Саша Кладбисче. Любимые стихи ( 12 ). Часть 1 (Несмотря на неблагозвучный ник, автор меня потряс)

Родился в СССР.Живу в Волшебном Лесу.В районы, где слишком сернаш мир –волшебство несу.Пинаю земную твердь.Дурак, некрасив, убог.По левую руку Смерть,По правую руку – Бог.

О толерантности.

Тревожит вечно равенство умы.Но чтобы опыт был по правде чистым –Уж раз к евреям толерантны мы,то будем толерантны и к фашистам!Мерилом будем мерять мы однимцветА ориентации и кожи.И если толерантны мы к цветным,то может быть, и к белым будем тоже?В коротеньком моём моралитеза равенством следить давайте в оба:Раз толерантны мы к ЛГБТ,то будем толерантны к гомофобам!Безумия достигнут апогей.Твой взгляд кого-то обречен обидеть.Мои друзья – фашист, еврей и гей,кого из них любить? А ненавидеть?Лишён я толерантности оков,и смело буду говорить про это!

Поскольку ненавижу мудаковЛюбой ориентации и цвета.

Кресты над миром церковь поднималаВоскресным утром. Что за благодать!

Народа в храм набилось – ох, немало –Желающих совета Богу дать.

Здесь были все сословия и стайки:Все, как один, безгрешны и чисты –Министры, бля*и и домохозяйки,Хоругвеносцы, байкеры, менты –Пришли поведать Господу печали,И убедить спасти от доли злой.И все наперебой они кричали –«Долой того! И этого долой!»Крестились и орали, рвали пасти,В иконы брызжа пеной изо рта.«Спаси нас, Боже, от такой напасти –Смотри, вокруг какая срамота!Гляди! Гляди, страну споили янки,План Даллеса нас опустил на дно.Спаси от пидораса, лесбиянки,Еврея, и фашиста заодно!Забьем камнями, в кровь срывая гланды,Всех, кто не с нами, именем Твоим!Мы защитим детей от пропаганды,Убьем – но у порока отстоим!Пусть враг над нами, словно коршун, кружит. »

Был в храме вой, и шум, и тарарам.

И лишь Господь один стоял снаружи.Они Его не пригласили в храм.

Я в детстве так хотел быть настоящимБойцом Твоим. Пополнить славы зал.Ты мне сказал – «иди, ищи – обрящешь».Но вот куда идти – не показал.

И я пошел, куда глаза глядели,вслепую, спотыкаясь, наугад,И шел часы, и дни, потом недели,дорогой храмов, и святынь, и гат.

Я видел дно – хотя, пожалуй, днище –где так темно, что не растут цветы,И там, среди оборванных и нищих,увидел чудотворцев и святых.

И вот, хожу меж них и плачу, видишь,ничтожный и испачканный в золе.Я Твой забытый маленький подкидышна этой злой безжалостной земле.

Я каждый раз ступаю на дорогу –и вижу там следы звериных лап.О, Господи, скажи мне, ради Бога,кто защитит меня? Я мал и слаб.

А я же должен быть Господень Воин,весь белый и в блистающей броне.Но погляди – я явно недостоин,такая ноша просто не по мне.

Смотри, я жалок, ангелы, конечно,со мной в строю стоять не захотят.Они спасали души человечьи,а я – когда-то парочку котят.

Они парят в Твоем небесном войске!А я бомжу однажды хлеба дал.И больше, вроде, подвигов геройских за мной никто, увы, не наблюдал.

Я воин электронного планшета,герой сражений разве что в сети,И Боже, если Ты читаешь это –прости меня, пожалуйста, прости.

Я не хожу ни в церкви и ни в секты,и лишь надеюсь, что увидишь Ты:Я, как могу, удерживаю сектор,Вот этот свой ничтожно малый сектор,От полного триумфа темноты.

"Единственное, что нужно для триумфа зла, это чтобы хорошие люди ничего не делали." Эдмунд Бёрк

Не смейте трогать бронзовых солдат!Как больно то, что нет сегодня силы,Чтоб защитила братские могилыОт рук, «совком» клеймящих всех подряд!

Да эти пацаны – «отцы и деды» –Они не за советский красный флаг –За знамя кровью пОлитой победыШли на врага, кишки зажав в кулак!

Боец, сложивший голову от пулиВ аду под Курском пятого июляВ игре политиканов виноват?Не смейте трогать бронзовых солдат!

В той бронзе деток не рожденных души.И перед тем, как памятник разрушить –Ты в бронзовые посмотри глаза:Там деда кровь, там бабушки слеза,

А я не понимаю, не приемлю –Могилы разрывать? Наверно, адУже давно пришел сюда, на землю.Не смейте трогать бронзовых солдат! –

И злость адреналином бьет по вене…Мой дед был в сорок пятом ранен в ВенеЧтоб сын его – а значит, мой отецНе стал рабом под сапогом у фрица,Чтоб не горели печи Аушвица,Чтоб небо не горело, наконец…

Чтоб снова страшный не настал июнь,А вышло так, что сволочь недобита.Простите, вы, из бронзы и гранита –Вы за живых отдали жизнь свою:За всех – и тех, кто вас ругает тоже.Не за медаль, вождей или парад –

А мы и мертвым отплатить не можем.

