления. Но куда их скроишь? Морполитовская бытовка так устроена, что кроме стен и плоских столов под зеркалами в ней вообще нет ничего. Ни единой перегородки или предмета, которые стояли бы на пути зрения. Торжество геометрической прозрачности. Квумпарь рефлекторно схватил рукою раскалённый стакан, но только зря расплескал воду по зелёному полю гладильного стола. Голой рукой такое не удержать. Забыв о строптивом стакане, он скомкал рукой обжигающий кипятильник, а в этот момент левый ботинок дежурного по городку капитана 3 ранга Самсонова уже показался в дверном проёме бытовки. Бесценные мгновенья были упущены, и не было уже возможности даже сунуть кипятильник в карман. Грозный силуэт офицера, как в замедленном кино, с неотвратимостью цунами плавно следовал за ботинком. Обречённому квумпарю более ничего не оставалось. Провода, как символ приговора, просто выпали из его ослабевшей руки. Самсонов появился весь. Квумпарь, утративший всякую волю, не успел даже переступить через лежащий на паркете кипятильник, чтобы хоть собою прикрыть сей обличающий артефакт. Командир роты, он же дежурный по городку, парой стремительных шагов сам сократил эту дистанцию и возник, точно смерть, на расстоянии вытянутой руки. Тут, как принято выражаться в большой литературе, вся прожитая жизнь вмиг пролетела перед мысленным взором квумпаря. И лишь одна единственная клеточка его мозга, почему-то не парализованная ещё фатумом погибели, дерзновенно пробовала соображать о будущем, пыталась спроектировать – что его теперь ожидает. Со всей очевидностью было понятно, что даже если его и не отправят на губу сегодня же утром, то в любом случае он гарантированно попадает в разряд негров, и над головой его на долгие месяцы сомкнётся одна сплошная ночь, где тихое сумасшествие и скрежет зубовный будут его законным уделом. И вот сценка в бытовке, зеленеющей изумрудным сукном, словно казино: курсант навытяжку, лицом белее мела, напротив него командир в глухом кителе дежурного по городку, с пистолетом в кобуре, глядящий перед собой испепеляющее, а между ними, свернувшись мирно, змеёнышем подлым лежит себе кипятильник. Квумпарь находит силы, тянет свинцовую клешню свою вверх, прикладывает в воинском приветствии к головному убору и далее следует служебный диалог двух военных людей: - Товарищ капитан третьего ранга, за время моего дежурства происшествий не случилось! Дневальный по роте курсант (такой-то). - Почему отсутствуешь на посту? Почему не на тумбочке? - Потому что совершал обход вверенных мне помещений, с проверкой текущего порядка. - Бдительность проявляешь? - Так точно! - А почему здесь находится стакан? - Это я поставил, с водой. - Хорошо, что не с водкой. А почему пар столбом? - Потому что это кипяток, товарищ командир. - Не понял. - Вот, решил себе чаю заварить покрепче. Для поднятия бдительности. Сил нет, боюсь задремать на вахте. - Ты где кипяток-то взял?! - Товарищ командир, за кипятком пришлось на камбуз сбегать. Там котлы стоят под парами. - . Отвечая на вопросы, оглушающие своей прямотой, квумпарь делал это чисто рефлекторно. За его словами не было ни ясной мысли, ни спасительно тактики. Это было всего лишь произвольным сокращением мышц речевого аппарата. Ибо всё, что у него ещё могло соображать, было связано единственной мыслью о кипятильнике, который лениво и бессовестно валялся прямо у его ног, за полшага до грозных ботинок Самсонова. Естественно, Сэм глянет сейчас вниз, на своё подножие, и тогда действительно настанет пушной зверёк писец. Бьющееся в сетях фантасмагорической ситуации воображение квумпаря уже рисовало ему способы, которыми Иван Грозный-Самсонов расправится с ним. Нет, из пистолета не пристрелит – это слишком примитивно для такого позднего часа. Скорее, удавит этими проводочками, как паршивого кота. Или повесит ими на турнике. Или отведёт в гальюн, засунет головой в дучку и будет смывать до полной победы коммунизма во всё мире. Или схватит своими накаченными ручищами и начнёт разрывать на части, как варёного цыплёнка – ножка, крылышко, гузка, потроха. Или подключит кипятильник к розетке, а лезвиями «Нева» заставит побриться. Или всё-таки повесит на проводах? Нет, скорее заставит присесть 500 раз, а потом уже повесит. Но секунды, вязкие, как жёванные ириски, шли одна за другой, а драма меж тем развивалась как-то странно, не логично, будто сойдя с рельс и покатившись произвольно в чистое поле. Услышав от дневального, что тот бегал за кипятком на камбуз, капитан 3 ранга Самсонов был оглушён и потрясён. Неслыханная дерзость этого грубейшего проступка вогнала его в ступор, парализовала до стеклянного состояния. Он глядел на дневального очарованно, не мигая, как на невиданное по вредности ископаемое, и шевелил белыми от ярости губами: - Что. Покинул свой пост и ушёл. Оставил роту без охраны. Ты соображаешь, что говоришь. Да я тебя об стенку размажу. Да ты у меня до лейтенантских погон воли не увидишь. Да ты у меня весь Общевоинский Устав наизусть выучишь, от корки до корки. В общем, испепеляя нарушителя воинской дисциплинырасстрельным укором большевистских зрачков, офицер полностью сосредоточился на физиономии дневального, как на мишени. А тому уже рисовалось мысленное видение надгробного камня с буквами из латуни – «Родился. Поступил в КВВМПУ. Вздрючен. Погиб. ». Сколько они вот так простояли, словно на границе жизни и смерти, – сосчитать невозможно. Ибо здесь даже секунды вытянулись в морскую милю длиной, исказив ощущения времени. Но вот, капитан 3 ранга Самсонов, склонный вообще-то к быстрым волевым решениям, встрепенулся, словно бы отряхивая с себя морок дурного сна, отдал финальное распоряжение: - Возвращайся на тумбочку. Утром доложишь дежурному по роте, что я снял тебя с вахты. А старшине класса скажешь, чтобы поставил тебя дневальным на ближайшие выходные, с субботы на воскресенье, моим приказом. А там ещё поглядим, что с тобой делать. Сказав так, он твёрдо развернулся и вышел из бытовки. Следом за этим донёсся дребезжащий глухой звук хлопнувшей двери. Иван Грозный-Самсонов покинул роту. А квумпарь будто чужими ногами стоял ещё над пучком проводов фатального кипятильника, глядел на них и не мог просто поверить, что всё это действительно было, и он в этом участвовал, и остался при этом жив. Он присел на корточки, влажными своими, мелко дрожащими пальцами свернул проводки в аккуратную катушку и вернул обратно в спичечный коробок. При этом в его контуженный только что мозг проник светлый лучик какой-то новой, нездешней мысли. Долгие и многие дни его последующей жизни она будет возвращаться к нему всё чаще и всё основательнее устраиваясь на постоянное место жительства. Эта мысль была наивной и краткой: «Наверное, Бог всё-таки есть. И кресты на стенах Морполита проступают не случайно».

Квумпари дико скучали. Их было много, они были все вместе, как полярники на льдине, которую оторвало от берега человечества и несёт в точно известном направлении. И ввиду невозможности что-либо изменить годы их молодые необратимо рвались на три ломтя: детство, Квумпа и жизнь. Детство уже давно кануло, оставив на память о себе пристрастие к сладкому. Жизнь обещала быть достойной и плавной, но еще не наступила. Так что Квумпа располагала своими питомцами безраздельно. Она заключила их в свои партийно-политические объятия и никуда отпускать не собиралась. В то время, как пестрая киевская молодежь сгорала дотла на дискотеках, в сомнительных потёмках кафе-баров, в квартирных своих и общаговых бардельчиках, и просто под сенью плохо освещенных скверов, будущие политработники ВМФ, элита и надежда страны, мужественно сидели в стенах КВВМПУ. Ребята они, конечно, были весёлые, но всему бывает предел. Год за годом такого заточения постепенно сдружили их со скукой – родной сестрой военной службы периода Холодной войны. Они научились скучать профессионально, изощренно, извлекая из собственной неволи такие развлечения для души, что она, то есть, душа, просто не получала шанса зачерстветь. Кроме того, это была отличная гимнастика для ума, ибо скучища принуждала постоянно делать новые изобретения и открытия в области убийства времени и при этом не терпела повторений. Одним словом, вопреки мертвящему однообразию морполитовского уклада жизни, курсанты умудрялись не только не захиреть душевно, но и закалялись умственно. Как и любое профессиональное состояние вообще, скука в Морполите имела ряд степеней офигения или, говоря научно, несколько стадий созревания: 1. обыкновенная; 2. серо-зеленая; 3. отягощенная (с возможными последствиями); 4. особой тяжести (схоластическая); Если курсант не находился во сне или в увольнении, то почти обязательно находился в одном из этих состояний.

Скука «обыкновенная» покрывала Морполит тончайшим вездесущим покрывалом, словно пыль. Ее навевали вид плаца, запах камбуза, цвет стен, форма окон, звуки грохочущих маршем гадов и прогаров, изнуренное выражение лица дневального, даже пейзаж училищного скверика с недействующим фонтаном. Курсанты дышали скукой «обыкновенной» и для нее не нужно было ни причины, ни повода. Вот старшина 1 статьи Ульянов, пастырь коммунистов роты, сидит на лекции по истории КПСС. Читают увлекательнейшую и полезнейшую тему о ХХІV съезде партии. Ульянов прогоняет с лица интеллект, долго и протяжно зевает, потом начинает тайком брать бескозырки товарищей, лежащие рядом на столе и переставлять на них ленточки и крабы вверх ногами. Это кажется ему забавным и остроумным. Но бескозырок всего две, и вскоре ему опять нечего делать. Тогда он берет свою шариковую ручку и начинает очень осторожно разрисовывать уши курсанту Закубанскому, сидящему слева в изнурительном сне. Художественные способности Володя Ульянов обнаружил в себе с детства, и они у него хорошие. Но курсант Закубанский быстро просыпается и начинает зло шипеть и гарантировать жуткое возмездие. Плевать ему на изобразительное ремесло. Тогда старшина 1 статьи Ульянов обращает взгляд направо. Там сидит стармос Асанавичюс и что-то лениво пишет в тетради, наверное письмо. Жаль, что не спит. Ульянову совсем ничего не остается делать. Он подпирает щеку ладонью и начинает думать хрен знает о чем.

Скука «серо-зелёная» – это уже штука более ощутимая и навязчивая. Бывало, квумпари могли пройти десятки раз мимо благодатнейшего объекта для неумственного эксперимента, прежде чем обозлившаяся скучища заставляла обратить на него внимание. Вот, к примеру, сходящие с ума от безделицы братья по воображению, курсанты Стороженко и Молчанов. Они бросают свой проницательный взор на курсанта Мутовкина, ещё одного духовно воображаемого брата своего. В кубрике темень, всего пятнадцать минут как отбой, а он дрыхнет, хоть из чайника поливай. Дрыхнет, блаженно вытянувшись в свои сто девяносто шесть сантиметров. И его ножищи 46-го размера вылазят далеко-далеко через решетчатую спинку кровати. А спит курсант Мутовкин у самых дверей, поэтому всяк, невнимательно входящий в кубрик, рискует ткнуться лицом в его отдыхающие конечности. Сколь много раз такое происходило - никто не считал. Но только на третьем зрелом курсе, сатанея от скуки «серо-зеленой», духовные братья Стороженко и Молчанов, исчерпав все досягаемые источники эмоциональной пищи, приходят к выводу, что ноги курсанта Мутовкина тоже годятся. Они крадут у курсанта Крищенко, рисующего в Ленкомнате очередной выпуск ротной сатирической стенгазеты «Спрут», черную гуашь и разборчиво пишут ею на каменных ступнях спящего великана кое-что крупными буквами. Тот продолжает спать. Довольные и развлеченные, квумпари возвращают краску на место и тоже ложатся по койкам. Не проходит и десяти минут, как дежурный по городку начинает проверочный обход. Он открывает дверь, уверенной походкой офицера шагает в густой душный мрак кубрика и сходу бьётся лицом обо что-то тяжелое, твердое, шершавое. Он направляет луч своего фонаря на помешавшее ему препятствие и к великому неудовольствию видит огромные ноги курсанта. На подошвах ступней он читает прямую рекомендацию: «Иди нахуй!». Он сердито будит Мутовкина, суровым командным голосом задает ему неотразимое «Почему?». Тот, совершенно ошалевший, заспанный, долго не может понять в чём дело. Потом поочередно задирает свои ноги и под лучом фонаря дежурного читает надпись на собственных ступнях чужим почерком. Матерясь на чём свет стоит, он бежит в умывальник. Курсанты Стороженко и Молчанов долго ржут в собственные подушки, и засыпают счастливыми. «Серо-зеленая» на некоторое время отступает. Так уж получалось, что к ночи ближе зуд скуки становился все яростнее. Иногда он порождал бессонницу, несмотря на то, что квумпари страдали хроническим недосыпанием. И тогда юные политработники, серо-зеленея интеллектом, развивали бурную деятельность. Вот как наяву группа бодро скучающих квумпарей выносят своего одноклассника курсанта Хмару. Естественно, вместе с кроватью. Эта акция была задумана уже давно, и теперь в приступе обостренной хандры, квумпари вспомнили о ней. Их четверо – по двое в ногах и у изголовья. Они идут тихо, медленно, стараясь не шаркать сланцами. Их лица сосредоточены и даже суровы, ибо Сергей Хмара парень из народа - большой и тяжёлый, словно чугунный. А дневальный, сидя в полудреме на «тумбочке», глядя на эту сцену, не очень-то верит своим глазам. Ведь это может быть начало его мозговой горячки, ибо служба-то без последствий не проходит! Процессия несет кровать с телом медленно, почти скорбя, будто в последний путь. А вокруг нее, кривляясь от беззвучного хохота, мечется тощая недобрая тень курсанта Закубанского, пятого участника акции. В своём злорадном танце вокруг спящего товарища он похож на летучую мышь, судорожно бьющуюся вокруг светлого пятна. Курсанта Хмару несут по ЦП в гальюн, а он лежит чистый, добрый, ничего не ведующий и чему-то улыбается во сне. Но на полпути к цели кто-то из носильщиков не выдерживает тяжести груза, спотыкается. Ножка кровати с металлическим скрежетом ударяется о линолеум ЦП и курсант Хмара просыпается. Он открывает глаза и таращит их вверх, силится понять – что же такое он видит? Там вверху дикое, потустороннее зрелище -незнакомый ему потолок. К этому времени участники акции, с грохотом бросив кровать, успевают скрыться в кубрике, и курсант, пошарив глазами по сторонам, видит только стены ЦП и темную скрючившуюся от смеха фигуру дневального в отдалении. Наконец, заподозрив в чем дело, курсант Хмара поднимается, зло скрипя пружинами и тащит кровать обратно, толкая ее впереди себя как упрямого осла. В ночной тиши раздаются грубыйскрежет металлических ножек о линолеум и глубокий баритональный голос, словно из подземелья зовущий курсанта Закубанского: «Ду-у-у-си-и-ик! Я тебя заметил! Не притворяйся, ты не спишь. Ду-у-у-си-и-ик!». Дневальный оказывается лицемером и не покидает своего драгоценного поста, чтобы помочь.

