Рассказ Артура Миллера «Неприкаянные», опубликованный в Правила жизни и ставший основой для последней киноработы Мэрилин Монро в одноименном фильме

Двое суток дул ветер с гор, приковывая их троих к маленькому лагерю внизу, в пустыне. На большом плато, между двумя горными кряжами, они, мелькая в свете костра, были единственным, что двигалось. Но сейчас, проснувшись с первым рассветным намеком на розовое в небе, они услышали тишину безветренного утра. Рассвет быстро охватил небо, как огонь влажную бумагу, освобождая от покрова темноты маленький самолет и грузовик рядом с ним.

Наскоро позавтракав, они заняли привычные места. Пирс Хауленд пошел к хвосту, готовясь отвязать канаты, Гэй Лангленд встал у пропеллера, и оба смотрели на пилота, на Гвидо Раканелли, — он заряжал пистолет-дробовик, а затем положил его под сиденье в кабине. Вид у него, когда он застегивал драную кожаную куртку, был задумчивый, даже тревожный.

— Клапан, сука, стучит, — пожаловался он.

— А все-таки лучше, чем на зарплате, Гвидо, — подал голос Пирс от хвоста.

— Хрен тебе лучше, если меня там наверху расплющит, — сказал Гвидо.

— Ты знаток каньонов, справишься, — сказал Гэй Лангленд.

— Гэй, если тут нет ветра, это ни шиша не значит. Важно вон где, — он показал большим пальцем себе за спину, на горы. — Когда пикирую, нижняя точка — десять футов от скал; ветром прижмет, и не взлетишь обратно.

Они поняли, что он серьезно, и промолчали. Гвидо немного постоял, разглядывая вершины на отдалении; его твердые округлые щеки были темны, обветрены, а белые пятна вокруг глаз от летчицких очков делали его похожим на толстую тропическую птицу. Наконец он сказал:

— Черт с ним, ладно. Добудем их, сволочей. — Он влез в кабину и крикнул Гэю: — Давай, крути!

Пирс Хауленд быстро освободил хвост и концы крыльев, а Гэй шагнул к пропеллеру, с силой дернул лопасть вниз и отпрыгнул. Из выхлопных отверстий вылетели струйки белого дыма.

— Гребаный бензин автомобильный, — пробормотал Гвидо. Ради экономии они покупали низкооктановый. Потом крикнул: — Давай опять, Гэй, дружище! Включаю зажигание!

Гэй потянулся, крутанул пропеллер и отскочил. Мотор громко кашлянул, фюзеляж задрожал, и пропеллер превратился в золотистый воздушный круг. Маленький, прямой как палка самолет покатился в сторону открытой пустыни, переваливаясь на островках кустарника, хрустя выбеленными скелетами погибшего от зимней бескормицы скота, прокладывая себе путь по неровной земле, уменьшаясь, пока носовая часть не задралась, пока шины низкого давления не оторвались от пустыни, и тогда самолет, повернув, пролетел над головами Гэя и Пирса. Гвидо им помахал — теперь он был чужаком в свирепых очках и в коже. Самолет улетал, теряясь на фоне оранжево-фиолетовых гор, — они высились над пустыней, скрывая от глаз ковбоев диких животных, которых хотели сохранить для себя.

До того как самолет вылетит из гор обратно, гоня перед собой лошадей, оставалось не меньше двух часов, и они помыли посуду, а затем сложили ее в алюминиевый ящик для провизии. Если Гвидо найдет лошадей, они свернут лагерь и к вечеру возвратятся в Боуи, поэтому они с матросской опрятностью скатали постели и аккуратно положили рядком на землю. На открытой платформе грузовика лежало шесть больших автомобильных покрышек, внутри каждой — смотанная толстая веревка. Гэй Лангленд все это оглядел и потрогал, соображая, не упустили ли они чего из виду. Он выглядел при всей своей серьезности так, будто слегка забавлялся и даже чуточку сам себе удивлялся. Ему было сорок шесть лет, но уши у него все еще по-мальчишески торчали, волосы, придавленные шляпой, лежали завитками. После двух суток безделья он был рад, что сегодня будет чем заняться, и не без удовольствия затягивал эту последнюю проверку.

