Шарль Нодье. Смарра, Или демоны ночи

Островъ полонъ шороховъ, звуковъ и мелодiй, доставляющихъ всегда одно лишь удовольствiе и всегда безвредныхъ. Порой тысчи инструментовъ смутно бряцаютъ въ моихъ ушахъ; иногда это голоса, кои, пробудись я отъ долгаго сна, вновь бы усыпили меня; а порой во снѣ доводилось мнѣ видѣть, какъ облака расходились и открывали всякаго рода радости, изливавшieся на меня, такъ, что просыпаясь, я плакалъ какъ ребенокъ отъ желанiя, чтобы сон продолжался еще. ШЕКСПИРЪ

Ахъ! Какъ сладко мнѣ, моя Лисидисъ, когда послѣднiй ударъ колокола, затихая среди башенъ Ароны, только-только отбилъ полночь, какъ сладко приходить дѣлить съ тобою ложе, длительно одиокое, на коемъ я видѣлъ тебя во снѣ на протяженiи года!Ты моя, Лисидисъ, и злые духи, бывшiе средостѣнieмъ между твоимъ грацioзнымъ сномъ и сномъ Лоренцо, уже болѣе не испугаютъ меня своими чарами!Справедливо говорили, будь въ томъ увѣрена, что эти ночные ужасы, осаждавшie и сокрушавшie мою душу въ теченiѣ часовъ, предназначенныхъ для отдыха, были лишь естественнымъ результатомъ моихъ упрямыхъ занятiй чудесною поэзieй древнихъ, и впечатленiя, оставшихся во мнѣ отъ нѣсколькихъ фантастическихъ басенъ Апулея, ибо первая книга Апулея охватываетъ воображенie столь живымъ и столь болѣзненнымъ объятieмъ, что я готовъ отдать свои глаза, лишь бы она не попалась на глаза тебѣ. Да не говорятъ мнѣ сегодня объ Апулеѣ и его видѣнiяхъ; да не говорятъ мнѣ о римлянахъ и грекахъ, ни объ ослѣпительныхъ капризахъ ихъ генieвъ! Не ты ли для меня, Лисидисъ, поэзiя, прекраснѣе поэзiи и богаче божественнымъ очарованiемъ, нежели вся природа! Но вы спите, дитя, и меня уже не слышите! Вы танцевали слишкомъ допоздна на балу на Изола-Белла! Вы слишкомъ много танцевали, особенно когда вы танцевали не со мною, и вотъ, вы утомлены, словно роза, которую весь день качали вѣтры, и которая ожидаетъ, чтобы воспрянуть еще болѣе алой на полусклоненномъ стеблѣ перваго взор утра!Такъ спите же рядомъ со мною, прижавшись лбомъ къ моему плечу и согрѣвая мнѣ сердце теплотою вашего ароматнаго дыханiя. И мной овладѣваетъ сонъ, но на сей разъ онъ нисходитъ мнѣ на вѣки почти столь же грацioщно, какъ одинъ изъ вашихъ поцѣлуевъ. Спите, Лисидисъ, спите…………………………………………………………………………………………… ………………………………………………………………………………………………………… ……………………………………………………… Есть мгновенie, когда умъ, застывъ въ неопредѣленность