Но иногда бывали такие эпизоды в жизни квумпарей, когда они вместе со своей скучищей оказывались в тисках плановых политико-пропагандистских мероприятий. Возникала скучища, зажатая обстоятельствами, как пар в котле. Это была её особая градация – скука «отягощенная». Поскольку она возникала только в условиях повышенной несвободы, то в своих крайних проявлениях могла даже повлечь неизвестные последствия. Вот как например, однажды. Сидит рота на ЦП перед телевизором, подвешенным так высоко, что голову задирать – шею ломит. Сидит на лавках-баночках желтого полированного дерева, согнув свои усталые спины. Идёт обязательный просмотр программы «Время». Кому дремлется – счастливчик, остальные же чувствуют у себя в душе какие-то кислые щи и заживо поедаются унылой безделицей. Ни встать, ни выйти, ни покурить под страхом дисциплинарного возмездия нельзя – за спинами стоит молоденький красивенький старшина роты Руссиян и беспощадно следит за порядком в рядах квумпарей. Вот курсанты Барынкин и Закубанский. Они сидят и свирепо зевают. А рядом сидит один их сослуживец и, опершись на стойку турника, сладко спит. Его лицо безмятежно, а челюсть отвисла. Счастливый человек. Наступает благоприятный момент, когда ротный старшина и дежурный по роте уходят зачем-то в канцелярию командира. И тогда курсанты Барынкин и Закубанский, не в силах больше ничего делать, берут кусок тетрадного листа и засовывают в разинутый рот спящему товарищу. Тот никак не реагирует. Тогда они вытаскивают бумагу обратно, сворачивают ее трубочкой и вновь засовывают в ротовое отверстие отдыхающего воина. Тот продолжает оставаться в глубокой спячке. Это весьма интригует курсантов Барынкина и Закубанского и, посмеявшись вволю над забавной физиономией блаженного сослуживца, они достают где-то кусочек ваты и аккуратнейшим образом пропихивают его в бумажную трубочку, торчащую из рта спящего. Тот и ухом не ведет. Тогда оглянувшись и убедившись, что надзирателей нет, развесёлые подельники берут спички и поджигают вату, торчащую из бумаги. Вата себя ждать не заставляет и начинает ярко разгораться. Товарищ спит, словно младенец и выражение счастья не покидает его розовое щекастое лицо. Огонь времени даром не теряет и вот кусочек горящей ваты отрывается и падает за широкий оттопырившийся вырез фланки на груди. Спящий не реагирует. И тут квумпари-лоботрясы начинают понимать, что их товарищ, большой и добродушный боец Флота, просто сгорит как факел, как член КПСС на партсобрании. Они выбивают у него из рта остатки горящей бумаги и, грубо растолкав, будят его. Тот просыпается и начинает угрожающе возмущаться, что ему мешают сосредоточиться. «Чего вы докопались? – спрашивает он раздраженно, - Я не сплю, просто я задумался!». А тем временем сослуживцы дружно хлопают его по животу, чтобы затушить оставшуюся под фланкой горящую вату. Одним словом, до большого и добродушного политбойца Флота так ничего и не доходит, хотя все вокруг сдержанно давятся смехом, а в воздухе стоит запах пепелища.

Иногда скука в Морполите достигала самого грандиозного своего пика. Нет, скорее, оглушительного своего дна, то есть, своей четвёртой степени злости. Подобное душевное состояние можно было бы назвать Скукой Особой Тяжести. Она не сопровождалась бешеной деятельностью, лихорадочным изобретением пакостей и розыгрышей, она была тиха и вкрадчива. Она проникала в подсознание и будила профессиональную склонность квумпарей к демагогии. И тогда затевались бесконечные схоластические споры, послушав которые, непосвященный нормальный человек с улицы мог бы запросто получить психическую травму. Чего стоит только представить себе такое: самоподготовка после обеда, почтивсе присутствующие в классе спят, пишут письма или читают машинописный перевод какого-то зарубежного романа про секс; окна в стальных решетках выходят на светлую подольскую улицу; квумпари Ульянов и Крищенко, тихо сходя с ума, ведут беседу. «С диалектической точки зрения, - с глубокомысленной убежденностью рассуждает Ульянов, - Внутренний мир человека не может быть объяснён только лишь системой материальных общественных отношений. Однако! Если мы всё-таки выходим за рамки этого обуславливающего тезиса, то неизбежно получаем иное понимание сущности войны. То есть! Возникают формально-логические лазейки чтобы утверждать любую иррациональную дикость, вроде того, что война объясняется пробуждением первобытной драчливости народов и наций. Замечательно! Ещё шаг и я как два пальца докажу, что явление войны – это вообще феномен не имеющий координат измерения. И если признано, что наука как процесс имеет относительную неуправляемость и развивается во многом (а то и в главном!) за счет собственных противоречий, то война – это вообще неподконтрольное, неклассифицируемое нечто. Скажу более! Война – суть беспричинный маятник общества, источник движения которого в нём самом. Это вообще среда, в которую погружены все общественные процессы. И только внутренний мир человека вне этого переплетения систем. Скажу более! Он – арена для этих событий. Следовательно, ключ к исследованию войны надо искать во внутреннем мире человека. ». Крищенко по прозвищу Пятёркин слушает Ульянова по прозвищу Вольдемар с видом доброжелательного критика и рецензента. Ульяныч вообще плодовит на симбиозные теории и провокационные гипотезы. Следя за логическими изворотами рассуждений мыслителя, курсант Крищенко периодически берёт слово и говорит не менее заковыристо, что-то вроде: «Не возражаю! Но давай же не забывать, что закон, описывающий какое-либо явление, есть отношение сущностей и между сущностями. Со своей стороны, Ульяныч, я склонен делать вывод: сознание формируется в плотном взаимодействии с обществом, общественным мнением и политикой. И поэтому оно необъективно и поддается искажениям и исключениям. Базовые законы войны, неизменные за всю историю человечества – вот то зеркало, где независимо от общества совершенно объективно отражается реальная действительность. Достаточно обратиться к классификации законов войны и вооруженной борьбы. Вспомни! Отсюда я склонен делать вывод, что подсознание военнослужащего – носитель объективной истины наиболее высокой категории. ». Таким образом, очень мило они беседуют до самого ужина. А когда приходит время идти на камбуз, курсант Крищенко со вздохом поднимается, закрывает том В.И.Ленина номер 33 полного собрания сочинений и подводит итог: «Видимо Гегель был в чем-то прав, когда утверждал, что внутри каждого из нас существует объективная истина!».

В то время, как пёстрая киевская молодежь разлагалась на дискотеках, в барах и подворотнях, будущие политработники ВМФ, элита и надежда страны, мужественно сидели в стенах КВВМПУ. С годами они научились скучать профессионально, изощрённо, умудряясь даже из хандры извлекать постную пищу для сердца. Выручала фантазия, вечно рождающая какие-нибудь варианты: облить из окна ведром воды молодую маму вместе с детской коляской, неосторожно гуляющую под окнами Морполита, или, например, пойти в чипок и как следует нажраться дешевого сметанника. Тут оно сразу как-то и легчало на душе.

Один раз, когда нечем был заняться, курсант Шубин словесно задел стармоса Гапоненко, и они принялись выяснять отношения. Происходило это исключительно миролюбиво и стильно, как принято было в 22 классе, да и в батальоне Дяди Юры вообще. - Алё, Шубин, я не понял! Тебе что, жить надоело? - Ой, не пугай! Тоже мне богатырь! Небоскреб! Я бы на твоём месте вообще не высовывался. - Ты слишком грамотный, Шубин! Но таким как ты выскочкам везде и всегда по балде доставаться будет. Ничего, служба тебя поправит! - Ну, во-первых, Гапоненко, меня стали дрючить значительно меньше и в последнее время вообще не дрючат, потому что я служить умею. А вот тебя дрючат постоянно, то за одно, то за другое. Потому что тебя невозможно не дрючить. - Кто, ты служить умеешь? Ха-ха-ха! Да тебя дрючили и будут дрючить, попомнишь мое слово! Причем, если не сегодня, то завтра же. - А вот хуй ты угадал, Гапоненко. Наоборот, с понедельника я начинаю служить по-настоящему, как в Уставе написано. Тебя же, боец, как неспособного грамотно выполнять. Случайно проходя мимо, в этот обмен мнениями встрял курсант Крищенко. Элегантно прокашлявшись и показав два золотых зуба, он жизнерадостно заявил: - Господа будущие офицеры, я так уж и быть позволю себе высказать мое личное особое мнение по этому вопросу. Мир и в целом военная служба так, к сожалению, устроены, что дрючить вас будут всегда, даже вне зависимости от вашего умения следовать букве Устава. Единственно необходимым и достаточным условием здесь является сам факт вашего, так сказать, существования в кадровых рядах Вооружённых Сил. Шубин и Гапоненко хором набросились на рассудительного товарища по Партии. - Да пошел ты! Тебя самого, что ни день сношают! - Крищенко, уж кто-кто, а ты бы помолчал, теоретик хуев! Тебя дрючат чаще всех из нашего класса. Во всей роте чаще тебя по шапке, может быть, только Балабюк получает! А ещё с мнением лезешь! - Я всего лишь хотел обратить ваше внимание на великий фактор Дэ-эЛ-Бэ Вэ-Мэ-эФ, - лучезарно улыбаясь, пророчил курсант Крищенко, - Его всегда надо учитывать и делать на него поправку. Но есть и множество неучтённых и неучитываемых факторов. Мы все как зерна в кофемолке. - Короче, что ты хочешь сказать? Что нас в среднем будут дрючить не меньше, чем тебя? Курсант Крищенко взялся скромно прокашливаться, что было немедленно воспринято как нечто в высшей мере утвердительное. - Более того, - сказал он, прочистив горло, - Надо бы ещё разобраться, кто из нас действительно по-настоящему умеет служить, и что это такое – настоящая служба. Если процесс службы описать с помощью графика, то получится апериодический зигзаг с неопределенным коэффициентом дискретности. Конечно, я бы мог показаться нескромным, но. - Да пошёл ты! Быть вздрюченным – это твоё призвание! - А вот мы посмотрим! На том и порешили: пронаблюдать в течение следующей недели за тем, кому из троих будут чаще выпадать неприятности. От кого и за что - не имеет значения. Не знали квумпари, что неделька-то предстояла та ещё! Давно таких не было.

В понедельник после обеда, на СамПо, курсант Шубин уснул. Как это обычно в Морполите случалось, сон сразил квумпаря как пуля в сердце – мгновенно и для него самого незаметно. Шубин спал сидя за своим столом над раскрытым журналом «Советский воин». Локоть правой руки стоял на столе, и отяжелевшая мечтательная голова щекой опиралась на ладонь. Пока курсант находился в таком мирном состоянии, из его носа постепенно вытянулась длинная изящная сопля. Подчиняясь ритму дыхания спящего, она то опускалась вниз, почти касаясь «Советского воина», то опять втягивалась туда, откуда взялась. Так сопля совершала свои ровные колебательные движения и никому не мешала. Но сидящий спереди курсант Мутовкин зачем-то повернулся и увидел всё это. Он хотел было заорать на весь класс от восторга, но могучим усилием сдержался и толкнул локтем своего соседа по столу курсанта Молчанова. Тот тоже обернулся, посмотрел и сказал комоду Панасенко, сдерживая смех: - Толяня, вот бы сейчас Шубина сфотографировать и послать фотку куда-нибудь в «Нью-Йорк Таймс» с подписью: «Хотят ли русские войны?» Сидящий за одним столом с Шубиным комод Панасенко оторвался от тщательного конспектирования марксовых первоисточников, и увидев спящего, завопил не своим голосом: - Шубин, твою мать! Проснись сейчас же! Ты мне всё отделение позоришь! Все, кто видел эту картину, заорали, заулюлюкали и покатились от ржачки. Проснувшись в этом шуме, совершенно обалдевший курсант Шубин сразу же подвергся насмешливым шпилькам со всех сторон. Потом, придя в себя, он отбил все атаки и покрыл всех, какими следует словами. Слегка раздосадованный, он решил избежать дальнейших упрёков праведного комода Толяни и временно отступить. Квумпарь поднялся и вышел из класса. Чипок оказался закрыт, так что, идти было, в общем-то, некуда, кроме как в расположение роты. Оказавшись там, Шубин видимо всё ещё находился в состоянии повышенной боевой готовности, в которое его вогнали насмешки глупых однокашников. Иначе трудно объяснить почему он, уже начавший с понедельника свою новую, совершенно уставную жизнь, придя в роту, вчистил старшине 2 статьи Горбунову кулаком по челюсти. Возможно, так получилось нечаянно. Дежурный по роте Горбунов встретил появление курсанта Шубина неприветливо, голосом из носоглотки: «Товарищ курсант, покиньте ротное помещение! Во время СамПо находиться в ротном помещении запрещено». И Шубин ему вчистил. Не по злому умыслу, и не нокаута ради. Просто хотел элегантно отмахнуться. Однако, исполнение подвело - получилось с плеча. Дежурный по роте доложил о рукоприкладстве капитану 3 ранга Самсонову. Тут-то и началось! Иван Николаевич со всей яростью бывалого борца с неуставными взаимоотношениями вздрючил Шубина. Сформулировал ему чёртову дюжину страшнейших перспектив, включая обещание завести на него уголовное дело. Заставил написать десяток объяснительных записок. Пообещал до выпуска не пускать в увольнение, исключить из Партии. И вообще, посоветовал готовиться к отчислению из училища. Потом Самсонов вызвал ксебе старшину 22 класса Асанавичюса и комода Панасенко, весь партийный актив роты и вздрючил их всех с жуткой верой в торжество своих принципов. А те, каждый по очереди, уже без фанатизма, но вполне чувствительно взялись за разделку Шубина. Тот, конечно, в гробу всех видел, но перед угрозой быть отчисленным из Морполита слегка поник. Видя, что он ходит мрачнее туч, Гапоненко и Крищенко без злорадства, но с азартом набросили одно очко на свой счёт. Один-один-ноль не в пользу Шубина.

На заре следующего дня нежданно-негаданно случилось ещё одно ЧП. Утро выдалось на редкость сырым и мерзким. Но дежурный по училищу оказался чужд идеалам гуманизма и объявил форму одежды на зарядку: брюки, голый торс. Батальон с проклятиями и воплями - «Да что они там, вообще охренели что ли?» - убежал, гонимый старшинами, на набережную Днепра. Этому спартанскому издевательству не подлежала горстка счастливчиков, группа официально больных. Бытовало в Морполите такое устойчивое сообщество – патентованные клиенты санчасти. Их много чего не касалось из обыденных порядков училища, и они много чего избегали с пользой для себя. Так вот. Группе официальных больных в это время полагалось совершать организованную прогулку по периметру плаца. Но контроль за ними по чьей-то халатности ослаб, а утренний холод и сырость пробирали тела хворых квумпарей не менее остро, чем сослуживцев, унесённых физзарядкой. Поэтому, получив возможность улизнуть от прогулки, они с удовольствием ею воспользовались. Стармос Гапоненко пребывал в группе больных, и вместе с другими поднялся в помещение роты погреться. Но не успели курсанты расслабиться, как пришёл дежурный по батальону старший лейтенант Ларин и гневно сказал, чтобы все немедленно вернулись на плац для продолжения прогулки, иначе все фамилии будут переписаны и последствия будут плачевными. Подопечные санчасти оказались людьми квёлыми, смиренными и, не говоря ни слова, стали медленно выползать из роты вон. И только Гапоненко со свойственной ему цепкостью чекиста советско-китайской границы вступил в дебаты с офицером, пытаясь воззвать к его здравомыслию. - Товарищ старший лейтенант, - сказал квумпарь, - Давайте с вами честно признаемся, что это долбоебизм – выгонять больных людей на плац в такую холодину. О каком оздоровительном эффекте утренней прогулки может идти речь? Кроме скоротечной чахотки. - Товарищ старший курсант, Вы демагог! – сорвался на визг старлей Ларин и, притопнув ногой, разразился громами-молниями на дисциплинарный мотив. - Конечно я демагог! – охотно огласился Гапоненко, - Это же теперь профессия моя. Тут откуда ни возьмись, прибежал дежурный, старшина 2 статьи Горбунов, видимо привлеченный шумом дискуссии. Он немедленно заявил о своей солидарности с Лариным и хотел было увести Гапоненко с собой.Тот уже вроде и пошёл по ЦП к своему кубрику, но доведённый трелями старшего лейтенанта до предела терпения, повернулся напоследок и сказал: «Иди ты нахуй!». Сказав так, он продолжил свой путь и скрылся в кубрике 22 класса. Не прошло и пяти секунд, как туда же ворвался разъяренный Ларин и закричал: - Что!? Ты!? Ты меня нахуй послал!? - Не посылал я Вас, - примирительно ответил квумпарь, - Вам послышалось. И вообще, прошу прощения за свое поведение. Давайте не будем выносить все это на верх, разберемся по-людски. - Нет! – затопал ногамистарший лейтенант, - Я это так не оставлю! Я это до самого начальника училища доведу! Пишите объяснительную! Рапорт о скандале моментально достиг командира роты Самсонова. Началось лихорадочное разбирательство. Дежурный по роте Горбунов подтвердил, что действительно Гапоненко дерзко послал старшего лейтенанта Ларина нехорошим назаборным словом. Тогда Иван Николаевич самым жестоким образом вздрючил провинившегося, вложив в свой крик несметное количество партийного и боевого духа. Он пообещал уголовное дело, гауптвахту, исключение из рядов КПСС и ещё много другой всякой беспощадности. Потом Самсонов вызвал к себе старшину класса Асанавичюса, комода Данильчука, партийный актив роты, и вздрючил их всех с небывалым вдохновением. В свою очередь, их обязанности, заключались в том, чтобы зло, методично, на высоком идейном уровне вздрючить по кругу всё того же Гапоненко. Но это к вечеру ближе. А за завтраком Самсонов подошёл на камбузе к Гапоненко, поднял его из-за стола и, отведя в сторону, сказал: - Тебя отчислят из училища, готовься. Ты уже подумал, чем семью кормить будешь? Гапоненко держался невозмутимо, как индеец, но в душе его плакали крокодилы. Вернувшись к завтраку, он сказал сослуживцам: - Я пойду до конца, ни перед кем извиняться не стану! И на Парткомиссии я им все выскажу! Они меня запомнят! Однокашники сочувственно и скорбно кушали картофельное пюре и негодовали: - Горбунов, гад, не мог сказать Сэму, что никаких посыланий Ларина не слышал! Иуда, собака! Это ж надо – застучать своего же! Мало ему вчера Шубин врезал! Надо было вовсе нокаутировать! Вообще, героизм стармоса Гапоненко потряс многих идейно и морально устойчивых бойцов самсоновской роты. В тот же день на СамПо комод Данильчук рассказывал, как его коллега-комод из 21 класса Пилецкий чуть на стену не лез, когда узнал о происшествии. Весь ужасался и вибрировал. Всем вокруг он говорил: «Ты представляешь?! Гапоненко Ларина нахуй послал. » В его глазах так и читалось: «Какой непоправимый ужас!» И в тот же день квумпари узнали, что старший лейтенант с приступом эпилепсии отправлен в госпиталь. Одноклассники загордились своим Ваней Гапоненко, но ему самому этой славы не хотелось. Он готовился к худшему. Курсант Крищенко был порядочный коммунист. Он не ликовал, он сожалел. Однако общий счёт дисциплинарных шишек был опять-таки в его пользу.