У Пирса Хауленда лицо было по-утреннему сонное и размягченное, взгляд сомнамбулический. Он стоял, двигался, наклонялся над покрышками и выпрямлялся без малейших усилий, как пшеница под ветром, и казалось, что он так прямо и был сотворен — двадцатидвухлетним парнем, узкобедрым, одетым в ладный комбинезон и плотно прилегающую клетчатую рубашку, в широкополой шляпе, сдвинутой на светловолосый затылок. Гэй теперь сел в машину, завел мотор, и Пирс уселся с ним рядом. Следом в кабину запрыгнула худая бордер-колли.

— Ты чуть не забыл Белл, — сказал Пирс Гэю. Собака свернулась калачиком под ногами Гэя, и они поехали.

Впереди, в тридцати милях, вздымались горы, образованные лавой, — северная граница этой пустыни, которая была дном чаши со стенками высотой в семь тысяч футов, местом, где никто никогда не бывал, если не считать отдельных ковбоев, заезжавших в поисках отбившегося скота. В Боуи, всего в шестидесяти милях, про это место не знали.

Теперь, когда они ехали по дороге — две колеи среди кустов полыни, — они испытывали уютное и общее для двоих чувство отгороженности и движения к цели. Становилось тепло. Пирс немного сполз на сиденье, моргая, словно вот-вот уснет, а его старший спутник курил сигарету и позволял телу плавно покачиваться из стороны в сторону на неровностях дороги. Вдалеке показалось движущееся облачко пыли, и Гэй сказал: «Антилопа»; Пирс сдвинул шляпу повыше и посмотрел. «Шестьдесят, наверно, делает», — заметил он, а Гэй сказал: «Быстрее».

Через некоторое время Пирс сказал:

— Нам надо завтра уже быть в Ларго, если хотим на родео. Желающих записаться будет до хрена.

— Утром поедем, — пообещал Гэй.

— Хотелось бы выиграть деньжат. Все зависит, какая лошадь попадется.

— Они тебе устроят хорошую, рады будут. Тебя уже неплохо тут знают.

Пирс засунул большие пальцы под ремень и погладил другими пальцами свой приз — пряжку, на которой под фигурой брыкающейся лошади было выгравировано его имя. Он с шестнадцати лет приезжал сюда из Невады, брал призы на местных родео, но на сей раз все было не так, как раньше. Где-то когда-то за эти недели он потерял желание возвращаться домой.

Потом ехали молча. Гэю приходилось придерживать рукой рычаг передачи, чтобы он не перескакивал с высшей на нейтраль, когда они подпрыгивали на кочках. Он знал, что вилка переключения передач изношена и что передние шины истерты. Он опустил руку в карман брюк и нащупал четыре долларовые монеты, оставшиеся от десяти, которые ему дала Розлин.

Как будто прочитав мысли Гэя, Пирс сказал:

— Розлин бы тут понравилось. Антилопа точно понравилась бы.

Краем глаза Гэй посмотрел на парня, глядевшего вперед с легкой улыбкой на лице.

— Наверняка. Розлин — она молодец, не кисейная барышня.

Он смотрел на Пирса: нет ли какой задней мысли.

— Женщин с образованием я до нее только там видел, у нас, около колледжа педагогического, — сказал Пирс. — Учил их ездить верхом и думал: черт, образование — великая вещь.

Но когда увидел их мужей — так себе людишки, я тебе скажу. А жены чуть что вешаются на всякого.

— Если женщина образованная, это мало что значит. Женщина есть женщина, — сказал Гэй. Ему вспомнилась жена, ее облик. На секунду он задумался: она все с тем же живет или уже с другим?

— Ты развелся? — спросил Пирс.

— Нет. Не хотел с этим возиться, — сказал Гэй. Пирс, к его удивлению, говорил порой именно то, что у него, Гэя, было на уме. — Как ты понял, что я про это думаю? — спросил он, смущенно ухмыляясь.

