Дома у грантоеда Виталия Шабунина. Фоторепортаж

Виталий Шабунин возглавляет Центр противодействия коррупции — общественную организацию, по инициативе и усилиями которой в постмайданной Украине появились антикоррупционные органы, а сотни чиновников стали фигурантами антикоррупционных расследований.

В последние дни упреки в коррумпированности и сверхбыстром обогащении звучат в адрес самого 32-летнего антикоррупционера. Его упрекают высокой зарплатой и обвиняют в злоупотреблении грантовыми деньгами. В качестве главного доказательства коррумпированности Шабунина указывают на его недавно приобретенный дом под Киевом.

В конце апреля новое жилище Шабунина, который сам регулярно организовывает разнообразные антикоррупционные акции протеста, пикетировали.

Шабунин заявления о якобы приобретенном им дорогом особняке площадью 200 квадратных метров активно опровергает.

«Мой дом 120 кв. м, а не 200. Это проверяется двумя кликами в реестре недвижимости, который мы заставили открыть почти три года назад. Мой дом стоит 83 тыс. долл. (с кухней и техникой), а не 250 тыс. долл. Я об этом писал еще в сентябре прошлого года. Я удивлен количеством общих друзей с людьми, которые разгоняют эту СБУшную заказуху», — писал он в Facebook в конце апреля.

Поскольку тема наделала немало шума, мы предлагаем Шабунину показать его жилище на камеру, став участником проекта НВ VIP-жилье первых лиц. Он соглашается и несколько недель назад приглашает нас в гости. А сегодня, когда наконец выходит материал, успевает бросить линк на только что поданную им электронную декларацию.

Я вижу у дома молодой сад, посаженный только этой весной, и грядку с клубникой.

— Нет. Целью политика является получение максимальной политической власти, чтобы реализовать свое видение. Политическая власть — это или выборная должность, или должность в госслужбе. Я не претендую ни на первое, ни на второе. По крайней мере сейчас.

Однако я не отстаю. Спрашиваю, возможно, он просто не хочет ответственности, и легче «пилить гранты» и всех критиковать, как его часто упрекают. Он не теряется и отвечает, что за послереволюционные годы сделал со своей командой больше, чем многие политики.

Мы заставили принять 20 законов, создано Антикоррупционное бюро, Cпецпрокуратура, открыт ряд реестров и многое другое, — перечисляет он. Да, я бы хотел быстрее реализовывать свое видение. И это можно делать только с политического уровня, но не просто находясь в парламенте, а если есть непосредственное влияние на парламентское большинство. Сейчас в этой системе координат, очевидно, эффективность большая снаружи.

Я замечаю, что он мог бы тогда занять государственную должность — например, возглавить какой-то госдепартамент или принять участие в конкурсе на руководителя Охматдета.

— Какой департамент?! В Генпрокуратуре!? — эмоционально отвечает он. — Какой смысл? Ты расследуешь дело, выкладываешься, затем, хоп — и генпрокурор забирает это дело, отдает Матиосу, который его не расследует нормально. Какая в этом логика?

Кроме того, отмечает он, и в Охматдете, и в ГПУ нужен специалист: нельзя управлять ключевой детской больницей, не будучи врачом, а Генпрокуратурой — не будучи юристом.

— Все-таки генпрокурор должен быть юристом. Потому и такой результат, потому что он даже не может проверить сам, что ему тычут на подпись и ему руководитель следственной группы рассказывает о перспективе дела. Ибо, не будучи юристом, ты этого не можешь сделать, — говорит Шабунин, намекая на главного прокурора страны Юрия Луценко. За их перепалками в Фейсбуке сообщество следит каждый день.

Я рассматриваю дом и все же требую от него более конкретного ответа на вопрос, почему он не хочет нормальную должность в госструктуре. «Не хочешь, не хочешь …» — будто передразнивает он меня.

— Вопрос в том, откуда эффективнее делать изменения. Из власти это можно делать, только если ты непосредственно влияешь на ключевые решения. Представьте, я сейчас — член БПП, замглавы фракции. Это бы заставило БПП проголосовать за предложение по НАБУ или по изменениям в руководстве НАПК? Нет. Решение принимает президент Порошенко лично. И быть частью власти, где решения принимает один человек, у которого, очевидно, другие цели и ценности, чем у меня — какой смысл?

Он рассказывает, что однажды уже допустил такую ошибку — когда попытался пойти в парламент после революции Достоинства. Мол, мыслил эмоциями, а не холодной головой, и имел иллюзию, что политическая элита изменилась.