Утро следующего дня ознаменовалось пренеприятным известием. Оказывается, в Морполит прибыла комиссия из Москвы проверять состояние физической подготовки личного состава училища. Многие квумпари бросились как ошпаренные в санчасть, дабы вымолить себе какой-нибудь недуг и освобождение от занятий спортом. Но времени для этого уже было слишком мало. Перед традиционным разводом на занятия на плацу Первой территории состоялась торжественная церемония встречи высоких московских гостей. Два армейских «зеленых» майора из Министерства Обороны взобрались на трибуну под ветви раскидистых каштанов и важно замерли будто истуканы, посматривая на курсантские строи сквозь тёмные пиначетовские очки. Как и заведено в Морполите в подобных случаях, московских проверяющих чествовали парадом. Сначала шёл офицерский корпус, потом мичманский, именуемый квумпарями «золотым запасом КВВМПУ», а потом курсанты. Мичманам и курсантам не привыкать подчиняться, держать равнение, чинопочитать. А вот офицерский корпус на этот раз выглядел до слёз жалко. Кое-как построившись по росту, преподаватели Морполита, бывшие морские волки, вчерашние командиры кораблей и подводных лодок, чьими именами в Америке, быть может, детей пугали, не говоря уже о взрослой общественности, эти золотопогонные капитаны третьих, вторых и первых рангов позорно маршировали перед двумя молодыми лощеными майорами. Глядя на всё это, курсанты с горечью плевались и слали проклятия на голову начальника училища контр-адмирала Коровина. Тот стоял на трибуне рядом с московскими проверяющими и на его красноватом лице блуждала противная улыбочка. Похоже, унижение морского офицерства доставляло ему тайное удовольствие. Как бы то ни было, и это позорище было пережито и благополучно проглочено. Но визит комиссии Министерства Обороны означал и другое, физически ощутимое страдание. После обеда началась проверка состояния физподготовки. Офицеров пригласили в спортзал и заставили подтягиваться на перекладине. Благо никто из курсантского состава не видел этого безобразия. Почти все офицеры получили двойки. Пятибальные мускулы продемонстрировали только двое – спартанское воплощение Самсонов и преподаватель физподготовки капитан 3 ранга Сорокин, лёгкий и жилистый, как вечный юноша. Квумпарей же с их набитыми обедом животами погнали на объект, известный под названием «Полоса Препятствий ВМФ». Эдакое большое, протяженное, в меру нелепое сооружение, по мнению его изобретателей напоминающее кусок корабля с его мачтами, тесными люками и трапами. Для того, чтобы преодолеть эту сюрриалистическую конструкцию из столбов, досок, арматуры и канатов, и получить зачёт, необходимо было в совершенно точной последовательности бросить военно-морской конец, пробежать, вскарабкаться, не свалиться, спуститься, слегка содрав ладони, пролезть, пробежаться, опять пролезть, ударом головы открыть кошачий фанерный люк, слететь вниз по трапу, схватить в руки тяжесть в 25 килограммов, обежать вокруг, потом бросить всё и налегке, аки чайка морская, устремится к финишу. И всё это надо было проделать очень быстро, желательно, сломя голову. При этом Полоса Препятствий ВМФ – штука слегка опасная для жизни, не говоря уже о здоровье. И вот оно началось. С боевой тоской дожидаясь своей очереди, квумпари смаковали некие достоверные истории о том, что в былые годы один курсант сорвался, упал вниз и отшиб себе всё, что можно отшибить, а другой курсант промахнулся ногой по доске и со всего маху ударился о неё своими орехами, а еще какой-то заезжий лейтенант-отпускник спьяну решил тряхнуть стариной и в результате покалечился так, что его немедленно комиссовали в запас. Некоторые слушатели из числа квумпарей тут же заявили, что хотели бы покалечиться точно так же.

Часам к пяти вечера по Ильинской из городка №1 в городок №2 КВВМПУ упорядочными толпами брели жертвы Полосы Препятствий ВМФ. Они отчаянно хромали, цеплялись друг за друга в поисках опоры, ругали весь белый свет со всеми его препятствиями. У Шубина болели стертые о канат ладони, а Крищенко получил растяжение в ладыжке. Мрачный Гапоненко встретил их в жилом городке с ухмылкой. Он избежал этой незавидной участи, потому что несколько месяцев тому назад перенес операцию кисты и до сих пор был освобожден от физподготовки. Свое чудесное избавление от Полосы , а также травмы товарищей он записал как победу на свой счет.

В обед на камбузе случился небольшой скандальчик. Курсант Ражин, дежуривщий вестовым, накрыл столы 21 класса исключительно плохо вымытой посудой. Он сделал это в отместку за то, что его предшественник курсант Парфенов из 21 класса сделал то же самое, только почти для всей роты и при этом послал подальше всех квумпарей, который попытались высказать недовольство. Парфенову тогда всё сошло с рук, потому что он был на дружеской ноге со старшиной роты и вообще был очень полезным человеком – баталером. Курсант Ражин свершил акт отмщения, но обиженные подняли отчаянные вопли. Этот общественный бульк дошёл до сведения старшины роты Руссияна. Тот и сам числился в списках 21 класса, поэтому тут же заставил вестового поменять немытую посуду и объявил ему наряд вне очереди. Однокашник Ражина курсант Мутовкин в этот день служил дневальным по роте. Услышав о случившейся несправедливости, он в сердцах пнул охраняемую им «тумбочку», обнажил штык-нож и пиратски хрипло закричал: «Как двадцать первый класс, так все можно! Потому что Руссияшка защищает!». Это моментально стало известно старшине роты, а затем и Самсонову. Мутовкина тут же сняли с вахты, наказали индивидуально, а чтобы впредь неповадно было остальным, объявили 22 классу оргпериод до субботы включительно. Что означало: всем сидеть без увольнений. После обеда было партсобрание роты. Квумпари с тяжестью флотского борща на желудке расставили на ЦП баночки и расселись на них, как голуби на карнизах, готовясь дремать. Повестка собрания была интересная. Предстояло решить партийную судьбу Шубина и Гапоненко, а также обсудить состояние воинской дисциплины в роте. Поприсутствовать и оказать свое организующее влияние пришёл сам комбат Москалюк. Сразу же, в начале собрания он взял слово и выступил: - Я вынужден признать, что в последнее время во вверенном мне батальоне все явственней проявляются нотки таких болезней, как геморрой и чванливость! – тут он сделал многозначительную драматическую паузу, - Вместо того, чтобы ходить по подразделениям, офицеры, дежурный по батальону, сидят и скулят, что звания повыходили, что где-то, когда-то. Всё начинается с чего-то! Кто служил на кораблях, тот знает. Почему Чернобыльская АЭС взорвалась? Да потому что у них, как и у нас, вечно подготовиться некогда к подведению итогов! - психологическая пауза и глоток воды из стакана, - Ряд курсантов считают, что можно ещё и выпендриваться. Я знаю, где и как крутить гайку, ещё и как знаю! Я вызвал к себе Шубина и сказал всего два слова: «Мы тебя забьем под асфальт - не выберешься!» Другой мальчишка из тридцать второй роты терроризирует весь батальон, и к тому же имел ввиду всё это, где мы с вами. Понимая всю архисерьезность, как говорил нам Ильич, ситуации, я решительно против всяческих полумер по отношению к Шубину и Гапоненко. Именно поэтому я требую самого сурового наказания для этих коммунистов. - Расстрел? – спросил кто-то из масс. Кажется, это был известный остряк и демагог старшина 1 статьи Дыма. - Я рад, что с парторганизацией роты мы говорим на одном языке, - ответил Москалюк, - Но если открыть и почитать устав Коммунистической партии, то там кроме расстрела указано и более суровое наказание для члена КПСС – исключение его из рядов. Именно поэтому я предлагаю утвердить мерой наказания для этих ребят строгий выговор с занесением в учётную карточку. И последнее. У нас ещё предстоит серьёзный принципиальный разговор с вашим командиром, с вашими партийными лидерами. И я уверяю, что у меня в батальоне даже петухи яйца нести будут! Требую и прошу это помнить и руководствоваться. Рота облегченно вздохнула. Последовали несколько выступлений, вяло бичующие оступившихся коммунистов, а потом состоялось почти единодушное голосование за предложение комбата. Старшина 1 статьи Дыма поднял руку в качестве воздержавшегося. Жизнь пошла своим ходом. Четверг был в КВВМПУ банным днем. И после ужина, когда рота пришла на помывку в морполитовскую баню, Самсонов со всей своей праведной мощью вздрючил курсанта Крищенко за то, что тот пришёл мыться без сменных трусов. Мойдодыровское мероприятие для Ивана Николаевича было святым. Ему было наплевать, что курсанты регулярно мылись в увольнениях, он всегда тщательно проверял все ли пришли в баню, взяли ли с собой сменное белье и мыльно-мочалочные принадлежности. И поэтому, обнаружив нарушителя Крищенко, он истово разгневался, наорал на него и объявил ему 2 балла по Уставу. Это означало и цепь Н/У неопределённой длинны и ещё много чего печального. - Товарищ командир! – расправил плечи квумпарь, - Что Вы на меня кричите как на матроса-первогодка! Я через год уже в выпускниках ходить буду! Пора уже строить отношения на другой основе! - Я не знаю такого слова «выпускник»! – заорал Иван Николаевич с пеной у рта, - Даже если ты будешь капитаном третьего ранга, я тебя всё равно выебу! Старшина 1 статьи Ульянов, удачно улизнувший от массовой помывки, спрятался в главном учебном корпусе и тайком из окна третьего этажа наблюдал эту сцену. - Ну, дурак! – шептал он с благоговейным ужасом, - Ну, долбоеб!

На эту пятницу выпало грандиозное спортивное мероприятие, которое случается в Морполите раз в год – чемпионат КВВМПУ по боксу. От каждого взвода необходимо было выставить трёх боксеров. В первом взводе не нашлось никого, кто бы знал в этом толк. Поэтому от 21 класса боксером назначили курсанта Минцева, который когда-то занимался каратэ, а от 22 класса назначили двоих – стармоса Караваева, у которого высоко задирались ноги, и курсанта Шубина, на деле уже доказавшего свой бойцовский характер. Как всегда чемпионат прошёл живо и весело. Были рассеченные брови, разбитые носы, были нокдауны и фингалы. В основном бились не очень грамотно, но зато с азартом. В рядах квумпарей-болельщиков бушевали дикие эмоции. Вопли, топот ног, скандирование спортивно-политических лозунгов в защиту своих любимцев почти непрерывно сотрясали хлипкие переборки учебного корпуса №3 – замечательного циркульного здания, обращённого лицом к памятнику Сковороде. Бои проходили на простецком ринге, наспех сооруженном в баскетбольном зале. На высоком смотровом балкончике присутствовал сам начальник училища. Ему не понравилось, что было так много шума и так много крови при столь дилетантском боксе, и он запретил в дальнейшем проведение подобных соревнований. В истории КВВМПУ это был последний праздник дозволенного мордобития. Все три ставленника первого взвода самсоновской роты проиграли, отделавшись разбитыми носами. Но Шубину благодарные однокашники посоветовали не расстраиваться. Через год в выпускном альбоме, на шаржевой его странице, они нарисовали Сашу Шубина в огромных боксерских перчатках, с лаврами победителя и чемпионской лентой через плечо, где было написано «За Горбунова».

Этот всегда светлый и счастливый день, уже омраченный для 22 класса оргпериодом, неожиданно принёс неприятности для всего училища. После обеда Дядя Юра собрал свой батальон в клубе для подведения итогов за неделю. Начал он с проблемы взаимоотношений с гарнизонной патрульной службой. Его возмущало то, что курсанты КВВМПУ третьего курса такая легкая добыча для сапогатых патрулей на улицах города. Один курсант попросил слова и, поднявшись с места, заявил: - Товарищ командир, Вы назвали мою фамилию и говорили, что мне от патруля было сделано замечание. Но я к нему не походил вообще! - Не знаю, как это было, - с трагической миной ответил Дядя Юра, - И может ты не помнишь, но ваш путь двадцать пятого числа пересекся с патрулем. Я согласен с тем, что гарнизонная патрульная служба потеряла всякую меру. За последние годы у нас были сотни перегибов, загибов и недогибов. Все, начиная с генсека Никиты Сергеевича хаяли Вооруженные Силы. Но вы меня хоть убейте, мне не понятна ситуация, когда милиционер с неизвестным образованием шесть-семь классов берёт и ведёт коммуниста Михайлова, а остальные как мыши. Лопоухий белобрысый курсант Михайлов потрясенно оглянулся по сторонам, всем своим видом говоря: «Да не было этого, братцы!». Но в это время уже попросил слова курсант Мутьянов из 31 роты. Комбат Дядя Юра снисходительно позволил ему высказаться. Квумпарь вышел на трибуну и сказал: - Меня не представили. Я курсант Мутьянов, член Партии. Я хочу, товарищ командир, высказаться о необходимости нового подхода к коллективным наказаниям. По-моему пора уже отказаться от такой практики, которая существует сегодня, когда, например, вся наша рота наказывается оргпериодом за пьянку кого-то одного. Ведь надо учитывать, что завтра мы уже выпускной курс, что сознание наше уже не то, как раньше. Нужно искать другие пути. Капитан 2 ранга Москалюк перебил его на полуслове: - Ответ будет следующим. Был когда-то такой командир роты у Самсонова. Так он на все вопросы говорил: «Садитесь!». Так вот садитесь, коммунист Мутьянов, и не путайте божий дар с яичницей, а партсобрание с подведением итогов! - здесь была мощная по своему содержательному заряду пауза, - Все, от генерального секретаря ЦК одной из республик и до последнего чернорабочего, все приучили нас хамелеонничать. Далее комбат минут десять виртуозно развивал тему хамелеонства, а потом перешёл к известию от высоких военных кругов. Он сообщил, что ввиду участившихся в городе нападений на военнослужащих Командующий гарнизоном отменил увольнения личному составу срочной службы и курсантам военных училищ на эту субботу и воскресенье. По залу пронесся трехсотголосый стон отчаяния. Великие планы, построенные на выходные, разлетелись как дым. Квумпари скисли. «Твою же ж мать же ж!! – думали они, - Да сколько же всё это будет ещё продолжаться?!»