— Черт, сам не знаю, — ответил Пирс.

— Ты не первый раз так. Я что-нибудь подумаю, а ты это и скажешь.

— Странные дела, — сказал Пирс.

Дальше вновь ехали молча. Они приближались к центру пустыни — там надо будет повернуть на восток. Гэй прибавил газу, по-прежнему держа рычаг, чтобы не перескакивал на нейтраль. Уже недалек был тот день, когда придется либо добывать полсотни долларов на ремонт, либо продавать машину. А без грузовика и без лошади он останется с тем и только с тем, что у него в кармане.

Пирс нарушил молчание:

— Если в субботу не выиграю, надо будет что-то делать для заработка.

— Мать честная, опять ты мои мысли повторяешь!

Пирс засмеялся. Лицо очень юное, розовое.

— А ты про что думал?

— Вот про это и думал, — ответил Гэй. — Про то, что мне делать для заработка.

— Розлин тебе даст, — сказал Пирс.

Он произнес это без подвоха, невинно, и Гэй знал, что невинно, но все-таки почувствовал, как по шее поднимается злая кровь. За пять недель с тех пор, как он познакомился с Пирсом и позволил ему приходить в дом Розлин ночевать, что-то произошло — Гэй не знал точно, что. Розлин принялась называть Пирса миленьким и время от времени, когда он сидел в гостиной в кресле и пил с ними, тянулась к нему и чмокала его в затылок.

Нет, само по себе это ничего не значило: он знал, что такое женщина с востока, такие просто у них повадки. Что его удивляло — это что Пирс словно и не замечает, как она себя с ним ведет. Выглядело иной раз так, будто он ее уже заполучил и может не обращать на нее внимания, как человек, уверенный в своей хозяйской власти. Если Розлин и правда втрескалась в этого парня у него под носом, его жизнь, чувствовал Гэй, пойдет хрен знает как. Такое уже однажды с ним случилось, но теперешнее пугало даже больше — он не понимал толком, почему. Ведь не то чтобы он без нее не мог. Не было на свете никого и ничего такого, без чего он бы не мог. Он всю жизнь был как Пирс Хауленд — либо на ходу, либо готовый сняться с места. Только когда застал жену с незнакомцем в припаркованной машине, ему стало ясно, что никогда у него не было колышка, к которому ему доставляло бы удовольствие быть привязанным.

Ни ее, ни детей он не видел уже не первый год, и думал он о них редко. Не чаще, чем думал о нем его собственный отец после того дня, когда в четырнадцать он сел на свою лошадку и отправился с ранчо в город, а оттуда в Монтану, где пробыл три года. Он жил у себя на родине, как и его отец, и всюду, куда бы он ни отправился, были одни и те же пастбища, одна и та же бесконечная равнина — она в достаточной мере соединяла его и с отцом, и с женой, и с детьми. Встреча была возможна где угодно: в любом городке, на любом родео он мог обернуться через плечо и увидеть дочь или кого-нибудь из сыновей — а мог так больше и не увидеть. Он и не оставался тут ни с кем, и не покидал никого, пока они все живы среди этих пастбищ, где так и так все всегда далеко, дальше самого зоркого взгляда и где большей частью он работал либо в одиночку между дальними горами, либо с одним-двумя товарищами.

Он ровно вел машину через большое плато, и было чувство, что ему станет страшно. Сейчас страшно не было, но внутри точно открывалось что-то новое. Словно бы шутки уже кончились: опять надо работать, зарабатывать на жизнь, как он всегда делал до знакомства с Розлин. Не то чтобы он сидел у нее сложа руки — но все же это другое. Водить ее машину, ремонтировать дом, исполнять поручения — работой это трудно назвать. С другой стороны, что это, если не работа? И все-таки не работа. Он чувствовал, что устал об этом думать.

