Шарль Нодье. О фантастическом в литературе

Шарль Нодье. О фантастическом в литературеЕсли мы постараемся выяснить, в чем воображение человека должно было поначалу находить свою усладу, то, естественно, мы придем к выводу, что на ранней стадии литература, пластичная скорее вследствие неизбежности, чем выбора, долгое время представляла собой простую передачу ощущений. Немного позднее в ней произошло сравнение этих ощущений, появилась склонность к развернутым описаниям, к постижению характерных сторон вещей, к замене слов образными выражениями. Такова цель ранней поэзии. Когда такого рода восприятие изменилось и почти изжило себя, так как давно вошло в обыкновение, мысль поднялась от известного к неизвестному. Она изучила скрытые законы общества, постигла тайные пружины устройства вселенной; в тиши ночей она прислушалась к чудной гармонии сфер, изобрела созерцательные науки и религии. Эта величественная миссия стала приобщением поэта к важному делу создания законов. Благодаря этой открывшейся в нем силе, он оказался правителем и первосвященником, и над всем человечеством воздвиг свой алтарь, святая святых, и впредь сообщался с землей лишь посредством торжественных поучений из горящего куста, с вершины Синая, Олимпа и Парнаса, из глубины пещеры Сивиллы, из-под сени священных дубов Додоны или из рощи Эгерии. Чисто светская литература оказалась низведена до уровня обычных вещей реальной жизни, но не утратила частицу того духа, который освящал её в первые времена. Лишь поскольку все основное было в ней уже создано и род человеческий принял эти творения ради их истинности, она намеренно сбилась со своей дороги и ушла в воображаемый мир, менее величественный, но не менее богатый соблазнами, — словом, в литературе родился вымысел. То был блистательный и ни с чем не сравнимый путь, на котором литература, предавшись всем иллюзиям послушного легковерия, ибо оно было добровольным, пылким заблуждениям энтузиазма, столь естественного у молодых народов, страстным увлечениям, присущим чувствительности, еще не охлажденной опытом, смутному восприятию ночных ужасов, болезней и снов, мистическим грезам, порожденным религиозностью, кроткой до самозабвения или яростной до фанатизма, — литература быстро расширила область своих великих и чудесных открытий, гораздо более поразительных и многочисленных, чем те, что предоставлял ей предметный мир. Вскоре все эти фантазии получили определенную форму, все эти искусственные формы — ярко выраженную и неповторимую особенность, все эти особенности согласовались друг с другом, и промежуточный мир был найден. Из этих трех последовательных деяний, свершенных непостижимым разумом, сотворившим материальный мир, боговдохновенным гением, предугадавшим мир духовный, и воображением, создавшим фантастический мир, и образовалось обширное царство человеческой мысли. [. ]Литература нового времени не меньше, чем римская литература, была проникнута духом подражания. Однако с нашествием мавров, столь благоприятным для духовного развития средневековья, на нашу почву уже был перенесен яркий и плодотворный гений юной поэзии. Без этого события классическая литература, старательно донесенная до нас благодаря удивительному усердию монахов, явилась бы вся непосредственно из недр язычества по первому зову народа, жаждущего просвещения, и именно это и произошло позднее, когда книгопечатание в изобилии ввело в обращение произведения античности, то есть совершенно готовую литературную продукцию. Странное время, в которое поколение ученых и поэтов внезапно возродило александрийских софистов, грамматистов Восточной Римской империи и стихотворцев эпохи римского декаданса, словно племя эпименидов, проникнутое духом мертвой религии, мертвой культуры и мертвого языка и отличавшееся от тех, кто вызвал его к жизни, лишь той слабостью воображения и восприятия, которая выдает упадок сил после долгого сна. По их мнению, фантастический жанр умер, но именно он озарял Европу на протяжении нескольких веков. Это сказка породила или приукрасила историю молодых народов в смутные времена, населила развалины наших замков таинственными привидениями, вывела на башнях силуэты фей-покровительниц, предоставила в расщелинах скал или под зубцами заброшенных стен неприступное убежище страшному семейству змеев и драконов. Это она зажигала на их головах пламя карбункулов, когда они стремительно летели по небу, словно падающая звезда, она сбивала с дороги путников и приводила их на берег стоячих вод вслед за прихотливым блуждающим огоньком, увеселяла их бессонные ночи в хижине дровосека у гостеприимного очага безобидными играми домовых, поддерживала простодушные надежды девушек ласковыми обещаниями и питала мечтательность стариков-домоседов, даря им приятные досуги, мечтательность, которая вскоре, увы! развеивалась смертью. Сказка тогда была повсюду в жизни, в самых суровых верованиях и в самых