Несколько недель спустя, уже сдав суровый зачет по Уставу грозному Ивану Николаевичу лично, курсант Крищенко вышел наконец-то в увольнение. Ничто кроме короткой стрижки и горячечного блеска в глазах не выдавало в нем курсанта КВВМПУ. Где-то в подольское своей нычке переоделся он в светлую рубашку и недурной костюмчик цвета кофе-с-молоком, обул легчайшие гэдээровские штиблеты и был беззаботен как Пьер Ришар. За короткие часы увольнения он сделал немало интересных дел и потратил почти все свои курсантские сбережения на двух заносчивых киевских десятиклассниц. Те съели много хорошего мороженого, после чего куда-то сбежали. В общем, сумерки застали квумпаря в лесистых дебрях Владимирской горки. Он хотел пойти как все люди по мощеной тропинке, уходящей зигзагами вниз, к набережной Днепра, и попасть таким образом на Подол. Но вовремя заметил на своем пути какой-то сапогатый патруль. Дима вспомнил потешную историю о том, как за переодетым в гражданскую одежду Дусиком по всему Крещатику гонялись патрульные солдаты, и не решился пройти мимо гарнизонных стражей порядка. Увидят стриженный затылок- повяжут, как пить дать. Озверели совсем, сволочи. И квумпарь шагнул в сторону от мощеной туристической дорожки. Цепляясь за кусты, он начал спускаться по Владимирской горке напрямую. А накануне прошел хороший ливень, поэтому очень скоро Дима поскользнулся на грязи, упал и неудержимо поехал вниз, переворачиваясь как бревно. Все попытки зацепиться за кусты и деревья ни к чему не привели. Так что квумпарь поневоле кубарем преодолел этот тернистый отрезок своей жизни. На набережную великой славянской реки он вышел пугающе живописен. Разогнав своим видом гуляющих по набережной горожан, он с отчаянной матерщиной на устах подошёл к самому гранитному краю, и присев на корточки, стал черпать ладонями воду из Днепра, дабы попытаться смыть с себя хоть сколько-нибудь жирной грязи. Но совершенно необъяснимо он поскользнулся на мокрой, заплесневелой плите и полновесно бултыхнулся в воду. К училищу Дима ехал на трамвае. Он был уже не так грязен, но мокр был как утопленник. Пассажиры с любопытством и опаской поглядывали на него и думали: «Наверное, наркоман какой-то!» А квумпарь, усеивая палубу трамвая отекающими струйками воды, вспомнил, как однажды поспорил с Гапонеко и Шубиным о том, кто будет чаще вздрючен, и зависит ли этот показатель от умения служить. Он посчитал, прикинул и возрадовался, ибо его предвидение сбылось: на службе всем достается по-братски, ровным слоем. Кто впоследствии оденет шинель из адмиральского драпа, а кто лысым каплеем на пенсию уйдет – заранее вычислить невозможно. Так что. Отдайтесь Фатуму и умрите с улыбкой!

Те, кто были несильны в философии, проснулись в понедельник с мыслью, мгновенно отравившей им радость существования. Эта мысль была о предстоящем семинаре полковника Лесовика. Отзавтракав без удовольствия, квумпари перевалили через краткий миг, отделявший их от начала занятий, и собрались в своём классе. Никто из них не знал философию досконально, но каждый ждал появления Лесовика по-своему. Те немногие, кто кроме способности к здоровой демагогии ещё и почитывал периодическую прессу, предвидели. Те немногие, кто знают только одно – что они ничего не знают, надеялись. Все остальные лихорадочно читали свои конспекты, пытаясь в последний миг постичь всю непостижимую громаду темы. А тема семинара была убийственной: «Основные законы хода и исхода войны и сознательная деятельность военных кадров». Полковник Лесовик где-то задержался, и в класс вошёл через три минуты после начала занятий. Заметно скисли те, кто уже начал надеяться, что он забыл дорогу, сбился с пути, или внезапно и тяжело слег от насморка, что бывают, наконец, чудеса на свете. Но Лесовик вошел в дверь, неотвратимый, как восход Солнца. Его лицо было спокойно и содержательно. Вместо оружия в его руке покоились несколько папок и общих тетрадей. Черная военно-морская форма при красноватых полковничьих погонах сверх меры подчеркивала грозный характер наступившего часа. - Смирно! – скомандовал Асанавичюс своему воинству, потом четко повернувшись к Лесовику, доложил по форме, - Товарищ полковник, двадцать второй класс на семинар по марксистско-ленинской философии прибыл. Старшина класса старшина первой статьи Асанавичюс. - Здравствуйте товарищи! – как всегда громко и вдохновенно поздоровался полковник. Квумпари слаженно гаркнули ответное приветствие. - Вольно, садитесь, - сказал Лесовик, бросив на преподавательский стол свои папки. Он проницающее посмотрел на классную доску и стенд для литературы. Доска была чиста и коричнева, словно шоколад. Литература на стенде возлежала богатая: несколько мощных томов Ленина, том 20-й сочинений Маркса и Энгельса, брошюра «Программа КПСС» и еще десяток других брошюр. Лесовик остался доволен и сказал: - Итак, товарищи курсанты, на сегодняшнем семинаре мы рассмотрим очень интересную, очень важную и очень непростую тему. Она касается сущности, особенности и законов войны и вооруженной борьбы, и того значения, которые играют в этой схеме действия военных кадров. В домарксовской военной мысли господствовали, да и присутствуют за рубежом до сих пор, две противоположные точки зрения на законы войны. С одной стороны, это абсолютизация случайности, отрицание законов войны. С другой стороны, признание таковых законов, но не как объективных, а как результат деятельности и ума полководцев. Сегодня мы с вами обсудим марксистско-ленинский взгляд на проблему. И это должно дать вам глубинную основу понимания того, какая роль отведена политработнику в современных вооруженных силах. Итак, приступим. Кто у нас сегодня докладчик? Докладчиком был первый воин класса старшина 2 статьи Любаков. Он вышел к доске и решительно отвязал псов риторики: - Научное решение проблемы сущности и законов войны дали нам классики марксизма-ленинизма. Они доказали, что вопреки всем своим противоречиям и сложностям, война подчинена определенным закономерностям. Говоря о законах науки вообще, Ленин в своих «Философских тетрадях» отмечал, что закон есть отношение сущностей. Пока докладчик занимался тем, что выворачивал доклад всеми своими достоинствами наружу, было ещё время пожить. Слушая низвергающуюся речь докладчика, слабаки в философии чувствовали как неумолимо, с жадностью мясорубки работают песочные часы Времени. Захлебываясь глазами, они старались прочесть в конспектах и учебниках как можно больше. А пламенный Любаков шпарил безостановочно, энергично, убедительно. Отличная у него память, когда нужно. Он скоро завершил свою речь, и жизнь многих повисла на нитке. Но, давая другим ещё одну отсрочку участи, на арену семинара один за другим поспешили семи пядей во лбу Ульянов и Крищенко. С антрацитовым блеском в глазах они набросились на дремучие тематические подразделы: «Сущность современной революции в военном деле» и «Законы войны», и за двадцать минут исчерпали эти неисчерпаемые вопросы. Полковник Лесовик улыбался во весь зубастый рот и елозил на стуле от удовольствия. Это был уровень! Потом пошла вереница других, тоже способных философов, более-менее успешно вскрывая один вопрос за другим. Но проклятый семинар казался необозримым, и словно тяжкий набат грохнул в небесные сферы, когда полковник почесал указательным пальцем свой мясистый толстовский нос и вдруг сказал: - Почему у нас из раза в раз проявляют активность одни и те же лица? Всем надо работать, товарищи! Я бы например с большим удовольствием послушал старшего курсанта Караваева. Я видел как он тянул руку в начале. И вопрос у нас следует интересный: «Проблемы решения основного вопроса философии применительно к войне». Пётр Караваев похолодел, и лазурного цвета глаза его остекленело сосредоточились. Из всего семинара он смутно представлял себе лишь пару вопросов, на которые и тянул руку вначале. Но Лесовик слукавил и вызвал его только теперь, когда он был пуст и беспомощен, словно барабан без барабанных палочек. И Караваев, поправляя на ходу свой покорный светло-пшеничный чубчик, пошёл отвечать. Он отчаянно цеплялся за жизнь. А жизнь означала три шара. А три шара означали все блага мира, то есть увольнение в ближайшую среду. Поэтому Петя с силой и размахом олимпийского героя бросил на чашу весов судьбы несколько песчинок завалявшихся у него познаний. Потом на ту же самую чашу он стал громоздить демагогические глыбы округлых рассуждений, способных задавить любого слабого преподавателя. Но полковник был силён. - Караваев, так что же всем этим ты хотел нам сказать? – спросил Лесовик после того как квумпарь четверть часа говорил о различных формах военной и политической деятельности неких отдельных субъектов и народных масс целиком, непрерывно взывая при этом к классикам, и особенно к тому 20-му двух наиболее бородатых из них, - Караваев, отвечай, а то я тебе двояк сейчас влеплю. - Так вот, что я хотел всем этим сказать? – сам себя спросил Петя, и на его светлейшее лицо пала тень удивления, потому что ответа на этот невинный вопрос он не знал, - Значит, по-видимому, правомерно будет сделать вывод, что методологическое и диалектическое зерно рассматриваемого вопроса заключается в двуедином противоречии свободы воли военных кадров и необходимости принимать решения со знанием дела. Тут было бы уместно коснуться темы требований к уровню кадров. Полковник Лесовик со знанием дела поставил Караваеву пару. Это произошло еще через пять минут, в течение которых тот с лихорадочной изобретательностью конструировал мост своей мысли над пропастью философии. Квумпарь огорчился, потому что никогда ещё такого не было. Он скорбно вернулся на свое место и слушал, как за спиной радостно шипел курсант Закубанский: «Петя не смог договориться с Лесовиком о трояке!» Ему отвечал веселый шёпот Любакова: «Совсем Петя хватку потерял!» Последовала очередь Закубанского, а затем и Токаря, которые один за другим еле-еле вытянули на тройку. - Хмара! – зычно сказал вдруг полковник, и названный курсант внимательно уставил на него свои сонные глаза,- Мой друг Хмара! Как давно не слышал я Вашего голоса! Квумпарь, большой и значительный, обстоятельно прокашлялся и солидно вышел к доске отвечать. Ему предстояла богатырская задача – разложить по полочкам смысл и значение ленинской статьи 1915 года «Социализм и война». Курсант Хмара не читал этой работы, но как настоящий политработник он по поводу любой нечитанной работы имел что сказать. - В этой статье Владимир Ильич Ленин коснулся проблем социализма и проблем войны, как в отдельности, так и вместе, - сказал квумпарь и выжидательно посмотрел на сократовское лицо полковника. - Ха! – вскинул брови Лесовик, - Хорошенькое дело – «коснулся»! Он дал определения, он выдвинул тезисы и нашел им обоснование, он дал анализ этих двух гигантских явлений! Ну ладно, расскажи нам как Ленин касался. Чуткий Хмара уловил шелест чьей-то подсказки и неуверенно сказал: - Социал-шовинисты извратили Маркса и Энгельса в вопросах войны и Ленин в этой статье подверг их критике. Полковник Лесовик очень внимательно посмотрел на курсанта Хмару и усмехнулся: - Кого, ты говоришь, Ленин подверг критике – Маркса с Энгельсом? - Нет, социал-шовинистов. - Так ты же выражай свои мысли точнее, Хмара. А то, гляжу, ещё минута без присмотра со стороны преподавателя и ты ступишь на скользкий путь всех оппортунистов. Эх, Хмара, Хмара! В своё время ты так здорово выступал по поводу гносеологических корней идеализма, что я почти поставил тебе четверку!Я грешным делом уже радоваться начал, думал, на поправку пойдет мой друг Хмара. Ан нет! Чуть ослабил вожжи – и всё! Был Хмара, и нет Хмары. Что же это Вы, Хмара, а? Ну, ладно, так и быть, бросаю тебе спасательный круг. Назови хорошо тебе известные гносеологические корни идеализма и тогда мы еще посмотрим что с тобой делать. Ну? Спасательный круг полковника убил курсанта Хмару, как чугунный. Никаких таких корней память квумпаря почему-то не содержала, и ему было даже удивительно, что когда-то он получил почти четверку за эту пустоту. И он промолчал, просительно глядя на светлые лики братьев по оружию. - Интересный Вы человек, Хмара! – весело сказал полковник, - Я понимаю, можно не любить предмет марксистко-ленинской философии, можно не уважать зануду Лесовика, но хоть себя-то надо уважать, а? Ладно, сформулируй основной вопрос философии, и я поставлю тебе двойку и отпущу. Курсант оживился, прокашлялся для верности и с хорошей дикцией ответил: - Основной вопрос философии: что первично? - Так что же первично? – зубасто заулыбался Лесовик. Хмара задумался, зорко глядя в глубину класса. - Учти, ты режешь меня без ножа, - предупредил Лесовик, - Я теряю веру в прогрессивную советскую молодежь! - Что первично, - сказал измученный курсант, - Материя или . Тут он опять плотно задумался. - Ясно! – крякнул полковник, горько наморщив свой высокий открытый лоб, - Как бойцу идеологического фронта, сражающемуся на нашей стороне, тебе можно простить неведение того, что противостоит материи. Но как марксист-ленинец и атеист ты ведь наверняка знаешь, что это такое – Её Величество Материя? - Материя это объективная реальность. - начал курсант Хмара с сомнением в голосе и замолк, словно споткнулся. - Боже мой! – закричал Лесовик и наложив себе на голову руки вскочил со своего места, - Я зря ем свой хлеб, я зря получаю свою зарплату! Други мои, вы что?! Я уже два года учу вас материалистической, диалектической, марксистко-ленинской философии, а вы так грубо попираете своим невежеством основы этой науки, где всё определено и названо, где не нужно мудрствовать, а нужно лишь выучить и знать! Садитесь, Хмара. Садитесь и берите ручку. Пишите себе прямо в конспекты первоисточников. Я ещё раз продиктую Вам определение. Пишите по слогам - «ма-те-ри-я»! Закубанский, пиши - «ма-те-ри-я»! И все, все пишите вместе со мной - «ма-те-ри-я». Класс зашелестел тетрадями. Полковник Лесовик, смахивающий на Льва Толстого без бороды, посмотрел в окно. В его глазах как два серых камушка лежала тоска.