— Тогда казалось, что нельзя было не измениться, будучи на Майдане, — говорит он. — И там же они все были — Порошенко, Яценюк, Турчинов. И три года после Майдана доказали, что они не изменились.

Я отвечаю Шабунину, что многие воспринимают его сегодняшнюю деятельность как персональную травлю: что он выбирает жертву, и после того начинается робота по ней через Центр противодействия коррупции.

— Можно конкретно примеры жертв? — отвечает он вопросом на вопрос. — Председатель СБУ? Хорошая жертва. Генпрокурор? Попробуйте потравить генпрокурора. Президент? Кононенко? Я только «за» такой фронт работ. Присоединяйтесь все, кто хочет их травить и считает, что это очень легко и прикольно.

Он сам затрагивает тему грантов, которыми ему постоянно упрекают: мол, он тратит гранты на собственные нужды, и, собственно, так и стал владельцем дома в Киеве.

— Эта история с «распилом грантов», — начинает он. — Так и выигрывайте гранты! Это рынок. Каждая грантовая заявка — это конкурс с кучей документов, собеседованиями и доказательствами. Вперед! Побеждайте!

В общественном секторе, продолжает он, не хватает конкуренции и нормальных сильных команд. Немало общественных организаций получают деньги действительно на откровенно глупую работу. И проблема в этом, а не в том, что общественные организации — это коррумпированный сектор. Какие-то организации выигрывают дорогостоящие проекты и тратят годы на какие-то круглые столы, «разработку концепции изменений и разработки каких-то белых, зеленых, синих карт реформ и еще какой-то туфты реальной». И все это время люди получают зарплаты.

Сам ЦПК за 2,5 года после Майдана провел через Раду 20 законов. За это организацию ненавидит и сам сектор НГО, считает Шабунин.

— Потому что мы не год разрабатываем концепцию — мы за две недели пишем закон, и есть результат.

Сказав это, Шабунин советует посмотреть на сайте Центра противодействия коррупции, сколько стоит содержание организации. Но я спрашиваю о зарплате — в СМИ время от времени пишут о том, что как для антикоррупционеров у сотрудников ЦПК очень высокие зарплаты.

Шабунин отвечает, что самые большие зарплаты у шести управленцев ЦПК — по 2000 долларов. Правление ЦПК, в которое они входят, представляет собой исполнительный орган и похоже на совет директоров.

Я спрашиваю, в каком виде сам Шабунин получает вознаграждение — в валюте, в конверте и т.д.? Он в ответ шутит:

— Звонят мне из посольства, говорят: «Виталий Викторович, у нас для вас есть депеша». Я прихожу в посольство. Из-за забора выглядывает агент ЦРУ в шляпе, смотрит, это я. И передает мне кейс с кэшем, — иронизирует Шабунин и добавляет: Есть счет организации, на который приходят деньги, иногда в инвалюте, и преимущественно это гривня. Та небольшая часть, которая приходит в валюте, конвертируется по нацбанковскому курсу. Никто не получает в долларах, только в гривне. Конвертов нету. У меня зарплата 2000 долларов. Я бы хотел больше, конечно, но мне хватает.

Сам Центр противодействия коррупции представляет собой уже довольно раскрученный бренд, поэтому я спрашиваю Шабунина о будущем ЦПК и вероятностии превращения организации в политическую партию.

— ЦПК никогда не будет партией, — отвечает он. — Это общественная организация, которая имеет репутацию. Ее цель — влиять на власть. Миссия — противодействие высшей политической коррупции, а именно сделать так, чтобы в Украине ответственность за топ-коррупционные преступления стала необратимой. Ответственность — это посадка в тюрьму и конфискация имущества.

Я спрашиваю об имуществе самого Шабунина, в частности о том, почему он не выступал против законодательных изменений, которые обязывают антикоррупционеров публично открыть свое состояние.

Пока мы разговариваем с Шабуниным, его дочь постоянно пытается привлечь внимание взрослых, показывает игрушки и книги.

Уже выходя из дома, я замечаю какой-то толстый провод из стены.

— Там будет картина из янтаря, — говорит Елена, смеясь.

Делаем «фото на память» в доме Шабуниных. И отправляемся все вместе до ближайшей станции метрополитена. Там жена Шабунина пересаживается за руль автомобиля, а Виталий едет дальше с нами на метро. Напоследок он успевает бросить еще одну шутку:

— Распространяется информация о том, что наш дом — 200 квадратов, а он — 120. Утверждают, что он стоит 250 000 долларов, а он стоит 83000 плюс 18 — за землю, шесть соток. Я за 160-170 тысяч долларов отдам дом первому, кто мне эти деньги принесет, — шутит он.