ТЕАТРАЛЬНЫЕ И АКТЕРСКИЕ БАЙКИ. Часть 4.

Такой случай. «Бесприданница» Островского. Премьера, первый спектакль. По спектаклю Карандышев отговаривает текст: «Так не доставайся же ты никому» и стреляет в Ларису из пистолета, Лариса падает. А выстрел обеспечивался в то время как, реквизитор за кулисами, на реплику, бьет молотком по специальной гильзе, гильза бухает — Лариса падает.

Премьера, ля ля тополя, «Так не доставайся же ты никому», наводит пистолет, у этого за кулисами осечка, выстрела нет. Актер: «Так вот умри ж!» перезаряжает, наводит пистолет второй раз, за кулисами вторая осечка. Карандышев перезаряжает в третий раз: «Я убью тебя!», третья осечка. Лариса стоит. Вдруг из зала крик: «Гранатой ее глуши!»

Занавес. Спектакль сорвался. Зрителям вернули деньги. Режиссер час бегал по театру за реквизитором, с криком: «Убью, сволочь!»

На следующий день, вечером, опять «Бесприданница», с утра разбор вчерашнего полета: мат-перемат, все на реквизитора катят, тот оправдывается: «Но ведь не я гильзы делал, ну сырые в партии попались, но много же народу рядом, видите же, что происходит, можно же помочь, там у суфлера пьеса под рукой: шмякнул ей об стол, все оно какой-никакой выстрел, монтировщик там доской врезал обо что-нибудь, осветитель лампочку мог разбить, ну любой резкий звук, она бы поняла, что это выстрел и упала бы».

Вечером спектакль, все нормально, доходит до смерти Ларисы, Карандышев: «Так не доставайся же ты никому!», наводит пистолет, у реквизитора опять осечка. Вдруг с паузой в секунду, из разных концов за кулисами раздается неимоверный грохот: суфлер лупит пьесой об стол, монттировщики — молотками по железу, осветитель бьет лампочку…

Лариса явно не понимает, что это выстрел, ибо на выстрел эта беда никак не походит, и продолжает стоять. И тут крик из зала: «Тебе ж вчера сказали, гранатой ее глуши!»

Спектакль «Молодая гвардия». Молодогвардейцы на квартире Олега Кошевого разрабатывают план диверсионных действий, где там биржу взорвать, где листовок разбросать. Все проблемы свои порешали — время расходиться. Для сплочения рядов партии спели хором «Вихри враждебные» и по одному разбежались. Следующая сцена — мать Олега Кошевого в другой комнате страдает за дело молодогвардейцев и дюже волнуется за судьбу сына. Полное затемнение, перестановка декора на комнату матери, монтировщики в темноте что-то уносят, что-то приносят, все быстро по секундам, по накатанному.

Осветитель обычное время темноту выдержал и свет зажег. На сцене комната матери, сама мать в образе страдалицы и …монтировщик, который задержался и смыться не успел. Монтировщик, естественно, одет не по времени молодогвардейцев, в майке с надписью «Не стой над душой», с молотком за поясом, штанцы такие, с торчащим гвоздодером из кармана. Короче, такая картина маслом: мать Олега Кошевого и монтировщик, надо расходиться, да еще актрису из образа не выбить — у нее дальше текста немеряно.

И монтировщик тоном заговорщика говорит матери: «А Олег дома?»

— «Нет, ушли все только что. Беги, может догонишь еще» — говорит мать.

Монтировщик убегает за кулисы, по дороге успевая пропеть: «Вихри враждебные веют над нами»

Такое случилось хамское безобразие: был один Театр, он и сейчас есть, но уж не тот. А тогда это был просто какой то образчик ажиотажа и сумасшествия. По фигу, какой спектакль: билетов в сей Театр не было, как таковых, раскупалась сама марка. Поверите, не знали администраторы, что такое непроданные билеты. И каждый вечер, дежурный администратор, должен был торчать в окошке с 18.15 до 18.45, дабы внятно объяснять народу, что сегодня возможности выдать пропуск нет. А в тот день случился спектакль, на который и до сих пор билеты прикупить сложно, а тогда эти билеты были просто валютой и заканчивались раньше, чем начинались.

Так вот, вечер, билетов нет, на окошке администратора висит табличка: «дежурный администратор принимает зрителей с 18.15 до 18.45» Время 18.10 — полный кассовый вестибюль зрителей, все к администратору в надежде его «прогнуть».

Администратор дежурный сидит в кабинете и культурно выпивает с гостями. 18.15 — первый стук в окошко: администратор не реагирует, окошко не открывает. 18.20 — стук усиливается: эффект тот же. 18.30 — стук становится очень громким и сопровождается криками, типа, ну откроет кто-нибудь? Администратор ни гу-гу.