Заглянув субботним увольнительным вечером домой, курсант Глаголев, конечно же, сначала поужинал. По ходу трапезы он употребил пол-литра холодного молока, половину большого белого двадцатидвухкопеечного батона, приличный кусок мясного рулета по три-пятьдесят, большую кружку заваристого чая, несколько столовых ложек нежнейшего клубничного варенья и три яблока. Мать, добрая душа, предложила ещё и борща отведать, но курсант Глаголев, поразмыслив, решил в этот раз ограничиться только лёгким ужином. На этот вечер у него были обширные планы. Однако, поднявшись из-за стола, он только и смог заставить себя дойти до дивана и свалился в каком-то полуобморочном состоянии. Сон сразу же пошёл в наступление. Квумпарь ещё нашел силы включить свою «Комету» и послушать в наушниках половину альбома «TwistedSister» 1985 года. После этого он уснул намертво. Увольнение было, как говорили, «на сквозняк» - с вечера субботы до полуночи воскресенья. Поэтому в воскресное утро курсант Глаголев спал долго и безмятежно. Поднявшись в десять часов, он увидел, что день начинается солнечный, дарящий жизни радость. Середина марта, весна! Квумпарь раскрыл все форточки, двадцать раз отжался от пола и направился в ванную. Заглянув в зеркало, он удостоверился, что тщедушные волосики, предвестники будущей непобедимой щетины, за ночь еще не отросли на подбородке. Все верно, курсант Глаголев брился через два дня на третий. Побоявшись холодной воды, он решил доставить себе маленькую радость – не стал умываться. Когда он зашел на кухню и стал заглядывать в кастрюли, прозвучал звонок в дверь. Квумпарь со вздохом оторвался от созерцания харчей и пошёл открывать. На пороге стоял закадычный друг курсант Дудко. - Привет, Валерик! – сказал курсант Глаголев, - Заходи, будем завтракать. Друг разулся, и они вместе прошли на кухню. - Сейчас чаек заварим, варенье клубничное заточим! - А нас сегодня п-пораньше отпустили в увал, - объяснил курсант Дудко, - И я сразу к тебе. Всю ночь не спал, вообще вся Квумпа всю ночь не спала. Там такое случилось, т-ты не поверишь! - Что, якоря от парадного входа свистнули? – пошутил было курсант Глаголев, но не стал развивать тему. На лице одноклассника он узрел тень суеверного томления и растерянность. Друг Валерик посидел молча, потом взял в руки нож, намазал кусок булки маслом и сказал: - Ты когда-нибудь слышал про женщину сорок т-третьего года рождения?

Пришла суббота – самый радостный, самый счастливый и многообещающий для квумпарей день. Согласно внутреннему распорядку КВВМПУ по субботам с утра вместо пробежки полагалось совершать проветривание постельных принадлежностей. Поэтому, проснувшись, все курсанты училища дружно вытряхивали на плацу свои одеяла. Пыль стояла выше деревьев. Как всегда после завтрака были обычные занятия. Курсант Ковалёв взял с собой на лекции только одну общую тетрадь и ручку, да и то, чтобы не приставали с дурацкими вопросами – почему не фиксируешь ценные мысли преподавателя. По субботам даже самые тяжелые или нудные занятия проходили быстрее, оживленней. В аудиториях витало предчувствие близкой послеобеденной свободы. Курсант Ковалёву было всё равно. Сегодня его класс заступал на дежурство, и он пойдет в караул. На кораблевождении все усердно решали задачи по маневрированию с помощью планшета, а он не делал ничего. Разложив перед собой карту побережья Чёрного моря, курсант Ковалёв отрешенно глядел на неровную береговую линию, значки маяков, точки глубин и отметины затонувших кораблей. По окончании занятий квумпари быстрыми ручейками потянулись в раздевалки за шинелями. Оттуда, едва набросив их на плечи, питомцы Морполита энергично выходили на плац, строились привычно по классам, по взводам и ротам. Роты сливались в батальоны, а те – уже в монолитное предобеденное КВВМПУ. Выйдя на плац и подпоясывая свою шинель ремнем, курсант Ковалев обнаружил, что у него сняли хлястик. Давно уже, ещё на втором курсе отыграла повальная эпидемия пропажи хлястиков, когда квумпари были вынуждены эти мелкиедетали обмундирования уносить с собой на занятия в карманах. Но курсант Ковалев не расстроился ничуть. В караул он попросит хлястик у кого-нибудь взаймы. Теперь он не моргнул бы глазом, даже если его шинели поотрывали бы рукава. Когда всё училище перешло на Вторую территорию и повзводно устремилось на камбуз, курсант Ковалёв незаметно покинул строй и направился в «Бригантину».Там в это время почти никого не было. Тишина, покой, одиночество пришлись курсанту Ковалёву по душе. Он достал из комсомольского билета пять рублей и купил себе всё, что пожелали теперь его глаза, и в чём прежде он глупо себя ограничивал. Он купил четыреста граммов пражского торта, бутылку «Пэпси-колы», стакан сметаны, горсть шоколадных конфет «Красный мак». Квумпарь хотел даже оставить продавщице рубль с мелочью сдачи, но та немедленно перешла на визг, сделала обиженное лицо, и он забрал эти деньги. Было очень вкусно, когда он ел, так вкусно, как никогда раньше. С каждым куском торта, с каждой ложкой сметаны приходило настоящее наслаждение. И главное, никто ему не мешал. В кафе были лишь пара матросов кадровой роты, и они тоже молча что-то уминали, сидя за столиком в дальнем углу. Курсант очень быстро наелся и хотел было есть через силу, но передумал. Всё, что он купил, осталось на столе недоеденным. Он ушёл, не прихватив с собой даже оставшихся конфет и ни о чём не жалея. На улице уже выходили с камбуза удовлетворенные квумпари, и курсант Ковалев влился в ряды своего класса. Вместо того, чтобы дать курсантам минут пятнадцать на перекур, командиры сразу приказали подниматься в клуб. Когда квумпари поднялись, и расселись рядами в зрительном зале, на трибуну вышел комбат Москалюк. Он повел какую-то тонизирующую речь. Курсант Ковалёв не слушал его. Лишь иногда до его сознания долетали бессвязные отрывки комбатовского монолога: «. Я верю бамаге, но мы разберемся. », «. Мы разберемся с этими бойцами. Прольется малая кровь, но всех и вся поставим на место. », «. Сегодня нам был сделан урок, что наши курсанты от телефонных будок до кафе и всё. Мы разберемся. ». Квумпари, которых речь Дяди Юры не касалась напрямую, сдержанно развлекались комбатовским остроумием. Курсанту же Ковалёву это теперь было не интересно. Класс, заступающий в Большой наряд, скоро отпустили с собрания, и курсант Ковалёв направился в помещение роты. Он пошёл в баталерку, вынес в бытовую комнатукомплект парадно-выходной формы и стал гладиться.Делал это необычайно тщательно, как бы отдавая дань тому прошлому времени, когда относился к флотской одежде не вполне уважительно. Наглаживая потрясающие стрелки на черных суконных брюках и на темно-синем новеньком гюйсе, курсант Ковалёв старался не смотреть в зеркало. Это было непросто сделать. В бытовке над каждым гладильным столом, практически вдоль всей стены, висели большие прямоугольные зеркала. Но курсант Ковалев прилагал все силы, чтобы не видеть в них себя. Он ненавидел эти зеркала, ненавидел свое лицо, свое тело и эти пальцы, ухватившиеся теперь за утюг, такие крепкие и такие бессильные, такие бесполезные. - Слушай, Сом, - позвал его кто-то из сослуживцев, - Одолжи трёшку до получки. Хочу курева закупить в караул и повидла. Курсант Ковалев нашёл всё, что у него осталось, и отдал. - Спасибо, Сом, с получки верну, ты меня знаешь. Завершив все свои приготовления, курсант Ковалёв вышел на улицу. Телефон-автомат возле КПП очень кстати оказался свободен. Квумпарь поднял трубку, услышал протяжный гудок и стал набирать сокровенный номер. В это время мимо проходили двое его одноклассников. Они стали неподалеку, ожидая очереди. Когда курсант Ковалёв услышал в трубке Ее голос, то сказал именно ту фразу, которую готовил уже несколько дней, и которая уже не могла быть непроизнесенной: «Привет. Да, это я. Не волнуйся, я больше не стану беспокоить тебя. Я всего лишь хотел сообщить тебе, что сегодня в одиннадцать часов вечера у меня будет свидание с женщиной сорок третьего года рождения». Курсант Ковалёв не стал слушать ответ и сразу же повесил трубку. Стоявшие недалече квумпари, возможно, слышали странную фразу. Но какая разница? Они всё равно ничего не поняли и скоро забудут. Быстро, отстраненно, будто в кино, пролетело построение и развод караула. Ковалёву сделали замечание за то, что он нетвердо знает обязанности часового на посту №2. Начальник караула - старшина класса – волком глянул на него и процедил сквозь зубы: «Сходишь ты у меня в увольнение!» Раньше это повергло бы курсанта в огорчение и безнадёгу. Теперь его ничто уже не касалось, он лишь посмотрел в небо. Сгущались сумерки, на крыше Адмиральского корпуса училища, на вершинах тополей лежал последний отблеск заката, красное золото на прощанье. На пост курсант Ковалев заступил в десять вечера. До назначенного времени оставался час и чтобы убить время, квумпарь пошел осматривать все то, что предписано охранять часовому на посту №2: склад артвооружений, кафедра №4 (морской практики), столовая и магазин Военторга, шкиперский склад, типография, почта, книжный магазин, окна подвалов и первого этажа учебного корпуса. Всё оказалось в порядке – и двери, и окна, и решетки, и печати на пластелиновых пломбах. В остающееся время курсант Ковалев принялся вспоминать – всё ли он сделал. Кажется всё. Сегодня попрощался с кем следует, вчера порвал и сжёг на мусоросборнике все письма, все свои тетради, блокноты. Вроде бы никто на это не обратил внимания. Вспомнил, как под ноги ему выпал из тетради листок. Он поднял его и прочёл то, что когда-то удивило его глубиной, и что он записал на память: «Причина есть следствие другой причины. Причем каждая причина является продуктом другой причины. Следствие есть причина других следствий. ». Этот загадочный лист бумаги тоже отправился в огонь. Ну, стало быть, всё. Не к чему возвращаться. Да и поздно уже. Квумпарь ещё раз глубоко вдохнул холодный воздух и посмотрел в небо. В черноте его не было видно ни единой звезды. Когда наручные часы показали ровно одиннадцать, курсант вошёл в пустующее помещение бывшего КПП автопарка. Здесь была кромешняя тьма. Призрачный ночной свет проникал через стекло единственного окна, но ничего осветить не мог кроме незначительной пяди на полу. Часовой Ковалёв, осторожно ступая, пробрался в самый дальний угол. Там он снял с плеча автомат, снял его с предохранителя и передернул затвор. Слаженное и неумолимое движение металлических деталей оружия оказалось нестерпимо громким в этой вселенской пустоте. Впрочем, оно не пугало и не трогало, оно было слишком кратким. В безмолвии, вязком как смола, звук умер. Курсант Ковалев приставил приклад автомата к стене, а к пулевому отверстию ствола прильнул левой половиной груди. Сердце обомлело. В этот миг он вдруг увидел необъятный мир своей жизни, но большой палец правой руки, повинуясь чудовищному движению разума, уже нажал курок. Мир жизни раскололся гигантским зеркалом, и черные осколки его лишь на мгновение сверкнув, с невыносимым грохотом обвалились в бездну. Стало тихо, словно так было вечно.

Курсант Дудко вгрызался в булку с маслом, сдабривая все это клубничным вареньем, и одновременно рассказывал: - В общем, у нас сегодня ночью один к-курсант застрелился. Ковалёв его фамилия. Курсант Глаголев почувствовал, как мурашки пробежали по его голове. В это невозможно было поверить. - Ё-моё! – сказал он и присвистнул, пораженный, - Да ты что!? Ни хрена себе! Довели человека, не мудрено! Этот квумповский долбоебизм всех скоро в могилу загонит! - Дело в другом, - сказал курсант Дудко, пережевывая, - Из-за бабы, говорят, застрелился. Заступил в караул, и пулю в сердце. Курсант Глаголев попытался представить себе лицо этого квумпаря, но не смог вспомнить кто это, хоть фамилия и знакома. Закадычный друг тем временем продолжал рассказ: - Вчера многие наши х-ходили на свадьбу к Пете Караваеву. Вернулись к двенадцати, пьяные конечно. Пока они укладывались, пока рассказывали про свадьбу, в общем отбились все во втором часу где-то уже. Только уснули – в училище объявили т-тревогу. Мы все повскакивали, вооружились. Никто ничего не знает, объявили, что нападение на караул было, часового убили. Мы уже совсем воевать собрались. Поставили нам задачу оцепить Подол, останавливать всех подозрительных, проверять документы, д-доставлять в милицию. Ну, мы конечно вволю побегали, людей попугали как следует. Мутор там вообще зверствовал, щёлкал затвором, укладывал всех встречных лицом на землю, не важно, что там было - лужа или асфальт. И вправду ведь, за убитого товарища зло взяло. И только в четыре утра дали нам отбой. Выяснилось, что Ковалёв сам застрелился. Говорят, что он перед тем, как з-заступить в караул, позвонил своей подруге и сказал, что у него в одиннадцать часов состоится свидание с женщиной сорок третьего года рождения. Ты, кстати, знаешь, что это за женщина? Курсант Глаголев отрицательно покачал головой. - Это пуля. Пули и п-патроны, какие у нас сегодня на вооружении. Изделие, близкое к совершенству. Видишь, сколько лет на вооружении. Говорят, автомат выстрелил очередью, семь пуль. Всю грудь р-разнесло на куски, всё залило кровью. - Чёкнуться, какой ужас! Надо ж было такую метафору найти! Это кисти! - Это ноги! – согласился курсант Дудко, - Подождём понедельника. Наверняка все уже окончательно прояснится. Какие планы на сегодня, Юрик?

В понедельник, как обычно после обеда, собрав в клубе батальон, всех подчиненных офицеров и замполита, капитан 2 ранга Москалюк держал прочувствованную речь. Обычно его выступления были полны лёгких театрализованных импровизаций и насмешливого сарказма. Теперь он говорил точно, серьёзно, словно читал вслух жуткую книгу: «Жизнь безжалостна к нам в своих откровениях. Вы все мне как сыновья. И мне как вашему отцу-командиру небезразлично, какие пути вы себе выбираете, с честью или с позором по ним идёте. К нашей великой скорби мы все стали свидетелями бесчестного поступка курсанта Ковалёва. Мне бесконечно жаль его как пацана, как сына своих отца и матери, как их несбывшуюся надежду. Но то, что сделал он, бросает пятно бесславия на наш батальон, на наше училище, на само звание военного моряка. Мы совместно с особым отделом провели расследование и выяснили, что причиной гибели молодого воина, защитника Отечества, стала неразделенная любовь к женщине. Позор! Я видел эту женщину, мы беседовали с ней. Можете мне поверить, она гроша ломаного не стоит, не то что моряка-курсанта. Он ухаживал за ней, но у нее были другие планы, и она сказала ему об этом. Тогда он перестал у нее появляться, а потом позвонил ей и сказал, что у него будет свидание с женщиной сорок третьего года рождения. Оказывается, это стрелковый боеприпас образца тысяча девятьсот сорок третьего года, который и поныне применяется для автомата Калашникова. Откуда эта дешевая театральность? Откуда это безразличие к собственной чести и чести Флота? Теперь каждая сопля на Подоле будет показывать в наше училище пальцем и говорить, что они там из-за юбки готовы на любое бесславие, на самоубийство. Но самое страшное, что этот подлец не думал о самом дорогом на Земле - о своих родителях. Сегодня они приехали в Киев, они были у меня. На них лица нет, в них нет жизни! Они постарели на двадцать лет и потеряли интерес ко всему на свете. Надо видеть эти материнские глаза, которые уже не могут плакать, потому что выплакали все слёзы до дна. Надо все это видеть, чтобы понимать всю низость поступка бывшего курсанта Ковалёва. Родители отказались забирать тело и везти на родину. И их можно понять. Что они ответят людям – почему погиб их сын? Завтра тело будет кремировано, и они повезут прах своего сына в сумке, тайком, чтобы никто не видел, чтобы не покрыть ещё большим бесчестием его и свое имя. Что теперь скажешь? Да и надо ли что-то еще говорить?» Комбат сделал долгую печальную паузу и молча глядел в зал, на хмурые лица курсантов. «Все пройдет, все перемелится. Только об одном, сынки, прошу помнить – о ваших родителях. Для них вы есть смысл жизни. И каждый ваш шаг проходит через их сердце. Как я хочу, чтобы вы меня поняли!».