Не разрушайте бронзовых солдат…

Мы уставшие дети города и асфальта,мы давно оборвали с природой любые связи.Невдомек нам, как рыбы на нересте крутят сальто;или как отличают орешника лист от вяза,

и в котором часу муравьи закрывают двери,что там кречет на скалах кричит себе без умолку;мы не знаем (не помним?) как трутся носами звери,как о тайной тропе волк расскажет другому волку,

как сигналит сове сова про мышей, заухав. Мы же дети асфальта, природа нам не знакома,мы увидим ее на рабочих столах нетбуков,или ночью в усталом сне, что похож на кому.

Мы не вносим природу в наш статус и "интересы".Да гори все огнем, лишь бы был интернет быстрее.Нас не трогает в море грязь или рубка леса;запах меда на травах июля давно не греет.

Мы в коробках живем и питаемся, чем придется.Мы давно не природа, мы смесь сволочей и свалок.

Но скажи, отчего на закате так сердце рвется,когда алое солнце отсвечивает на скалах?Почему так приятно в разломе меж плит бетонныхнеожиданно встретить головку чертополоха?Почему вызывают улыбку цветов бутоны,и приходят коты на руки, когда нам плохо?

И порою мне снится -- в тумане, как будто в вате,слышу тихую песню, мелодия мне знакома. И тогда среди ночи я резко сажусь в кровати,

и накинув ветровку, один выхожу из дома.Вспомнив нечто забытое, я в электричке еду,после долго иду, звукам ветра в ушах внимая.И в высокой траве, улыбаясь, снимаю кеды.И земля говорит.

И я, кажется, понимаю.

***Я лежу в темноте.И ты рядом – сопишь чуть слышно.Мне же сон не идёт/на часах уже час шестой/Я сегодня прочел, что процентов на семьдесят (с лишним)Человек состоит из обычнойВоды простой.И теперь, когда я это знаю, ты мне скажи:Где предел,чтобы мне не допиться до дна однажды?Я люблю твою воду, и мне без нее не жить.

Это очень особая,Страшная оченьЖажда.

Нет конца у дороги: так древний мудрец учил.Чтобы просто уйти, есть без счета путей на свете,Только раз не ушел, а остался и приручил,Значит, ты навсегда, ты навеки теперь в ответе.

Ночью звезды в пустыне становятся так близки,Что попросишь -- услышат, и даже исполнить могут.И змея, проползая, свернула себе в пески,И в колодце была не вода, а клубничный йогурт.

Принц смеялся, бросая на землю измятый лист;Ну, кому нужна роза, ошейник, барашек, ящик,Если рядом есть теплый и пахнущий солнцем Лис,Приручённый и верный, ушастый иНастоящий.

Говорят, в наше время дружба – легенд удел,Да и преданный друг, говорят, может только сниться.Но я видел: когда в поле мальчик один сидел,Рядом хвост то и дело выглядывал из пшеницы.

. И мы едем по краю, по странной и незнакомойи ничейной земле. Под колесами мир течет.Ты навеки со мной – раздирающим горло комом.Расстояние, время и место уже не в счет,Потому что ты воздух, пьянящий глоток эфира,мой прыжок через самый большой болевой порог.

Я люблю тебя больше, чем все мотоциклы мира,я люблю тебя больше ветра и всех дорог.

За окном был октябрьский вечер. Я в кружке ромС чаем грел на огне. Блики света у лампы вились.В девятнадцать пятнадцать в квартире раздался гром –все часы вдруг, ударив, разом остановились.

Всё замедлилось, словно включили эффект в кино –Сразу звуки притихли, а также огни притухли.Сильный ветер внезапно мое распахнул окно,Он все свечи задул и растаял в потемках кухни.

А потом с циферблата потрескавшихся часовСтала сыпаться пыль, серебром в темноте сверкая.И послышались тысячи вздохов и голосов,И тогда началась вокруг кутерьма такая! –

Сотни резвых крылатых маленьких заводилОтовсюду летели, как будто бы рой из улья.Мои книги порхали по комнате, стол ходил,Табуретки плясали вальсы, и джиги – стулья.

Холодильник подпрыгивал, словно гиппопотам,А коты мои в страхе мяукали и шипели.В батареи стучали соседи – «потише там!»Только как успокоить фей – ну, на самом деле?!

Они били посуду и на пол бросали хлам,Они выпили весь мой ром, добрались до виски.И к полуночи дом превратился в сплошной бедлам,Где повсюду слышны были феечек пьяных писки.