очаровательных заблуждениях, в торжественных обрядах и в празднествах. Дух сказки царил в суде, в церкви и в театре, сказка располагалась вместе с Альбертом Великим на скамьях в алтаре, вместе с Агриппой — в кабинете философа, вместе с Роджером Бэконом и Парацельсом — в химической лаборатории, и увлечение чудесным допустило некромантию и судебную астрологию в королевский совет. Влияние фантастического жанра никогда не будет забыто в литературе, где оно породило бесхитростные легендарные сказания, украсило внушительной пышностью хроники турниров, битв и крестовых походов; где дух сказки бурно распространился в веселых историях старых сказителей и в фаблио труверов. Именно влиянию фантастического жанра мы обязаны рыцарскими романами, своего рода эпопеями без названия, где, образуя непостижимое единство, сочетаются всевозможные картины средневековой любви и средневекового героизма: картины беспримерной любви, когда не знаешь чем больше восхищаться — целомудренной нежностью возлюбленной или страстным энтузиазмом влюбленного; картины сказочного героизма, когда герою предстояло преодолеть все и он все побеждал: доблесть ратников, ярость королей-паладинов, козни предателей, стихийные бедствия, укрощаемые магией, беспрестанное вмешательство неожиданных сил, по прихоти изобретательного воображения романиста принимавших каждый раз новый вид во всевозможных роковых приключениях. То были уже не Юнона, Нептун или Венера, стремившиеся, как в языческих мифах, погубить человека, а весь мир, принявший множество разнообразных обличий и борющийся с воином, защищенным в качестве единственной брони своей храбростью, любовью и правотой. То была уже не постыдная кровавая распря двух народов, жаждущих уничтожить друг друга, чтобы содействовать похищению и супружеской измене или отомстить за них, то была нравственная тяжба правды и неправды, проходившая во имя общего блага людей между небом и адом на глазах какой-нибудь Елены, которая была наградой победителю, а не предметом тяжбы, и более счастливая, чем та, другая, могла не краснея снять покрывало перед обоими станами. То была, надо признать, чудная поэзия, такой вымысел, что если бы у древних были Амадисы, мы бы, наверное, не вспомнили про Ахилла; то было одновременно сильное и очаровательное воображение, и его больше не воскресишь, о нем будут всегда сожалеть. [. ]Постоянно увеличивавшиеся беды современного общества так явно предвещали его близкую гибель, что труба ангела в последние дни не яснее возвестит о ней приговоренному поколению. С тех пор фантастика вторглась во все области, лежащие между ощущением и разумом; и так, невзирая на Аристотеля, Квинтилиана, Буало, Лагарпа и прочих, она вошла в драму, в элегию, в роман, в живопись, во все плоды ума и во все страстные признания души. И тогда раздался крик грубой и невежественной ярости против внезапного нашествия, угрожавшего прекрасным формам классицизма, и не поняли, что была еще одна форма, более широкая, всеобъемлющая и невосстановимая, и что ее ждал конец — изношенная форма общественных отношений, временным и бесстрастным выразителем которых отчасти был классицизм, и не удивительно, что детские путы бессмысленных единств риторического искусства ослабели, когда великое единство общественной жизни начало рушиться со всех сторон.Среди избранных, которых глубокая интуиция гениев поставила в последнее время во главе литературы, нет ни одного, кто бы не услышал предупреждение этой музы гибнущего общества и не повиновался ее повелениям, словно внушительному голосу умирающего, которого уже ждет могила. Школа романа, основанная Льюисом, романтическая школа лейкистов, и прежде всего эти великие мастера слова — и Байрон, и Вальтер Скотт, и Ламартин, и Гюго, устремились на поиски воображаемого мира, словно особый пророческий дар, полученный поэтом от природы, заставил их предугадать, что в одряхлевшем обществе влияние реальной жизни было близко к исчезновению. Я не называю среди них г. де Шатобриана, оставшегося сознательно и по доброй воле на краю старого мира, как пирамида в песках Египта, как Ноев ковчег на вершине Арарата, как Геркулесовы столпы на берегу неведомых морей. Вальтер Скотт, который также находится в плену своих воспоминаний, познаний и привязанностей, заложил основание своей будущей славы — хоть не столь прочно и властно — отчасти в прошлом, между двумя эпохами. Это маяк, смутно освещающий порт и бездну. Бездна! Байрон ринулся в нее на всех парусах, и взор ни единого человека не смог за ним последовать.