Однажды в среду, после вечерней приборки курсант Глаголев вышел на плац. Он оглянулся, вздыхая. Какая это была среда! Умопомрачительные весенние ароматы Подола переливались через периметр высокого забора КВВМПУ и без всякого сопротивления побеждали здешний партийно-политический климат. Голова думала о том, чем дышали легкие – о бесконечной дали, о синем небе, о воле, в общем о том, до чего ещё никому не удавалось дотянуться, дотронуться. Солнце уже скрывалось за верхушками изумружных тополей. Золотистый свет мудрости и покоя мягко ласкал мышино-серый плац, благородил всё сущее – и бочку с надписью «ОТХОДЫ» возле камбуза, и перекладины примитивного спортгородка, и толстозадую хозяйку чипка Римму Ивановну, с большой хозяйственной сумкой спешащую через КПП, и капитана 3 ранга Фирсова, дрючащего двух понурых курсантов с мётлами в руках. Пронзённый этим великолепием в самое сердце, курсант Глаголев облокотился на ограждение продовольственного склада и, созерцая, стал ждать ужина. А на плац, быстро меняя пейзаж, словно насекомые, уже высыпали из каждой двери курсанты. Стармос Силантьев в глубокой задумчивости подошёл к Глаголеву, и тяжело облокотился на периллы рядом. Его коротко стриженный чубчик топорщился как недовольный ёж. - Эх, Дима! – со вздохом сказал курсант Глаголев, - Везёт же тебе, ты начальник спорткомнаты. На приборочке взял, гирьку ненароком поднял, или штангу отжал, или в грушу постучался. В результате – мужчина налицо! - Мальчишка! – снисходительно промычал в ответ стармос, - Да что ты знаешь! Несчастный человек тот, кто заведует спорткомнатой. Не проходит дня, чтобы Самсонов за неё не вздрючил. Мало того, что я её своими руками собрал, отремонтировал, покрасил, сварочный агрегат доставал. Я же теперь получаю за неё по самые эти самые. Все идут в увал, а я сижу в спорткомнате, и лаком переборки вскрываю! - И всё равно, Дима, ты счастливчик. И так здоровый, да ещё возможностей покачаться больше чем у других. Знаешь как мне хочется быть таким же мощным! - Вообще-то это хорошо, что у тебя есть такое желание, - сказал Силантьев, чуть заметно подобрев, - Мужчина должен быть сильным. А тебе самое время уже. Если ты сейчас начнешь серьезно работать со штангой, то лет через десять будешь как Арнольд Шварцнегер. - А кто это? - Юрка, ты что! Стыдно же не знать! – с глубоким укором пророкотал стармос Силантьев, - Мужики в спортзалах молятся на это имя! Запомни его. Шварцнегер – непревзойденный чемпион атлетической гимнастики. Он завоевал титул «Мистер Бицепс», потому что у него бицепс в обхвате пятьдесят шесть сантиметров! Стармос красноречивым жестом показал как это выглядит, и получилось, что бицепс у Шварцнегера вздымается значительно выше головы. - Димыч, как я хочу быть таким же! – с жаром революционного гимназиста сказал курсант Глаголев, - Димыч, а нельзя как-нибудь договориться, как-нибудь устроить, чтобы я смог серьёзно качаться? Мы бы вместе качались, а я даже помогал бы тебе с ремонтом. Вот если бы ты попробовал с Сэмом договориться. Силантьев сделал вид, что одобрительно сосредоточился. Его карие глаза упрямо замерли на каком-то нездешнем умозрительном пейзаже. В эту минуту он был похож на сокрушителя древних царств. - Это хорошая мысль, - ответил он, - Надо будет подумать над этим. Есть конечно некоторые препятствия. - Хватит ли нам обоим железа, вот что меня беспокоит! - озабоченно сморщил лоб курсант Глаголев. - Железа нам хватит, - успокоил стармос Силантьев, - Железо не главное. Главное решить вопрос с питанием. - Да? - Да! Кушать надо очень качественно и очень серьёзно, Юрка. От того, что мы едим на камбузе у нас чемпионские мышцы вырасти не могут. А могут вырасти только чемпионские жопы и кранцы. Всё ведь на комбижире готовится. И в котлетах хлеба полно. А нам нужно будет кушать много яиц, постную говядину, бисквитов побольше, сыры, сметану, творог также очень полезен, много рыбы, а ещё курятину. Курсант Глаголев чуть не захлебнулся собственной слюной. Перспективы занятий культуризмом в его воображении окрасились в самые радужные тона. - Димыч, это я беру на себя! – самоуверенно пообещал он, - Кушать мы будем как положено, в полном соответствии с твоими рецептами. Я придумаю, как все это устроить. - Это хорошо, - сказал стармос Силантьев глубоким грудным полубасом, - Есть, есть и ещё раз есть – таков путь успеха. Белки, витамины, микроэлементов всяких побольше. Ну ладно, пошли строиться на ужин. Курсант Глаголев занял свое место в строю и призадумался о витаминах и микроэлементах. В памяти возник чёткий многокрасочный эпизод времён первого курса. На плацу перед курсантским строем широко прохаживается Олег Петрович Рожко с лицом, лоснящимся от внутренней мощи и солнечных лучей, и с выражением говорит: «Товарищи будущие политработники! С почты, с камбуза и из санчасти продолжают поступать жалобы на необузданное, бля, отношение наших курсантов к пищевым продуктам. Почта сообщает нам, что в училище ежемесячно приходят тонны посылок с едой, которые с безудержным, бля, энтузиазмом пожираются курсантами, словно их здесь совершенно не кормят. И камбузная служба постоянно выгребает из под столов остатки позеленевшей колбасы, забродившего варенья, дурно пахнущие вздувшиеся консервы, небезопасные для жизни. Как результат, наша санчасть переполнена молодыми политработниками, страдающими различными формами желудочных, бля, расстройств. А потом мы себя спрашиваем, почему наш боец не может, бля, два раза подтянуться на перекладине? Так вот впредь, чтобы круглые щёки не мешали это делать, и чтобы понос не вырывал из наших рядов лучших, командование батальона решило. ». На этом бархатное воспоминание было прервано грубым вторжением реальности. Повинуясь командам, батальон повзводно потек на камбуз, и курсант Глаголев увидел зрелище знакомое и понятное во всех нюансах. Три сотни квумпарей, сверкая оголодавшими глазами, схватились за ложки, расхватали куски хлеба с тарелок и, гремя металлической посудой, принялись за священное дело прокорма своих организмов. Звон и клацанье в столовой стояли такие, словно это булатные мечи схлестнулись при битве на Чудском озере. И каждый квумпарь оживленно что-нибудь говорил – о зверском аппетите, о плохо вымытой посуде, о куске масла, о добавке. Сразу было ясно – сегодня кормили чем-то вкусным. Немного особняком, за отдельными столами, чинно кушали мордастые диетчики. Они перемалывали свои рафинированные порции, молча шевеля лицевыми мускулами, и взирали на шумное большинство с какой-то медицинской отрешенностью. А по залу между рядами столов шустро двигались безотказные вестовые, разнося добавочные охапки хлебных ломтей, успевая выслушивать десятки придирок и огрызаться в ответ. Ротные офицеры с отсутствующим видом прохаживались каждый у своего ряда, изредка делая ценные указания старшинам. Горячие поварихи иногда выглядывали из раздаточного окна и бросали пронзительные крики вестовым, да презрительные взгляды на питающиеся курсантские массы. И все это великое слаженное действо разворачивалось так же, как и тысячи раз до этого. С таким постоянством могло происходить разве что только суточное вращение Земли. Проходя к своему столу, курсант Глаголев услышал, как в отдаленном углу зала завязалась ожесточенная ссора из-за зелёной кружки – из нее никто не хотел пить, все хотели только из белых. В Морполите свято верили в то, что зелёное – это оскорбление для моряка, потому что солдатское. «Все правильно, - подумал курсант Глаголев, - Говорят, даже лошадь не пьёт из какого попало ведра. А завтрашний офицер Флота – выше чем просто лошадь. И вообще то, что к вопросам питания квумпари относятся так трепетно и ревностно, признак хорошего тона. Эхо аристократии!». Курсант с уважением подумал о прошлогоднем случае, когда мичман Онуку из первой роты надавал чайником по морде матросу кадровой роты, который не помыл этот чайник и грязным подал на стол. После того мелкого инцидентаДядя Юра собрал курсантов в клубе и выступил с речью: «Я всегда утверждал, что лучше переесть, чем недоспать. Это про нашу столовую. Я понимаю – там черви, там леший бродит. Предупреждаю всех: бить личный состав кадровой роты по физиономии больше не надо. Не совсем это правильно». Курсант Глаголев уселся за свой стол и неуловимым броском руки первым схватил горбушку, хотя на неё были и другие претенденты. - Ну вот! – заворчал кудрявый курсант Костышин, сидящий справа, - Опять мне всё настроение испортил! В этот раз на ужин была молочная лапша – вершина мастерства и профессиональный триумф морполитовских кашеваров. Квумпари были счастливы и наливали по полной миске. Курсант Глаголев попробовал и нашёл, что посолили нормально. Да, это действительно было единственное на камбузе, от чего никогда не воротило душу, если не считать тех редких случаев, когда молоко оказывалось уж черезчур разбавленным водой. Здесь не было ни комбижира, ни тяжелых мослов с острыми краями, ни мелких камушков, ни кусков картошки с невырезанными глазками, ничего такого, что могло бы травмировать ротовую полость и чувство прекрасного с аппетитом в придачу. - Слышал новость? – спросил курсант Андросюк, не отрывая глаз от миски, - Говорят, Мутовкина, Скоробогатова и Степкина в диетчики переводят. Квумпари за столом хором засмеялись. - Это что, анекдот? – спросил курсант Глаголев, прожевывая горбушку, - Если бы сказали, что в диетчики переводят Андрюху Закубанского! А тут такие лоси, такие репы! Да они могут гвозди жрать! - Ну, насчет Закубанского не скажи! – возразил курсант Андросюк, сосредоточенно работая челюстями, - На вид он конечно ветром гонимый. Но, говорят, лопает в два раза больше, чем другие. Так что нам всем до Дусика еще далеко. Скорее нас язва скрутит, чем его. - Да он сам как язва! – проворчал курсант Костышин. - Мужики, - сказал курсант Крищенко, - А вы вообще заметили, как много в батальоне развелось диетчиков? Человек тридцать уже. Молодые ребята, а уже все в язвах и гастритах. - Пить надо меньше, - сварливо заметил кудрявый курсант Костышин, методично орудуя ложкой. - Не меньше пить надо, а регулярней! – с чувством возразил курсант Джулай и зачем-то врезал кулаком по столу, - А то не пьёт человек, не пьёт полгода, а потом как вырвется в отпуск, как начнет бульбенить день и ночь напролёт! В результате возвращается в училище синий как синее море и сразу в команду диетчиков попадает. - Ерунду говоришь, все дело в жратве! - мудро сказал курсант Андросюк, ложкой размазывая масло по куску хлеба, - Едим много, регулярно и примерно одно и то же – комбижир да хлеб. А организм, он не трактор. Толстеет и расплывается. Вот ежели молочное почаще бы давали, здоровья было бы больше. И потенция была бы лучше. За столом воцарилось глубоководное молчание. Квумпари чуть призадумались, каждый по-своему, но все об одном: зачем в Квумпе нужна потенция, этот источник беспокойства? Ответ на этот вопрос когда-то знал Мишка Началов. Так ведь и этого барбоса нет уже давно. Однако ж, замечание приняли к сведению, ибо Коля Андросюк шуток не любил. Парень он был основательный, полный старинного патриархального достоинства. Иной раз казалось, вот-вот достанет из-за пазухи большую деревянную ложку и как даст ею кому-нибудь в лоб! Для воспитательных целей, понятное дело. Тут к столу подошел лёгкий курсант Веселов из 21 класса, дежурящий на КПП. - Джулай и Глаголев, - сказал он с доброжелательной ухмылочкой, - Там к вам женщины какие-то пришли. Ну-ну! Не делайте круглых глаз, раньше нужно было беспокоиться. А теперь идите, разбирайтесь. Кстати, ничего себе женщины, я бы отдался. Курсант Глаголев вопросительно посмотрел на курсанта Джулая, потом глянул в свою металлическую миску и с легким сожалением отметил, что съел всего лишь половину. - Ну, что будем делать? – спросил курсант Джулай обреченно, - Будем доедать, а потом пойдем? Или пойдем сразу, а потом вернемся доесть? - Идите, идите! – напутствовал курсант Андросюк, - Нам больше достанется. Тем более, женщины ждать не умеют. - Так, чтобы масло моё не трогали! – решительно сказал курсант Глаголев, поднимаясь, - Я ещё вернусь. - И моё масло! – бодро добавил курсант Джулай и опять грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнула посуда. Квумпари хором обрушили ругательства на его голову. Двое друзей поспешили удалиться. С внешней стороны КПП, как всегда перед увольнением курсантов, было многолюдно и многоцветно. Озадаченные квумпари вышли на крыльцо, но среди созвездия дам, томящихся ожиданием, знакомых не углядели. Тогда они вернулись и проследовали в комнату отдыха. Там было тоже немало влюбленных подруг, подрастающих сестёр и добрых матерей. Курсант Глаголев вошел первым, быстро осмотрелся и его взгляд ни на ком не зацепился. Квумпарь почувствовал на душе терпкую смесь из досады и облегчения и, повернувшись, хотел было уйти. Но тут кто-то крепко схватил его за штанину. - Ну, ты посмотри на него, уже не узнает! – раздался звонкий насмешливый голосок. - Богатым, наверное будет, - сказал другой голосок, такой же чистый, но вполне серьезный. Квумпарь опустил глаза и увидел юных красавиц, темноволосую и блондинку. Они были как две розы. Обе сидели в жёстких потёртых креслах в углу, у самых дверей и смотрели на него глазами, полными насмешки и снисходительности, большущими от избытка сердца и лучистыми от тепла души. Квумпарь не выдержал столь нежного огня, покраснел и засмущался. Появился его друг курсант Джулай и тоже зарумянился от удовольствия. Девочки были что надо. - Боже мой, Юрочка! – щебетала темноволосая, - Вы здесь все такие одинаковые, такие стриженные и круглоголовые, а мы так сразу тебя узнали! - Ага, - смеялась блондинка, - А он прошёл, посмотрел сквозь нас как сквозь стекло.

Курсант Глаголев не сразу узнал красавиц. Он и Джулай познакомились с ними неделю назад на морполитовской дискотеке. Это были студентки третьего курса Института Народного Хозяйства. Алёна и Маргарита приехали учиться в Киев из Молдавии. Тогда они из любопытства пришли в Морполит и дали себе слово – танцевать с кем угодно, но только бы не скучать. Слепой случай свёл их с Юрой и Андрюшей, и те не выпустили их из своих рук целый вечер, танцевали, вешали веселую лапшу на уши и развлекали всячески. Но тогда было довольно темно, чтобы рассматривать, да и не то было настроение. Теперь же девочки предстали пред квумпарями при хорошем освещении, при всех своих сокрушительных внешних данных. Темноволосая черноглазая Алёна была осаниста и зажигательна словно Кармен. Каждый жест ее был содержателен как танец. Она не искала слов. Она говорила сразу и каждое слово било точно в десятку. Её подруга, светловолосая божественная Маргарита была исполнена изяществом и собранностью пантеры. Она была на два года старше и внешне держалась сдержанней. Но в её ошеломляюще огромных синих глазах полыхал такое бешеное пламя, а тонкие ноздри трепетали таким нетерпением, иной неопытный юноша почувствовал бы себя телком, которого сейчас будут нежно рвать в колючих зарослях у водопоя. Впрочем, нет, всё зря, пустые всё это звуки. Ибо много их, слов русских, но все будут неточны и не окончательны. Надо сказать проще: это были девчонки, какие встречаются только раз в жизни, да и то не всякому. Но разве мог самоуверенный разум квумпаря чутко взвесить уникальность случая, оценить фееричность удачи? Партийно-политическому мозгу философски казалось, что впереди пропасть жизни, и сколько их ещё таких будет! Со свойственной южанкам непосредственностью обе студентки всё время улыбались, показывая изумительной белизны, ровные, красивые зубы. А губы их, алые от чувств и молодости, то растягивались, то смыкались, словно целуя воздух. Природная грация, потаённая жажда страсти и недурное воспитание сплелись в этих юных девственницах букетами пленительных достоинств. Чудо текущего момента описательству словами не поддавалось. Чтобы сделать это, пришлось бы обратиться к иным, более тонким средствам. Художественная кисть руки Васнецова оказалась бы в самый раз. Здесь тебе и непостижимая тайна, и внутренний свет, и дивный образ, вгоняющий в тихое благоговение.