А потом они вдруг пропали – в единый миг,Унеслись и исчезли во мраке осенней ночи.Лишь к утру разобрал я завалы вещей и книг,И уставший, прилег на секунду вздремнуть…

Короче,Дорогое начальство, прошу извинить меня.Знаю, я опоздал, но приехать не мог скорее. В том, что я задержался, как минимум, на полдняВиноваты, вне всяких сомнений, подонки-феи!

Френсису несколько лет за двадцать, он симпатичен и вечно пьян. Любит с иголочки одеваться, жаждет уехать за океан. Френсис не знает ни в чем границы: девочки, покер и алкоголь…Френсис оказывается в больнице: недомоганье, одышка, боль.Доктор оценивает цвет кожи, меряет пульс на запястье руки, слушает легкие, сердце тоже, смотрит на ногти и на белки. Доктор вздыхает: «Какая жалость!». Френсису ясно, он не дурак, в общем, недолго ему осталось – там то ли сифилис, то ли рак.Месяца три, может, пять – не боле. Если на море – возможно, шесть. Скоро придется ему от боли что-нибудь вкалывать или есть. Френсис кивает, берет бумажку с мелко расписанною бедой. Доктор за дверью вздыхает тяжко – жаль пациента, такой молодой!

Вот и начало житейской драме. Лишь заплатив за визит врачу, Френсис с улыбкой приходит к маме: «Мама, я мир увидать хочу. Лоск городской надоел мне слишком, мне бы в Камбоджу, Вьетнам, Непал… Мам, ты же помнишь, еще мальчишкой о путешествиях я мечтал».Мама седая, вздохнув украдкой, смотрит на Френсиса сквозь лорнет: «Милый, конечно же, все в порядке, ну, поезжай, почему бы нет! Я ежедневно молиться буду, Френсис, сынок ненаглядный мой, не забывай мне писать оттуда, и возвращайся скорей домой».Дав обещание старой маме письма писать много-много лет, Френсис берет саквояж с вещами и на корабль берет билет. Матушка пусть не узнает горя, думает Френсис, на борт взойдя.Время уходит. Корабль в море, над головой пелена дождя.За океаном – навеки лето. Чтоб избежать суеты мирской, Френсис себе дом снимает где-то, где шум прибоя и бриз морской. Вот, вытирая виски от влаги, сев на веранде за стол-бюро, он достает чистый лист бумаги, также чернильницу и перо. Приступы боли скрутили снова. Ночью, видать, не заснет совсем. «Матушка, здравствуй. Жива? Здорова? Я как обычно – доволен всем».Ночью от боли и впрямь не спится. Френсис, накинув халат, встает, снова пьет воду – и пишет письма, пишет на множество лет вперед. Про путешествия, горы, страны, встречи, разлуки и города, вкус молока, аромат шафрана… Просто и весело. Как всегда.Матушка, письма читая, плачет, слезы по белым текут листам: «Френсис, родной, мой любимый мальчик, как хорошо, что ты счастлив там». Он от инъекций давно зависим, адская боль – покидать постель. Но ежедневно – по десять писем, десять историй на пять недель. Почерк неровный – от боли жуткой: «Мама, прости, нас трясет в пути!». Письма заканчивать нужно шуткой; «я здесь женился опять почти»!На берегу океана волны ловят текущий с небес муссон. Френсису больше не будет больно, Френсис глядит свой последний сон, в саван укутан, обряжен в робу… Пахнет сандал за его спиной. Местный священник читает гробу тихо напутствие в мир иной.Смуглый слуга-азиат по средам, также по пятницам в два часа носит на почту конверты с бредом, сотни рассказов от мертвеца. А через год – никуда не деться, старость не радость, как говорят, мать умерла – прихватило сердце.Годы идут. Много лет подряд письма плывут из-за океана, словно надежда еще жива.В сумке несет почтальон исправноот никого никому слова.

Я маленький игрушечный солдат:В войну опять по выходным играю,Стреляю, понарошку умираю,Игрушечный сжимая автомат.

Я маленький игрушечный пират –В татуировках и в вещах дурацких,Качаю файлы с торрентов пиратских,Пью черный ром, бываю часто пьян,Раз в год, не чаще, вижу океан,

Сокровищ карты нету – чистый лист…Я маленький игрушечный фашист:Кричу о чистоте арийских наций,Но ежели поглубже разобраться,То кто из нас, на самом деле, чист?

Я маленький игрушечный поэт –Пишу стихи в игрушечном журналеПро жуть моих игрушечных реалийИ про войну, которой тоже нет,Про бытие – во сне и наяву –В стране, где понарошку, год от годаДурная власть играется с народом,Где не по-настоящему живу.

Я весь такой игрушечный! ЗатоСебя не дал реальности калечить.Кто ты такой, чтоб мне противоречить,Большое Настоящее Ничто?Пускай бывает нелегко порой,Пускай мои стихи сойдут за бредни.