Вдали показалась мерцающая на солнце стена нагретого воздуха, поднимающегося там, куда они направлялись, от плоской как стол глиняной поверхности — от голого и твердого, точно мостовая, бежевого дна доис­торического озера, тридцать миль в длину и семнадцать в ширину, между двумя горными кряжами. Там можно, не держась за руль, ехать на скорости сто миль в час без малейшего риска налететь на что-нибудь.

Проехав немного по глиняному дну, Гэй остановился и заглушил мотор. Кругом было тихо — мертвое, пронизанное солнцем безмолвие. Открывая дверь, он услышал скрип петли, на который не обращал внимания раньше. Прохаживаясь вокруг, они слышали, как трется о спину рубашка, как рукав соприкасается с брюками. Посмотрели назад, на горы, под которыми разбили лагерь, и оглядели гребни: не покажется ли самолет Гвидо.

— Очень надеюсь, что там их пять, — сказал Пирс Хауленд.

— Гвидо говорит, видел пять на той неделе.

— Он сказал — один, может быть, жеребенок.

Гэй заставил себя промолчать. Он чувствовал, что его тянет на спор с Пирсом.

— Долго еще в этих краях пробудешь, как думаешь? — спросил он.

— Не знаю, — ответил Пирс и плюнул с платформы грузовика, где они теперь сидели. — Маленько надоедает мне это, пожалуй.

— Лучше все-таки, чем на зарплате.

— Ну еще бы. Что угодно лучше, чем на зарплате.

Гэй сощурил глаза.

— Экий ты неприкаянный.

— Мне как раз такая жизнь, — сказал Пирс. Они часто вели этот разговор и получали от него удовольствие. — Лучше, чем коров пасти на каком-нибудь гребаном ранчо, чтобы хозяину было на что покупать бензин для своего кадиллака.

— Прав на все сто, — сказал Гэй.

— Черт, Гэй, ты ведь самый неприкаянный, кого я видел, и ничего, живешь себе.

— Не жалуюсь, — сказал Гэй.

— Ничего не хочу, и не хочу ничего хотеть.

— Вот-вот, оно самое.

Гэй опять ощутил некое сближение с ним и был этому рад. Он не спускал глаз с дальних гребней. Солнце приятно грело ему плечи.

— Похоже, не все у него там ладно с этими сволочами, — сказал он.

Пирс посмотрел на гребни.

— Еще двух часов не прошло, — он повернулся к Гэю. — В этих горах уже, наверно, пусто совсем.

— Почти, — согласился Гэй. — Пара мелких табунков осталась.

— Что будешь делать, когда всех отсюда выберешь?

— Думаю на север двинуть. Говорят, на тех пастбищах у горы Тайбоун есть большие табуны.

— Миль сто на север. Если Гвидо смогу подбить.

— Не любит с места на место?

— Он тоже неприкаянный, как мы с тобой, — сказал Гэй. — Ничего не хочет. Потом добавил: — Его звали пилотом на авиалинию, в Монтану и обратно. Хорошие деньги предлагали.

— А он ни в какую.

— Это же Гвидо, — ухмыльнулся Гэй. — Говорит им: а вдруг мне кто из пассажиров не понравится?

Оба засмеялись, Пирс восхищенно покачал головой: дескать, ну дает. Потом сказал:

— Мне дома школу верховой езды предлагали. Просто стоять там, смотреть, чтоб клиенты были довольны, подсаживать девчонок и ссаживать.

Он замолчал. Гэй знал продолжение. Она, эта история, сближала его с Пирсом и была, собственно, первопричиной его расположения к парню. Первый раз он увидел его в баре, где Пирс угощал всех выпивкой, тратя свой выигрыш на родео, — а у самого в волосах запекшаяся кровь, час назад расшиб голову, когда его скинула необъезженная лошадь. Розлин предложила отвезти его к врачу, а он ей: «Спасибо большое. Но знаете, если рана смертельная, врач все равно не поможет, а если не смертельная, поправлюсь и без врача».

Вдруг Гэю пришло в голову: должно быть,

Пирс и Розлин были знакомы еще до встречи в баре.

Он посмотрел на прямой профиль парня.

— Поедешь со мной на север, если я туда двину? — спросил он.