своихъ помысловъ… Миръ! Ночь всецѣло надъ землею. Вы не слышите уже, какъ по гулкой мостовой звучатъ гаги горожанина, возвращающегося къ себѣ домой, или подкованныя подошвы муловъ, прибывающихъ к вечернему пристанищу. Шумъ вѣтра, что плачетъ или свиститъ между плохо подогнанными досками оконной рамы, вотъ все, что вамъ осталось отъ обычныхъ впечатленiй вашихъ органовъ чувствъ, и черезъ нѣсколько мгновенiй вы воображаете, что это шептанie существуетъ въ васъ. Оно становится голосомъ вашей души, эхомъ нѣкоей идеи , неопредѣляемой, но стойкой, расплывающейся въ первыхъ ощущенiяхъ сна. Вы начинаете эту ночную жизнь, которая проходитъ (о диво. ) въ мiрахъ вѣчно новыхъ, среди безчисленныхъ творенiй, коимъ великiй Духъ назначилъ образъ, но не удостоилъ закончить его, довольствавшись лишь тѣмъ, что разсѣялъ ихъ, какъ летучiе и таинственные призраки, въ безпредѣлнкю вселенную мечтанiй. Сильфы, еще не ошеломленные отъ бдѣнiя, нисходятъ, гудя, вокругъ васъ. Монотонныя колебанiя ихъ крыльевъ, какъ у пряденицъ, задѣваютъ ваши отяжелѣвшiя вѣки, и вы видите, какъ долго трепещетъ въ глубокой темнотѣ прозрачная и пестрая пыль, исходящая отъ нихъ словно свѣтящееся облако посреди погасшаго неба. Они тѣснятся, обнимаются, мѣшаются другъ съ другомъ отъ нетерпѣнiя вновь завязать волшебную бесѣдк предыдущихъ ночей и разсказать другъ другу о неслыханныхъ событiяхъ, кои являются между тѣмъ вашему душу въ видѣ чудеснаго воспоминанiя. Мало-помалу ихъ голоса слабѣютъ, или же доходятъ до васъ только черезъ неизвѣстный органъ, превращающiй ихъ разсказы въ живыя картины, и дѣлающiй васъ невольнымъ актеромъ въ сценахъ, кои они приготовили; ибо воображенie уснувшаго человѣка силою души его, независимой и одинокой, некоторымъ образомъ причастно совершенству духовъ. Она устремляется вмѣстѣ съ ними, и, вознесясь чудомъ посреди воздушнаго хора сновидѣнiй, она летитъ отъ сюрприза къ сюрпризу до того мига, когда пѣнie утренней птицы не предупредитъ ея свиту искателей приключенiй о возвращенiи свѣта. Испугавшись этого голоса-предтечи, они слетаются, точно пчелиный рой отъ перваго раската грома, когда отъ крупныхъ капель дождя склоняются вѣнцы цвѣтовъ, которые ласточка гладитъ, не касаясь. Они падаютъ, подскакиваютъ, взлетаютъ, пересѣкаются другъ съ другомъ, какъ атомы, влекомые противоположными силами и въ безпорядкѣ исчезаютъ въ солнечномъ лучѣ.