В голову курсанта Глаголева явилась липкая мысль о молочной вермишели, остывающей на камбузе. Чтобы обрести дополнительную опору, он сел на подлокотник кресла рядом с неподражаемой Аленой. Она совершенно естественным движением коснулась ладонью его ноги, и он даже сквозь грубую брючную ткань ощутил чувственный шелк этого прикосновения. В это время пленительная Маргарита занялась курсантом Джулаем. Обе студентки беспрерывно шутили, каламбурили, демонстрировали находчивость и острую проницательность. Квумпарям оставалось только сдержанно улыбаться, и отвечать ни к чему не обязывающими междометиями. Мысль о молочной вермишели была подобна занозе и совершенно не давала курсанту Глаголеву сосредоточиться. Он тупо уставился на красивую шею Алены и не понимал половины того, что она ему говорит. Постепенно его охватывало зудное желание сделать два важнейших дела: во-первых, пойти на камбуз и доесть свою вермишель, а во-вторых, вернуться сюда и расцеловать молдаванку в тедоступные места, которые сочетаются с понятием галантности. Сначала обязательно первое, а затем уж и второе, тоже обязательно. Изредка курсант Глаголев поглядывал на порозовевшего Джулая, и не мог поручиться, что с ним не твориться примерно то же самое. Довольно скоро девочки заметили, что курсанты чувствуют себя не очень-то уютно. - Ну ладно, Марго, - сказала Алёна, - Наверное, мы с тобой не вовремя пришли. У мальчиков ведь ужин сейчас, а мы им доесть не дали. Давай их отпустим. При упоминании об ужине образ молочной вермишели в воображении курсанта Глаголева значительно усилился. Он аккуратно замотал из стороны в сторону головой, стараясь отогнать почти осязаемое видение. - Да, конечно, милая, - согласилась с подругой Маргарита, - Это нехорошо с нашей стороны отвлекать их от ужина. Я так вообще слышала, что политработника главное вовремя покушать, - Алена издевательски хихикнула, а курсанты растерянно заулыбались, - Ну что мы для них, просто знакомые, а их ждут великие дела. Идите, мальчики, идите. Повидались, и будет. Может, до осени друг друга не забудем. Курсант Джулай попробовал слабо возражать, но девочки уже поднялись и направились к выходу. Фигурки у них были легкие, рюмочные. - А почему мы до осени уже не увидимся? – успел спросить их курсант Джулай. - Ничего не поделаешь, Андрюша, - ласкающе молвила Марго, - Так уж сложилось. Сегодня вечером мы уезжаем на практику, а потом у нас каникулы, которые мы с Алёной проведем в Крыму. У вас в это время будут свои дела, военные, государственные! - У нас штурманский поход вокруг Европы, а потом. - начал было курсант Глаголев, однако настроение у девочек как-то переменилось, и они сказав со вздохом «До встречи осенью!», ушли. Остались лишь воспоминания их белозубых улыбок. Времени практически не осталось и курсанты бросились на камбуз. Там уже никого кроме усталых вестовых не было. Вермишель конечно уже успела остыть и подернуться противной молочной плёнкой. На душе было довольно гадко, будто стряслось что-то подлое и непоправимое. Вдруг стало ясно, что аппетит прочно умер. Курсант Джулай взялся было за ложку, но тут же с чувством бросил ее обратно в миску. - Ты как хочешь, а я пошёл, - сказал он, хмуро чему-то возмущаясь, - А то не успею до увольнения переодеться. Уходя, курсант Джулай прихватил кусочек хлеба с маслом и сжевал его. Глаголев остался один на один с разоренным столом и грязной посудой, но есть тоже не стал. «А может, лучше было плюнуть на этот собачий ужин, да на девчонок еще полюбоваться? – тоскливо подумалось квумпарю, - После такого приёма могут и не прийти больше. Эх, туды-т-твою вермишель!! Это гипноз какой-то! Что мы натворили?». Он поднялся и быстро вышел, потому что тоже намеревался отбыть в увольнение.

Тем же вечером, обойдя Подол в поисках студии звукозаписи, курсант Глаголев отправился в сторону Петровки. Там он совершенно случайно встретил своих до боли знакомых сослуживцев и друзей – Джулая, Дудко и Гиштымулта. - Привет, ребята, - радостно сказал он, - Куда путь держите? - Да вот, - ответил курсант Дудко, - В гидропарк намылились. Мы с Джу в прошлый раз там двух подруг с-сняли и договорились, что сегодня встретимся. А т-ты куда сейчас? - Домой путь держу. Решил тихо отдохнуть, абстрагироваться слегка. Может, со мной пойдем? Правда, обломитесь мужики, нафига вам эти бабы? Всё равно кроме затрат на мороженое ничего интересного не будет. - Юрчик, если ты не против, - сказал курсант Гиштымулт, благодушно просияв, - Я так и поступлю. Девок всё равно только две, и я не люблю быть третьим лишним дураком. Пошли к тебе, музычку послушаем. На том хотели было и разойтись, но вдруг курсант Дудко заколебался. - Подожди, Юрик, - сказал он, - А у тебя дома есть что пожрать? - Как всегда что-нибудь да найдётся, - ответил курсант Глаголев, - Например варенье клубничное. Устраивает? - Знаешь, Андрон, - сказал Дудко Джулаю, - Я наверное к Юрчику п-пойду. Что-то я не верю в сегодняшнюю затею. Всё-таки девки какие-то неизысканные. Уровень к-культуры явно низок. Так что советую и тебе обломиться. Курсант Джулай начал обижаться, обвинять друзей, что ни в чем на них нельзя положиться. Но, видя, что те повернулись и уже уходят, квумпарь ругнулся в последний раз, плюнул под ноги и поспешил присоединиться к ним. - А, ладно! Как вы, так и я – сказал он с явным облегчением в голосе, - Посидим культурно, чаёк, музычка, варенье из клубники. А те женщины, которые в гидропарке, так они вообще-то и не красивые. Десятиклассницы какие-то. Обе – в очках. Мудрейше ухмыляясь, курсант Гиштымулт изрёк: - Женщина в очках - это всегда особая загадка, Андрон! Способен ли ты пройти мимо этого? На дне ли банки с вареньем следует искать истину? Одумайся. - Да пошёл ты.

По Эгейскому морю, раздвигая тугую гладь бирюзовых вод, шёл корабль. Лето торжествовало в своём зените, и несказанная благодать, какой богаты эти легендарные места, миля за милей раскрывала ему свои объятия. Погоды нега, зеркало небес и череда гомеровских пейзажей – такая вот эпическая роскошь сопровождала путь странника. Единственное, чего не хватало для полноты обстановки, так это Одиссея с Циклопом. Море было мирным, чуть трепещущим, краски вокруг – нежными, полупрозрачными, иллюзорными. Корабль же оказался явно из другой эпохи: огромный железный увалень боевого грязно-серого окраса. На его флагштоках развивались флаги ВМФ СССР, на борту белело имя «Перекоп». Корабль чадил копченой трубой и, продавливая тяжелым форштевнем лазурную нежность античных вод, держал курс на север. На ходовом мостике стоял комбат Дядя Юра. Многозначительно и хмуро выпятив губы, он глядел в жизнерадостную даль. Всегда после обеда и ужина он поднимался на ходовой мостик, чтобы узнать у вахтенного офицера последние новости, показать собственную военно-морскую осведомленность и почувствовать себя у штурвала. Других развлечений в походе не было. - Что у нас там по метеосводке? – небрежно спросил Дядя Юра и подозрительно посмотрел в совершенно безмятежный горизонт, где море и небеса мягко сливались в единой гармонии мира. - На ближайшие трое суток перемен в погоде не будет, - ответил вахтенный офицер, - Вода один-два бала. - Это понятно, - важно кивнул Дядя Юра, - Время года такое, что можно и на месяц вперед биться об заклад. Вахтенный посмотрел на него, пробуя оценить шутку, потом вернул свой взор вдаль, по курсу. Помолчали немного, и Дядя Юра политически заметил: - Супостат здесь особенно активничает. Оголтел, подлец. - Да, они здесь дома, - пессимистически согласился вахтенный, - Шестой флот Америки пасёт здесь всех. Мы проходим как раз между двумя авианосными группами с базами в Хайфе и Неаполе. Случись что, моментально растерзают. Дядя Юра вспомнил как неделю назад поперек курса «Перекопа» всего в двух кабельтовых всплыла вражья субмарина и вслух задумался: - Вот не дали мы им по рогам тогда, в шестидесятых, когда здесь заварушка арабо-израильская была, предпочли мирно хвост поджать, а теперь вот терпим всё возрастающую вражью наглость, да радуемся, что акулы здесь не шалят. Потом он посмотрел сверху на палубу и увидел, как двое курсантов чего-то не поделив, хватают друг друга за грудки и ведут беседу решительным матом. Взявшись рукой за поручень трапа, он свесился с мостика и властным баритоном сказал кому-то из ссорящихся: - Не надо, сыночка, не мни товарищу гюйс, не балуйся. А то Дядя Юра расстроится. Лучше пойди к командиру роты и попроси, чтобы он тебя поставил на вахту вне очереди. Скажи ему, что это моя идея. Потом хмуро усмехнувшись, комбат Дядя Юра пошёл по трапу вниз. К своему неудовольствию он не был главным начальником на «Перекопе». У корабля был свой командир и несколько корабельных офицеров. Кроме того, «Перекоп» населяли ряд влиятельных и важных пассажиров – преподаватели кафедры кораблевождения КВВМПУ, включая знаменитого капитана 1 ранга Ларионова по прозвищу Мёртвая Голова, высокопоставленный политработник училища капитан 1 ранга Дыренков и таинственный с прищуром особист. А Дядя Юра, несмотря на свои внушительные погоны, был всего лишь командиром собственного батальона. Триста шестьдесят подвластных ему курсантов точно зайцы, застигнутые весенним половодьем, переполняли учебный «Перекоп», погрузив корабль в воду по самую ватерлинию. И если все остальные старшие офицеры отвечали только за эфемерный учебный процесс, то комбат числился официальным руководителем похода, то есть ответил бы карьерой за каждого дурака из числа подчинённых, которому взбрело бы в голову броситься за борт, повеситься, поскользнуться на трапе и свернуть себе шею, или например, насмерть отравиться камбузными харчами. И опытный Дядя Юра знал только одно правило, более-менее ограждающее командира от фатального идиотизма подчиненных - правило гайки, которое гласит: «Гайка бывает закручена недостаточно, но никогда не бывает закручена чрезмерно». Своей железной полководческой рукой он держал батальон в узде не хуже, чем в стенах Квумпы. И это несмотря на разлагающие условия Дальнего Похода, когда что ни день проплывают за бортами деморализующие красоты необъятной чужбины, когда тропическое солнце напекло всем головы, притупило чувство дисциплины и здорового уставного страха. Осознание своих недюженых командирских способностей наполняло сердце комбата гордостью за себя и одновременно отравляло ему настроение. Рамки его нынешней должности были явно тесны для его руководящих талантов. Угрызенный этой мыслью, он направился в свою прохладную каюту, чтобы немного отдохнуть от полуденного зноя, а заодно и подумать, где бы ещё прикрутить гайку. Дальний штурманский Поход, начавшийся полтора месяц назад в Кронштадте, вступал в свою завершающую часть. Учебный корабль «Перекоп» обогнул Европу, миновал Ла-Манш и Гибралтар, и дойдя до островных россыпей благославенных греческих морей, совершил крутую циркуляцию на север. Впереди оставались только турецкие проливы, болгарский порт Варна и боновые ворота Севастополя.

Когда хотят определить характер и содержание отдельной исторической эпохи, то в числе прочего часто прибегают к обзору военного обмундирования, ибо оно красноречиво как само оружие. Эпоха поздней Квумпы в данном смысле не исключение.Типовой облик квумпаря-штурмана, летом 1987 года вторгшегося на «Перекопе» в Средиземное море, был таким: массивные гады на ногах и необыкновенного бродяжьего вида шорт-комбинация на всем остальном, что является телом воина; голову венчала черная суконная пилотка с красной пятиконечной звездочкой. Что касается пилотки, то это был обычный головной убор курсанта КВВМПУ, принятый к ношению примерно с 1983 года, и сменивший ранее бытовавший флотский берет. О гадах добавить нечего, кроме того, что это были уже не традиционные флотские, а новые, «афганского» образца высокие ботинки с подошвой из литой резины. Считалось, что такая подошва вечна, однако лопалась не редко уже через пол-года. Этой обувью квумпари поголовно были осчастливлены с весны 1987 года. Зато шорты действительно заслуживали интереса. Когда-то они назывались брюками формы номер «раз», то есть матросской робы. В этот год вещевая служба КВВМПУ впервые не обеспечила штурманский поход надлежащим «тропическим» обмундированием. Так что квумпарям выдали дополнительный комплект робы и приказали: рукова обрезать по локоть, штанины обрезать по колено. Ножницы тогда славно поработали! В таком-то доселе невиданном боевом облачении квумпарей увидела Средиземка и глаза вражеских наблюдателей.

. Итак, за бортами «Перекопа» играли красками вдохновляющие пейзажи Эгейского моря. Однако курсанты, занятые своими делами, все реже откликались на зов эллинской романтики. Уже не многие утруждали себя повернуть голову и полюбоваться мраморными островками в белой оправе прибрежной пены, с чубчиками веселых зеленых рощиц. Квумпари несли свою штурманскую вахту четыре через восемь, прокладывая в навигационных картах курс корабля, и думали о предстоящем летнем отпуске, о доме и о женщинах. Море им уже порядком осточертело. За полтора месяца пути они поняли, что вода она и есть вода, под каким бы углом ни падали на нее лучи света. Квумпари устали. Уже никто не вспоминал, как восхищались мелководной серостью Балтики, которая возле германских и шведских берегов была такой же грязной как в Кронштадте, но казалась почему-то необычной. Просто, наверное, мусор в тех водах плавал поинтереснее, чем в чертогах Отечества – все какие-то яркие коробки, канистры, цветные полиэтиленовые кулечки. Занятно было и в Северном море с его нефтяными платформами, и отвесный берег Ла-Манша тоже впечатлял, да и седые Гибралтарские скалы оставили в душе некий памятный штрих. Потом Средиземное море разверзло перед кораблем свои горячие объятия, и все ощущения оказались скомканы и расплавлены. Солнце стало сердитым. Оно принялось откровенно жарить и жарило все дни, пока «Перекоп» пересекал мутноватую Средиземку. Поэтому, когда квумпари оказались среди райских островных кущ Эгейского моря, красивейшего из мест, какие попадались им на этом пути, способность любоваться и удивляться у них оказалось заметно прибитой. От зноя близкой Сахары возвышенные чувства искурились словно табак.