Пирс на несколько секунд задумался.

— Нет, пожалуй, тут останусь. На севере не очень-то много родео.

— Если Гвидо не захочет, я, может, там найду летчика. А Розлин на своей машине нас отвезет.

Пирс повернулся к нему, чуть удивленный.

— Что, сама туда поедет?

— Конечно. Она молодец, она не кисейная барышня, — сказал Гэй. Он глядел Пирсу в глаза, где появились интерес и тепло. Пирс сказал:

— Ну, может быть; только вот, если честно, Гэй, мне эта ловля лошадей никогда сильно не нравилась.

— Не мы — другие их возьмут.

— Я знаю, — согласился Пирс. Он опять перевел взгляд на дальние гребни. — Мне просто кажется, там их место.

— Там от них никакой пользы, только жрут траву на хороших пастбищах. Ковбои их отстреливают, когда видят.

— Я знаю, — сказал Пирс.

Молчание. В огромной выемке вокруг них ничто не двигалось — ни насекомое, ни ящерица, ни кролик.

— Я бы рад их продавать для верховой езды, но они маленькие слишком. И доставка дороже обойдется, чем они стоят. Ты же их видел — тощие лошаденки, больше ничего.

— Просто я не уверен, что хочу видеть, как сотня их идет на куриный корм. Пять или шесть — ладно, но сотня — это до хрена лошадей. Не знаю.

— А если не это — что остается? Только на зарплату. В здешних местах по крайней мере.

Он о себе сейчас говорил, свой выбор объяснял.

Откуда-то с высоты донесся хлопок пистолета, и они замерли. Гэй выскользнул из покрышки, в которой сидел развалясь, и спрыгнул с платформы на землю. Пошел к кабине, вынес оттуда бинокль, сдул пыль со стекол, залез обратно на грузовик и, облокотившись на свои колени, навел фокус на дальние горы.

— Видишь что-нибудь? — спросил Пирс.

— Он пока еще в проходе, я думаю, — сказал Гэй.

Они сидели тихо, вглядываясь в пустое небо над горным проходом.

Солнце уже вгоняло их в пот, и Гэй вытирал мокрый лоб тыльной стороной ладони. Раздался еще один выстрел. Не опуская бинокля, Гэй проговорил:

— Наверно, выковыривает их из угла какого-нибудь.

— Вижу его, — быстро сказал Пирс. — Блеснуло, вижу самолет.

Гэя раздосадовало, что Пирс без бинокля увидел первым. В бинокль самолет был теперь ему хорошо виден. Он вылетел из прохода, сделал круг и опять скрылся между горами.

— Там они, в проходе сейчас. Он вернулся за ними.

Теперь Гэй видел на земле, около устья прохода, движущиеся пятнышки.

— Я их вижу, — сказал он. — Одна. две. три. четыре. Четыре и жеребенок.

— И жеребенка будем брать? — спросил Пирс.

— А как, черт бы их драл, кобылу без жеребенка? — Гэй передал ему бинокль. — На, посмотри.

Гэй пошел к кабине и открыл дверь. Его собака лежала на полу между педалями и дрожала.

Он щелкнул пальцами, она спрыгнула на землю и встала, трясясь, как будто вся земля вокруг была нашпигована взрывчаткой. Он снова забрался на грузовик и сел на покрышку рядом с Пирсом, смотревшим в бинокль.

— Пикирует на них. Мать честная, ну и бегут же.

— Посидим, посмотрим, — сказал Гэй.

Самолет снижался по дуге, и, когда ревущий мотор настиг лошадей, они задрали головы и поскакали быстрей.

Они неслись уже час с лишним и замедляли скачку, когда самолет после пикирования вновь набирал высоту и рокот мотора был не таким оглушительным. Когда Гвидо ее набрал, Гэй и Пирс услышали выстрел, отдаленный и безвредный, и этот звук точно подхлестнул животных, ускорил их движение на время, необходимое Гвидо, чтобы описать дугу и вернуться. Потом, когда лошади перешли на рысь, самолет опять спикировал сзади, они вскинули головы и вновь помчались галопом, не давая себе передышки, пока рев не сделался тише.