18.40 — окошко ходит ходуном, крики в кассовом вестибюле переходят в визги, становится опасно для жизни: этот не реагирует. Ровно в 18.45 администратор встает, не твердой походкой подходит к окошку, открывает его, лицезреет абсолютно невменяемую толпу и тихо так спрашивает у первого в очереди: «Что Вы хотели, товарищ?». «Я хотел…» было начинает тот. «Хотел, товарищ, по-английски — гостиница, время 18.45 — администратор прием закончил».

На этом окошко закрывается, история заканчивается.

Шла сдача спектакля по пьесе Михаила Шатрова «Шестое июля». Актеры и режиссер очень волновались, так как на спектакле присутствовали высокопоставленные чины из министерства культуры и райкома партии. На многих это присутствие воздействовало очень отрицательно, как на физическом, так и на психологическом уровне.

У Шатрова в одной из сцен был текст: «Речь пойдет о вашем племяннике — члене временного правительства». Вот такой текст; ни больше, ни меньше. Пьеса была очень серьезной хотя бы по составу действующих лиц: Ленин, Свердлов и т. д. И повода для смеха там совершенно не было.

И вот актер, которому достался этот «растреклятый» текст: «речь пойдет о вашем племяннике — члене временного правительства» — вышел на свою реплику и сказал:

— Речь пойдет о вашем члене.

На сцене все остолбенели. тогда он понял, что сказал не то и решил быстренько поправить положение, и бойко сказал:

— Речь пойдет о члене вашего племянника.

На что главный режиссер, который находился в конце зала закричал:

— Если у тебя найдется еще один вариант — считай, что ты уже не работаешь!

Режиссер хора выбрал 6-летнего мальчика с ангельским личиком для начальной сцены в представлении:

— Все, что тебе надо сделать, это когда я сделаю знак хору, и они запоют «. и ангел зажег свечу», ты выйдешь на сцену и зажжешь все свечи.

— Я могу, могу, — закричал мальчик, счастливый, что выбрали именно его.

Прошло много репетиций, и наконец настал вечер самого представления. Хор прекрасно спелся, вся сцена была в чудесных декорациях, и повсюду стояли десятки незажженных свечей в ожидании момента, когда на сцену выйдет очаровательный ангелочек.

Режиссер взмахнул палочкой, оркестр заиграл, и хор пропел начальный куплет, закончившийся словами «и ангел зажег свечу» — все смотрят на сцену в ожидании. А маленького мальчика нет. Режиссер вновь взмахнул палочкой и показал хору, чтобы те пропели погромче. «. и ангел зажег свечу», опять все смотрят на сцену — а маленького мальчика нет.

Режиссер, начиная потеть, изо всех сил взмахнул руками, и хор буквально взревел «и ангел зажег свечу» так, что занавес закачался.

И тут в тишине раздалось восхитительное детское сопрано, отчетливо исходящее справа из-за занавеса:

— . и кот написал на спички!

В Малом театре долгие годы шел спектакль «Hезабываемый 1919». Его кульминацией была сцена, когда шпион Дэкс бросается к рубильникам, чтобы взорвать кронштадтские форты, а красный командир убивает его из револьвера. Однажды комиссар уронил наган в оркестровую яму. Ситуация тупиковая. Дэкс уже схватился за рубильник, а выстрела нет, как нет. Шпион изо всех сил изображает, что рубильник заржавел и не поддается. Комиссар орет: «Да я тебя щас. » и, понимая, что долго это продолжаться не может, в отчаянии сдирает с ноги сапог и бросает в спину Дэкса…

Получив удар по позвоночнику, шпион ахнул, отлип от рубильника, зашатался, повернулся к залу и обреченно прошептал:

— А сапог-то. отравлен!

Невзлюбили как-то за что-то студенты ГИТИСа своего преподавателя и решили его проучить. Месть они избрали оригинальную.

Все преподаватели данного театрального института, естественно, играли всякие роли в театрах, и наш герой участвовал в серьезной пьесе какого-то русского классика с большим количеством глубоко философских монологов.

По ходу пьесы этот препод-актер должен говорить весьма серьезный текст, в то время как он подходит к шкафу, открывает дверь, что-то смотрит и вновь закрывает его. А зрителям внутренность шкафа не видна.

Студенты всем этим и решили воспользоваться. И вот во время спектакля актер читает свой архиглубокий монолог, подходит к шкафу, открывает, а там… — чья-то задница! Голая, естественно. Но препод даже бровью не повел! Все так же спокойно льется умный монолог о судьбах отечества… И старания добровольца, сидящего в шкафу, пропали даром.