…O rebus meisNon infidels aebitræ,Nox, et Diana, quæ silentium Regis,Arcane cum fiunt sacra;Nunc, nunc adeste…

По какому приказу эти разсерженные духи пугаютъ меня своими криками и лицами домовыхъ? Кто раскатываетъ предо мною эти горящiя головни? Кто сбиваетъ меня съ дороги въ лѣсу? Омерзительныя обезьяны, чьи зубы скрипятъ и кусаютъ, или ежи, которые пересѣкаютъ тропы нарочно, чтобы попасться мнѣ подъ ноги и ранить меня своими иголками. ЩЕКСПИРЪ

Окончивъ только что ученie въ философской школѣ въ Аθинахъ и, любопытствуя о красотахъ Грецiи, я впервые посѣтилъ поэтическую Θессалiю. Мои рабы ожидали меня въ Лариссѣ, во дворцѣ, устроенномъ, чтобы принять меня. Я хотѣлъ пройти одинъ, и внушительными часами ночи, этотъ лѣсъ, знаменитый чарами волшебницъ, простирающiй длинныя зеленыя завѣсы деревьевъ къ берегамъ Пенея. Густыя тѣни, собравшiеся на огромномъ пологѣ лѣса, едва пропускали сквозь болѣе рѣдкiя кое гдѣ вѣтви, на опушкѣ, оставленной, без сомнѣнiя, топоромъ лѣсоруба, дрожащiй лучъ блѣдной и окруженной туманомъ звѣзды. Мои отяжелѣвшiе вѣки помимо моей воли опускались на мои глаза, уставшiе выискивать бѣлесый слѣдъ тропы, пропадавшей въ кустахъ, и я боролся со сномъ только съ трудомъ внимая звуку копытъ моего коня, подъ коими то кричалъ песокъ, то стѣнала сухая трава, опадая въ симметрiи на дорогу. Если онъ порою останавливался, пробужденный его покоем, я громкимъ голосомъ звалъ его по имени и торопилъ его ходъ, слишкомъ замедлявшiйся въ угоду моему утомленiю и моему нетерпѣнiю. Изумленный невѣсть какимъ препятствieмъ, онъ рвался впередъ скачками, ноздри его трепетали отъ огненнаго ржанiя, и онъ вставал на дыбы отъ ужаса и отступалъ, боясь еще больше быстрыхъ вспышекъ отъ обломковъ камней подъ моими ногами. "Флегонъ, Флегонъ", сказалъ я ему, ударяя измученною головой о его вздыбленную отъ ужаса шѣю, "о мой милый Флегонъ! Не время ли прибыть въ Лариссу, гдѣ насъ ожидаютъ насъ удовольствiя и особенно столь сладкiй сонъ? Еще одно мгновенiу отваги, и ты уснешь на ложе изъ изысканныхъ цвѣтовъ; ибо золотая слома, что собираютъ для быковъ Цереры для тебя недостаточно свѣжа. " – "Ты не видишь, ты не видишь", сказалъ онъ, дрожа, "факелы, которыми онѣ потрясаютъ передъ нами, пожираютъ верескъ и примѣшиваютъ смертоносныя испаренiя къ воздуху, которымъ я дышу… Какъ мнѣ пройти сквозь ихъ магическie круги и ихъ угрожающie танцы, передъ которыми отступили бы даже и кони Солнца?" И однако размѣренные шаги моего коня по-прежнему звучали въ моихъ ушахъ, и все болѣе глубокiй сонъ все дольше и дольше прерывалъ мое безпокойство. Только то въ одно мгновенiѣ, то въ другоѣ надъ моей головой пролетала со смѣхомъ какая то группа, озаренная страннымъ пламенемъ,… то безформенный духъ, подъ видомъ нищаго или раненнаго цѣплялся за мою ногу и влекся ща мною съ отвратительною радостью, или омерзительный старикъ, аъ коемъ позорное уродство преступленiя соединялось съ безобразною глухотой, взмывалъ на крупъ позади меня и оплеталъ меня своими руками, истощенными точно самой Смерти."Впередъ, Флегонъ!" восклицалъ я, "впередъ, прекраснѣйшiй изъ скакуновъ, вскормленныхъ горою Идой, презри погибельные страхи, что сковываютъ твою отвагу! Эти демоны – всего лишь пустая видимость. Мой мечъ, кружась надъ твоей головой, разсѣкаетъ ихъ обманчивыя формы, которыя таютъ какъ облака. Когда испаренiя утра парятъ надъ вершинами нашихъ горъ, и, тронутыя восходящимъ солнцемъ, облекаютъ ихъ полупрозрачнымъ поясомъ, пикъ, отдѣленный отъ основанiя, кажется, удерживается въ небесахъ незримою рукою. Такъ, Флегонъ, колдуньи Θессалiи разсѣкяются отъ клинка моего меча. Не слышишь ли ты, какъ вдали крики радости возносятся надъ стѣнами Лариссы. Вотъ онѣ, вотъ великолѣпныя башни столицы Θессалiи, столь милой наслажденiю; а эта музыка, витающая въ воздухѣ, это пѣсни ея юныхъ дѣвъ!"

--------- "Сны бюезрассудной толпой играютъ въ обманчивомъ мракѣ,/ Ложью внушая своей ухасъ трусливой душѣ" (Тибклл. Элегии, III, 4, 7-8; переводъ Л.Остроумова). Нодье ошибочно приписалъ ихъ Катуллу.

Слова Калибана из феерии Шекспира "Буря", III, 2. Здесь и далее Нодье цитирует Шекспира в собственном переводе.

"…Вѣрныя/ Дѣламъ момъ пособницы, Ночь и Дiaна, что блюдешь безмолвie/ При совершеньѣ тпинства, Ко мнѣ! На помощь!" (Гораций , Эпод V, 49-53, перевод Ф. Петровского).