Небо было ясное, нежно-голубое, и только маленький самолетик двигался в нем взад-вперед над пустыней, как блестящий наконечник волшебной палочки, а лошади уже приближались к необозримому глиняному пласту, на котором стояла грузовая машина. У его края они остановились.

Двое мужчин ждали, пока лошади приблизятся настолько, что Гвидо сможет посадить самолет и придет время им отправиться на грузовике.

— Они видят тепловые волны, — сказал Гэй, глядя в бинокль. Самолет спикировал на лошадей, и они немного рассредоточились, но не двинулись вперед на незнакомую территорию из более прохладной пустыни, где островками росла полынь. Двое на грузовике услышали еще один выстрел. И тут лошади рассыпались и побежали-таки по дну озера, каждая в свою сторону, но только рысью, изучая поверхность под копытами и странный перегретый воздух в ноздрях. Пока самолет разворачивался в небе, чтобы спикировать еще раз, животные постепенно сомкнули строй и теперь скакали бок о бок небыстрым галопом по голой глине, которой не было конца и края; жеребенок чуть позади, почти касаясь мордой длинного хвоста кобылы.

— Большая кобыла, — сказал Пирс. Глаза по-прежнему сонные, лицо спокойное, но порозовевшее.

— Да, покрупней, чем они тут обычно, — согласился Гэй. Оба они знали, что табуны мустангов живут в полной изоляции и инбридинг уменьшает их до величины рослого пони. Табун повернул, и теперь хорошо виден был жеребец. Поменьше кобылы, но все равно крупнее всех, кого они брали до этого. Две другие лошади были маленькие, как и положено мустангам.

Самолет заходил на посадку. Гэй и Пирс Хауленд поднялись на ноги, и каждый достал из покрышки позади него моток толстой веревки с подвижной петлей на конце. Потом посмотрели, увидели, что Гвидо уже катит к ним по земле, привязались к стойкам на платформе грузовика и стояли, ждали его. Гвидо заглушил мотор шагах в двадцати и выскочил из открытой кабины, хотя самолет еще ехал, правое крыло, как всегда, было чуть опущено из-за слабого амортизатора с этой стороны. Он рысцой побежал к грузовику, на ходу стаскивая очки и засовывая их в карман рваной куртки. Лицо вспухшее, сосредоточенное. Впрыгнул в кабину, колли за ним, там, дрожа, села на пол. Гвидо завел мотор, и они с ревом поехали по плоской глине.

Табун стоял — маленькое скопление пятнышек в двух с лишним милях. Грузовик гладко катил на скорости больше шестидесяти. Гэй, стоявший в правом переднем углу платформы, и Пирс в левом надвинули шляпы до бровей, защищаясь от встречного ветра, и держали на весу смотанные веревки с петлями, которые ветер грозил спутать. Гвидо знал, что Гэй хорошо владеет лассо, а Пирс похуже, нет той уверенности, и поэтому старался зайти слева. Весь этот способ ловли мустангов — грузовик, веревки, покрышки, самолет — был его идеей, и в очередной раз он почувствовал радость изобретателя. Придумка вернула его к жизни, вывела из спячки, длившейся год. Смерть жены при родах была чем-то вроде гигантской и безумной океанской волны, вздыбившейся из спокойных вод, и в итоге его, разом ставшего холостяком после одиннадцати лет брака, выкинуло, точно на чужой берег, к двоюродному брату в Боуи. И только вот это смогло нарушить для него глухую тишину мира — эта ревущая езда по дну озера, левая нога на педали тормоза, чтобы успеть нажать, если грузовик начнет опасно крениться на резком повороте.