В Германии фантастический жанр более распространен, что объясняется, повторяю, долгой приверженностью к традиционным нравам, обычаям страны, которые часто защищались и спасались ценой крови жителей, приверженностью к более широкой системе образования, лучше приспособленной к нуждам времени и согласованной с ними. Это объясняется, в особенности, ярко выраженной неприязнью к новшествам сугубо материального плана, от которых нравственность и духовное развитие народов нисколько не выигрывают. Заслуга народа, который достиг вершин во всех науках, сделал почти все основные открытия, вследствие чего завершилось формирование европейской цивилизации, и который, мирно обладая непоказной свободой, с наслаждением предается созерцательной науке — астрономии и занятиям по обогащению списка естественнонаучных понятий, заслуга этого народа в том, что на протяжении долгого времени он сохранил невинную и благоразумную склонность к детским сказкам. Надо воздать благодарность Музеусу, Тику, Гофману, блистательные фантазии коих, то мистические, то незатейливые, волнующие или смешные, простые до прозаизма или невероятно причудливые, но всегда полные самобытности, чувствительности и изящества, воскрешают на склоне наших дней, в старости, свежие и сияющие видения нашего младенчества. Чтение этих писателей производит на душу, уставшую от предсмертных судорог, душу встревоженных народов, борющихся с неизбежным упадком, впечатление безмятежного сна, полного радужных видений, которые убаюкивают душу и успокаивают ее. Это источник молодости для воображения.Было бы, наверно, полезно поискать, каковы корни фантастического жанра во Франции, где его сейчас так поносят верховные законодатели литературного вкуса, отметить мимоходом основные вехи фантастической литературы и закрепить за довольно прославленными, признанными «менами высшие титулы ее родословной; но я сделал лишь бледный набросок ее истории, и я поостерегусь выступать в защиту фантастического против предубежденных по причине учености умов, которые отреклись от первых впечатлений детства, чтобы замкнуться в узком кругу некоторых понятий. Размышления о фантастическом сами относятся к области фантазии. Не приведи меня Бог поднять из-за них диспуты в духе схоластиков последних веков и перенести теологический спор на литературную почву — чтобы снискать оправдание миру чудесного и свободной воле воображения! Осмелюсь лишь предположить, что если свобода, о которой нам говорят,— это не обман фокусников, как я иногда думал, то два главных святилища ее — вера религиозного человека и воображение поэта. Какую иную награду пообещаете вы душе, глубоко раненной жизнью, к какому иному будущему сможет она впредь приготовиться в страхе после стольких рухнувших надежд, которые уносят с собой революции? — спрашиваю я вас, свободные люди, продающие каменщикам обитель монахов и подкапывающие келью отшельника, где он скрылся вблизи орлиного гнезда. Есть ли у вас те радости для братьев, которых вы отталкиваете, что могли бы возместить им утрату хотя бы одной утешительной иллюзии, и считаете ли вы себя достаточно уверенными в тех истинах, за которые заставляете так дорого платить народы, чтобы их жгучее разочарование стоило сладких и мирных грез несчастного, которого усыпляет счастливое видение? Тем не менее все, надо сказать, пользуется у вас безграничной свободой, кроме мысли и гения. И вы не знаете, что ваше триумфальное шествие сквозь гущу идей разгромленного поколения не настолько ослепило род человеческий, чтобы вокруг вас не осталось нескольких людей, которые нуждаются в том, чтобы заняться чем-нибудь иным, кроме ваших теорий, хотят, чтобы их разум послужил прогрессу, воображаемому, конечно, но не более, чем ваш [материальный] прогресс, и цель которого не менее определена, чем цель ваших попыток усовершенствовать общество под покровом свобод, на которые вы ссылаетесь! Вы забываете, что все в современной Европе получили, как и вы, воспитание Ахиллеса и что не вы одни сокрушили кости льва, чтобы высосать из них мозг, и разорвали его жилы, чтобы выпить из них кровь! Пусть реальный мир принадлежит вам непреложно, это факт и, несомненно, благо; но разбейте те постыдные цепи, в которых находится мир духовный и которыми вы упрямо стараетесь сковать воображение поэта! У каждого из нас в свой черед давно была своя битва при Филиппах, и многие, клянусь вам, не дождались ее, чтобы убедиться в том, что истина — лишь софизм, а добродетель — одно название. Для таких нужна область, в которую не может проникнуть суета толпы, область их надежд. Это вера для тех, кто верует, это идеал для тех, кто мечтает и ради всеобщего равновесия предпочитает скорее иллюзию, чем сомнения. И, наконец, просто необходимо, чтобы фантастический жанр вернулся к нам несмотря на все усилия, которые делаются, чтобы запретить его. Труднее всего стереть из памяти народа не творения, в которых он запечатлен, а те небылицы, которые его развлекают.

Такого я ещё не видел.

Игорь Николаевич Данилевский, профессор, (тема кандидатской — "Временные данные письменных источников и методы датировки исторических фактов",…

Приснилась книга, спустя века после написания считающаяся лучшей в своей области. Nil Alveril. Non un singolo androide nigeriano è strisciato in…