Вряд ли кто из участников этого плавания даже впоследствии стал бы утверждать, будто дальний штурманский поход на «Перекопе» - это лучше, чем прогулка на белом пароходе первым классом. Это было похуже, мягко говоря. Советский моряк исконно был жертвой отечественной кораблестроительной мысли. Эта мысль шла от философии: оружие первично, человек – его придаток. Все военные корабли отечественной постройки, светлоголово спроектированные в 50-70-х годах, были воплощением осеняющей догадки: превосходство на море и успех в возможных сражениях грядущего зависят от количества оружия на борту. Забитые до отказа всевозможными системами поражения, корабли требовали много грамотных, душевно здоровых матросов для того, чтобы оружие могло стрелять метко и неотвратимо. Но места для экипажа оставалось маловато, и конструкторы лепили гальюны и кубрики, не исходя из логики, а там, где оставалось для этого место, уповая на идейную сознательность советского матроса, воспитательный пресс замполита и строку Присяги, где вменяется стойко переносить все тяготы и лишения воинской службы. Упования флотских стратегов себя оправдали. Десятилетие за десятилетием достойно противостояли супостату в Мировом океане и обходились без войны. К гордости истинных патриотов Флота, корабли новейших проектов, вступавшие в состав ВМФ с середины 80-х, показали многообещающее изменение кораблестроительной концепции: о личном составе, кажется, вспомнили, в моряке начинали усматривать живого человека и первостепенный фактор войны на море. В оправдание «Перекопу», он не был нафарширован оружием и электроникой. Это гордое плавсредство, несмотря на свою военную грязно-серую масть, вряд ли могло подстрелить какого-нибудь мелкого, но оголтелого вероятного противника, например, с турецкими опознавательными знаками. Корабль был тихоходен и приспособлен лишь для того, чтобы перевозить штурманов-практикантов из военно-морских училищ. Судя по грузным очертаниям, да уязвимой высоте бортов и надстройки, благословительная бутылочка с шампанским разбилась о борт «Перекопа» где-то в 40-х годах. Потом, в 50-х, мыслители-хрущёвцы, наверное, хотели порезать его на переплавку, но прониклись жалостью и со временем перекроили его в учебное судно. К тому моменту, как на его палубу взошел батальон квумпарей под командованием капитана 1 ранга Москалюка, он успел уже одряхлеть, как дряхлеет конь, всю жизнь отдавший постылой сохе. Словно старческие болезни проявились теперь на «Перекопе» все неполадки, недоработки и ошибки давно ушедших на пенсию ясноголовых конструкторов и придали походным курсантским будням привкус мужественного преодоления тягот мирного времени. Разумеется, пропащие, лишенческие места на корабле распределялись неравномерно, и кому-то должно было не повезти очень сильно за счёт других, счастливчиков. Как обычно это случалось, самым большим своим задом многоликая Фортуна повернулась к бойцам капитана 3 ранга Самсонова. Его курсантам достались три кубрика, расположенные в утробных недрах «Перекопа», прямо над машинным отделением. Ещё в Кронштадте, когда корабль несколько дней стоял у стенки, готовясь к походу, курсант Лемещук, встретив на верхней палубе курсанта Молчанова, сказал: - Ну что, Олежка, кранты нам пришли? У вас, я слышал, тоже вентиляция не работает? Мужественный атлет Олежка устало плюнул за борт и согласился: - Да, Виталя, живыми до Севастополя мы не дотянем. У меня уже сейчас сердце останавливается. Оба они были из тех несчастных самсоновских кубриков. Они провели там пока только сутки и каждую свободную минуту поднимались наверх, чтобы всей грудью подышать чистым воздухом. В Кронштадте воздух был сырым и прохладным. Настоящие лишения начались, когда «Перекоп» пошёл вдоль северного побережья Африки. Днём на железной раскаленной палубе буйствовал зной, ночью подобие прохлады обнимало корабль. Но три злосчастных кубрика находились так глубоко в его железном теле, что никакие перемены климата из вне не могли достать их. День и ночь там царил угар духовки. Металлический пол кубриков всегда имел такую температуру, будто под ним было не машинное отделение, а скромное районное отделение адского чистилища. Пот лил с квумпарей крупными градинами, и они валялись по койкам обессиленные, в какое бы время суток там ни находились. Особо сообразительные пробовали вытаскивать матрацы на верхнюю палубу и ночевать там, но Дядя Юра, узнав, строжайше воспретил это дело. Таким образом, закаляясь как сталь, через три недели достигли Эгейских вод.

Ещё один день умирал в сумерках. Солнце, поистратив себя щедрость, важно прощалось, как тонущий линкор, охваченный пламенем. И такая розовая нежность разливалась по синим громадам мироздания, что душа человеческая разворачивалась подобно парусу Арго и плавно скользила над точащими из воды глыбами мрамора, алыми от румян заката. Но обитатели кубрика №21 находились слишком глубоко в недрах железного корабля, чтобы видеть это великолепие. И не было ни малейшего желания подниматься наверх, потому что усталость безраздельно диктовала свои условия, и вообще, настало время вечернего чая. Как обычно сняли с штормового крепления и накрыли два обеденных бака. Пришли с раздачи бачковые и принесли чаю в чайниках, порции хлеба, масла и полукопченой колбасы. Старшина кубрика Асанавичюс на свой безукоризненный глазомер разделил все это поровну, и все потянулись за своими кусками. Воздух в кубрике был горячий, но чай оказался значительно горячей. На лицах и телах курсантов, сидящих за баками в одних трусах, моментально заблестела трудовая испарина. Они пили-ели почти молча. Скоро по жующим лицам, по спинам и плечам уже стекал тёплый пот. Он капал на колени, на бак, на куски хлеба, в чай. Время от времени кто-нибудь грубо ругался и вытирал ладонью мокрое лицо. Квумпари с упорством одержимых продолжали священнодействовать, вгрызаясь в колбасу – вещественный признак того, что обеспечение корабля соответствует походным нормам. Одинокая лампа под потолком кубрика давала не свет, а сумерки. Жирные тени лежали на опухших от духоты чертах защитников Отчизны. Вскоре, поевшие всё до крошки и уставшие окончательно, они вяло поднялись и побрели по трапу наверх, на астрономическую палубу, где проходили все вечерние поверки личного состава. Их встретил напоённый ароматом морской бриз, уже тёмное, почти ночное небо и эксцентричная речь комбата. Немного отдышавшись и придя в чувство, квумпари вернулись в пекло №21. Было уже поздно. А в четыре утра наступит время штурманской вахты и вся рота, протирая глаза, соберётся в штурманских классах и начнет, дико зевая, прокладывать на картах курс «Перекопа». Поэтому, скинув с себя ботинки и грязные засаленные шорты, квумпари плетьми попадали на койки. Жара опять туго схватила их за душу. В голову вернулась привычная тупая боль. В висках снова торопливо застучали зловещие кузнецы. В кубрике выключили свет, и стало как в железной могиле. Только из двери, раскрытой настежь, проливалось зеленоватое ночное освещение, ничего не говорящее о прогнозах жизни на завтра. Некоторое время квумпари лежали неподвижно и молча. По внутренней радиотрансляции разносилась музыкальное напутствие ко сну. Чаще всего то были исполненные чувств и романтики сочинения Владимира Кузьмина, всенародного менестреля и гитарного волшебника. Они дарили иллюзии и уносили мысль прочь из железного плена, в бескрайние кислородные пространства. С внешней стороны у дверей кубрика стоял дневальный. Он был гол и красен как индеец. Капитан 3 ранга Самсонов с санкции Дяди Юры позволял вахтенной службе трех адских кубриков дежурить в одних шортах, гадах, и нарукавной повязке. Сине-бело-синяя вахтенная повязка безнадежно сползала с локтя, и дневальный просто держал ее в руке. Он был несчастен. Вчера загорая на палубе, он уснул на несколько минут, и солнце обожгло его словно глиняный горшок, только что сошедший с круга гончара. Не пострадало только самое сокровенное место тела. И теперь, стоя на страже кубрика, в угаре неподвижного воздуха, дневальный своей кумачево-красной кожей платил за недавнее легкомыслие. Он видел себя стойким оловянным солдатиком, вернее, оловянным матросиком. Ему казалось, будто его погрузили в жидкую медь, и хотят таким образом расплавить. Вода выступала на теле лихорадочной испариной. Тело было липкое и грязное. Баню на «Перекопе» в силу плохого состояния водно-котельной системы, устраивали лишь раз в неделю. Пресная вода бывала в умывальниках только утром и вечером – пол-часа после подъема и пол-часа до отбоя. Купаться за бортом Дядя Юра запретил. Дождей в этих широтах не было, наверное, со времен Архимеда. Поэтому копоть, летящая из трубы корабля, да пыль его помещений, удобно наслаивались на живых людях, делая их темней, чем они есть на самом деле, вызывая неприятные прыщи и непринципиальный зуд в разных местах. Испарина на теле дневального быстро превращалась в крупные бусинки. Те в свою очередь на глазах увеличивались в размерах и сливались в тяжеленные капли. Не удержавшись, капли пота срывались и мутными ручейками скользили по ноющей ожогами груди, по спине, по лицу. В конечном итоге все эти частицы Мирового океана попадали за шорты, и казенные трусы становились все влажнее и ближе к телу. От скуки кувумпарь взял лезвие«Нева», ранее использованное им для бритья раз десять, и стал осторожно счищать с себя грязь, кожу предшествующих загаров и бесчисленные капли пота, не успевшие отяжелеть и скатиться вниз. Он медленно проводил «Невой» по коже и на теле оставались длинные полосы, светлые и чистые как помыслы строителя коммунизма. На лезвии всякий раз оставалось что-то вроде сгустка мазута. Внутренняя трансляция музыки вдруг оборвалась. На корабле объявили «отбой», заткнув на полуслове самую популярную в кубрике №21 новеллу Кузьмина под названием «Свежий воздух». Собственно, свежего воздуха в этой части «Перекопа» всё равно никогда не было, но и того, что был всегда, душного, горячего, пахнущего машинными маслами и краской, как будто вдруг стало меньше. Дневальный судорожно вздохнул и продолжил баловаться «Невой». Дабы чем-нибудь занять исстрадавшуюся душу, он стал думать об острове Юра, который затерялся где-то здесь, в Эгейском море. Курсант обнаружил его вчера на карте во время штурманской вахты. Остров был ему тезкой, и он запомнил эти милые сердцу координаты: 37 градусов 36,5 минут северной широты, 24 градуса 42,4 минуты западной долготы. Однако в кубрике затеялся какой-то разговор на возрастающих тонах, и дневальный, спрятав «Неву» за кабелем, ползущим по переборке, пошел к собратьям во мрак, чтобы послушать и, по возможности, влезть в дискуссию со своим мнением.

Жара и темень в кубрике смешались клубком удушающих змей. Когда по трансляции прозвучало «Команде отбой, включить ночные огни!», то несколько минут в наступившей тишине курсанты лежали молча. Спать было невозможно. Мокрые от пота, квумпари мученически ворочались на койках, прилипая к простыням. - Всё, я больше не могу! – возник впотьмах страдальческий голос курсанта Токаря, - Я сейчас возьму матрац, вынесу на палубу и буду спать там. - Куда! – грубо и властно рявкнул из темноты голос Асанавичюса, - Всем оставаться на месте! Токарь, уляжься! - Что мне, умереть что ли? – огрызнулся курсант Токарь, - Может мне и в гальюн нельзя уже выйти подышать? - А что, это мысль, мужики! – подключился с верхней койки задиристый голос стармоса Гапоненко, - Постелиться в гальюне возле дучки и ловить кайф. Там воздух свежее, я точно знаю! Айда, мужики, занимай кто первый! - Никто из кубрика не выйдет! – снова гаркнул Асанавичюс, сорвав голос. - Живым, - донесся из дальнего угла отрешенный глас курсанта Атакишиева. Даже бакинец, не смотря на свою врожденную огнеупорную закалку, был деморализован. - И даже пописать? – вежливо осведомился осипший голос курсанта Джулая. - Да, даже поссать! – рявкнул в ответ старшина кубрика, намериваясь этим поставить в дискуссии могучую точку. - Рома, а что ты бесишься? – повышая голос, сказал стармос Гапоненко, - Тебя дело спрашивают! - А то я бешусь! – заорал Асанавичюс, - Что прошлый раз, когда наши самые умники матрацы на верхнюю палубу без разрешения повытаскивали, меня Самсонов так поимел, что я никому такого не пожелал бы. Всю жопу на немецкий крест!И я пытался ему объяснить, что в таких условиях нормальные люди жить не могут. И ненормальные - тоже! Ну и что в результате? Ты что не знаешь, какой он дурак?! Ему пофигу что ты здесь гипертоником станешь. Ему важно чтобы ты по дури ночью за борт не свалился и карьеру ему не угробил! - Мы и так скоро за борт бросаться начнём, - без выражения в голосе комментировал из дальнего угла курсант Атакишиев, - Лично мне теперь что «Свистать все наверх!», что «Медь драить, резину белить!», всё одно. - Подожди, Рома, - подал свой миротворческий голос курсант Лемещук, - Ну это ведь не решение вопроса. Надо напомнить Самсонову еще раз, чтобы он распорядился починить вентиляцию. - Говорил уже, сто раз говорил, - затравленно отозвался Асанавичюс, - Ходили вместе к командиру БЧ-5. Все без толку. Эта система ремонту уже не подлежит. «Перекоп» еще три пятилетки назад надо было на металлолом отправить, а он все плавает, блин, бороздит! - Ну и что! – снова завёлся стармос Гапоненко, - Надо вопрос с матрацами поднимать на более высокий уровень. Надо выходить на комбата, на Москалюка! Пригласить его сюда, объяснить всё, предложить поспать одну ночку, сразу проблема будет снята! Может ты не заметил, но этот ад продолжается уже больше месяца! - Иван, ты что, совсем с Луны свалился? – опять вспылил Асанавичюс, - Ты что думаешь, что царь добрый, но просто не знает о бедствиях народа? Да все он прекрасно знает, Самсонов приводил сюда комбата и все ему объяснял. И ничерта мы больше этого сделать не сможем. Ты как младенец, честное слово! - У них там все такие на китайской границе, наивные как дети, - язвительно прокомментировал курсант Гиштымулт. Никогда раньше Гапоненко не оставил бы этого просто так. Но теперь он предпочёл не тратить силы на провокатора Гиштымулта. Стармос Гапоненко обладал самой косматой грудью и самыми волосатыми конечностями в кубрике, а возможно, и самым горячим сердцем. Поэтому ему было хуже всех, жарче всех. Он вскочил на койке и завопил не своим голосом: - А мне до задницы! Я пойду до конца! Скот я или человек! Мне плевать! Я пойду к Москалюку и скажу все, что я о нём думаю! Мне терять нечего! А если сидеть будем по норам, как суслики, хана! Мы здесь все сдохнем! И вдруг в гробовом мраке кубрика, словно трубный глас с того света, раздался знакомый, театрально поставленный баритон: - Сдохнешь – закопаем! Квумпари обомлели. На пороге кубрика, угрюмой тенью заслоняя подслеповатый дверной проем, стоял Дядя Юра. Он слышал програмную речь стармоса Гапоненко, а может и весь разговор. И теперь он материализовался, чтобы напомнить о запредельном происхождении своей власти над курсантами. Дневальный, застигнутый врасплох, начал шаркать в темноте ботинком, кашлять, потом попытался представиться. Но Дядя Юра молча и безразлично указал ему перстом за дверь. Тот одним прыжком выскочил вон. Комбат послушал, как в наступившей мертвецкой тишине доносится гул агрегатов из машинного отделения, и сказал с тем величественным спокойствием, коим обладают, разговаривая с деревянными козлами для распилки бревен: - Балаган прекратить. Всем спать. А кто забыл, зачем он пришёл на службу, напоминаю. Страна вас учит, кормит и будет платить вам лейтенантскую зарплату, в то время как работяги в цехах надрываются. Поэтому каждый из вас должен быть готов отдать жизнь в любой момент, когда того потребует служебный долг, вот эта вот партийная карточка в кармане или слепая ситуация. Подлец тот, кто собирается жить долго. Суть - чтобы красиво. Понятно, други? Понятно. Поэтому впредь требую и прошу: без выпендрёжа! Мы разберёмся. Гапоненко, ко мне. Дядя Юра, произведя своим мистическим появлением и красочной речью ошеломляющее впечатление на квумпарей, покинул кубрик и направился по трапу наверх. Стармос Гапоненко с большой решимостью в осанке последовал за ним. Через пять минут квумпарь вернулся в кубрик без искры в сердце. Дядя Юра погасил ее нажатием своего ороговевшего командирского пальца. Ничего не говоря, Иван лег в койку и смиренно приложил все свои силы, чтобы уснуть. В кубрике стало совсем тихо и дневальный за дверью, томимый духовочным жаром и, потея как в сауне, заскучал. Он взял пальцами «Неву» и продолжил полезное дело соскабливания с себя грязи. Он подумал, что так можно и вовсе не купаясь оставаться чистым. Потом он подумал о тех несчастных, что мужественно пробуют уснуть сейчас в кубриках №19 и №23, расположенных здесь же, по соседству с №21, через переборку. Но образы липких страдальческих туловищ, промакивающих свои соки о простыни и наволочки, совершенно разладили игру воображения. Тогда дневальный яростно зевнул, чтобы отогнать одолевающую тупость сознания и стал мечтать об острове Юра, где оливковая рощица, родник в тенистом гроте и лёгкая дева, босиком идущая по морской пене.