Животные, по-прежнему стоявшие на месте, смотрели на приближающийся грузовик, и люди в нем видели, что это красивый табун. Влажная весна округлила конские бока, и они лоснились на солнце. Кобыла была почти черная, жеребец и две другие лошади — гнедые, густого оттенка. У жеребенка — курчавая шерстка с сероватым отливом. Вдруг жеребец пригнул голову, повернулся к грузовику задом и поскакал прочь. Другие тоже повернулись и зацокали следом, жеребенок — рядом с кобылой. Гвидо дал газу, и грузовик с визгливым воем рванулся вперед. Они были теперь в считанных шагах от животных, им видны были подошвы копыт, свежих, никогда не знавших подков и потому цокавших нежно. Вот грузовик уже поравнялся с кобылой, остальные тоже скакали рядом, тонконогие и взмокшие после двух без малого часов бега.

Гэй уже начал раскручивать над головой веревку с петлей, но весь табун неожиданно взял вправо, Гвидо, выжимая газ, повернул за ним, но грузовик так накренило, что он притормозил и немного отстал, давая машине встать ровно. На пределе сил лошади описывали круг, словно цирковые, словно ужас их приручил, и, внезапно увидев просвет между жеребцом и двумя гнедыми, Гвидо устремился туда, отрезая кобылу с жеребенком, скакавших левее. Лошади вытянулись в струнку, копыта зацокали еще стремительней. Задние ноги отлетали выпрямленные, шеи — вниз и вперед. Гэй крутил веревку над головой, грузовик двигался вровень с жеребцом, легкие коня стонали от изнеможения, и Гэй метнул петлю. Она упала коню на голову, и хлещущим движением Гэй спустил ее на шею. Жеребец рванул вправо, натянул веревку, сдернул с платформы покрышку, к которой она была привязана, и поволок по твердой глине. Трое мужчин на грузовике, замедлявшем ход, смотрели, как жеребец с дикими, изумленными глазами тащит за собой несколько шагов громадную покрышку, встает на дыбы, опускается, поворачивается к покрышке мордой и пытается отодвинуться от нее задом наперед. А теперь уже стоит на месте, но бока ходят ходуном, задние ноги точно в каком-то танце движутся по дуге то в одну сторону, то в другую; они видели, как он трясет головой, стараясь освободиться от безжалостной петли.

Убедившись, что жеребец никуда не денется, Гвидо круто повернул налево, к кобыле и жеребенку, которые неспешной рысью бежали рядом на отдалении. Две гнедые поскакали на север и уже скрывались из виду, но далеко уйти не могли, устали, а вот кобыла могла направиться к знакомым холмам, там на грузовике не проедешь. Гвидо взял нужное направление и газанул. Минута — и он поравнялся с ней, зайдя слева, потому что справа бежал жеребенок. Он видел, какая она большая, тяжелая, и усомнился теперь, что она вообще мустанг. Потом увидел в правое окно, как вылетает и опускается ей на голову петля, ее голова взметнулась, и кобыла пропала из виду, отстала. Он повернул направо, тормозя левой ногой, и увидел, как она тащит покрышку и останавливается; свободный жеребенок, глядя на мать, семенил рядом с ней, совсем близко. Гвидо двинулся прямо, пересекая пустую равнину, в сторону двух коричневых пятнышек, которые быстро росли и превратились в двух лошадей, стоя смотревших на приближающийся грузовик. Он въехал в промежуток между ними, и тут они ударились в галоп; Пирс, стоявший слева, заарканил одну, Гэй, почти одновременно с ним, другую. Высунув голову из окна, Гвидо крикнул Пирсу: «Молодчина!» Пирс возбужденно улыбнулся ему в ответ, но глаза у него были какие-то озабоченные.

Гвидо не торопясь развернулся, поехал обратно к кобыле и жеребенку, остановился шагах в двадцати и вышел из кабины.

Трое мужчин приблизились к кобыле. Она никогда еще не видела человека и от страха пучила глаза. Грудная клетка расширялась и сжималась очень быстро, из ноздрей струйкой вытекала кровь. Грива темно-коричневая, тяжелая, хвост почти касался земли. Жеребенок с непонимающими глазами перебирал жалкими согнутыми ногами, заслоняясь матерью от подошедших; кобыла двигала крупом, загораживая детеныша.