Студенты очень обиделись и решили — ах так! ну тогда будем дежурить по очереди с голым задом в шкафу до тех пор, пока он во время своего монолога не сконфузится на одном из спектаклей! Сказано — сделано, и с тех пор пошло — спектакль, монолог, голая задница в шкафу, препод по фигу, читает, не сбивается! Прошел месяц, студенты уж совсем отчаялись, но как-то в один из дней очередной “дежурный” по какой-то причине не явился…

И вот идет пьеса, серьезный, умный монолог, препод открывает шкаф…

Заминка… И, через секунду (а монолог жутко сурьезный…) его пробивает громовой хохот на весь зал, и, давясь от смеха:

Реакцию зрительного зала история нам не сохранила…

Этот случай произошел в неком украинском музыкально-драматическом театре еще в 70-е годы. Игралась в этом театре некая героическая музыкальная драма — с любовью, смертями и прочей патетикой. И вот, за несколько часов до спектакля, обнаруживается, что местная прима объелась мороженого и заглавную партию петь никак не может. Голос сел. Как говорится, всерьез и надолго.

Режиссер — в панике: билетов, как на грех, раскупили много. И тут. в общем, совсем как в голливудском сюжете на тему «Так становятся звездами». Является к режиссеру одна молоденькая хористочка и заявляет, что она всю жизнь мечтала об этой роли, что она знает все арии, что она готова без единой репетиции все отпеть и отыграть, и т. д., и т. п.

Ну, режиссеру, в общем-то, деваться особо некуда. Он машет рукой и выпускает юное дарование на сцену. Но как только занавес поднялся и дарование открыло свой прелестный ротик, тут же обнаружилось, что голливудский сценарий в степях Украины ну никак не проходит. Поет юное создание прескверно, играет еще хуже. Режиссер за сценой, слыша весь этот кошмар, происходящий на сцене, мучается, бедняга, и, не зная что делать, мечется из угла в угол. А что делать — не останавливать же спектакль, раз начали!

Доходит дело до второго акта. Кульминация: героиня встречается со своим бывшим возлюбленным и в самый патетический момент призывает его: «Вбий мене!» (т. е. «убей меня!» — спектакль идет по-украински). И герой должен совершить свое черное дело. Ну, юное дарование на сцене, как положено, раскидывает руки и восклицает: «Вбий мене!». Герой бросается на нее с бутафорским ножом и тут.

Надо полагать, что лицо у артиста и вправду было зверское — намучился с партнершей за спектакль! Но, так или иначе, а юная хористочка испугалась всерьез. И в последний момент отскочила в сторону. А стало быть, и не дала себя заколоть — как по роли положено.

Оба стоят. Что делать — никто не знает. В конце концов хористочка решает продолжить с той же точки. Опять раскидывает руки и кричит: «Вбий мене!». Герой — на нее. А она, с перепугу, — опять в сторону!

В общем, повторилась история и в третий раз. Но тут уже герой изловчился, отловил-таки девицу и, как положено по роли, «убил».

В этот момент за сценой должен был грянуть патетический хор. Но хор не грянул. Не грянул он потому, что все хористы и хористки стояли, согнувшись пополам, или катались по сцене (за задником) в припадке неудержимого хохота. А хохотали они потому, что режиссер спектакля, стоя рядом с ними и видя, что творится на сцене, стал биться головой о ближайшую трубу и приговаривать: «Поймай ее, бл…дину, и убей! Поймай ее, бл…дину, и убей!».

Вот до чего доводит людей искусство.

С тех пор, как двести с лишним лет назад актер Федор Волков основал в Ярославле профессиональный русский публичный театр, на сцене и за кулисами произошло много забавных историй и курьезов.

В середине прошлого века, в том же Ярославском театре, славился один артист — горький пьяница. Бывая на банкетах у купцов-меценатов, он, выпив рюмку, имел обыкновение говорить: «А вот за это — мерси!»

Однажды давали пьесу из русской истории. По ходу действия стражник должен был ударить алебардой актера-пьяницу, игравшего в спектакле боярина-бунтаря. «Стражник» из массовки не рассчитал удара и, хотя алебарда была деревянной, «боярину» досталось по голове довольно крепко. Все замерли на сцене и в зале. И тут бедный актер, потрогав голову рукой, невозмутимо произнес: «А вот за это — мерси!»

Эту байку рассказал историк и литературовед Роман Белоусов. В молодые годы он бывал на репетициях «Гамлета» в Театре Маяковского. Присутствовали и на распределении ролей, когда Гамлета хотел сыграть Евгений Самойлов, а Охлопков говорил ему: « Нет, Женя, вы — Лаэрт… Вы — Лаэрт, Женя»…

Роль Гамлета Охлопков наметил отдать совсем другому актеру. Но тут выступил один из доброхотов и предложил поручить исполнение Гамлета — актрисе. Одной из прим тогдашней труппы. И подходящий аргумент был произнесен:

— Играла же Гамлета Сара Бернар…

Охлопков с энтузиазмом поддержал предложение. Буквально на следующий день была назначена пробная репетиция. Прима, облаченная в костюм принца Датского, вышла на сцену, произнесла первые слова монолога…

— Стоп! Что это? — закричал со своего места Охлопков.

— Я вас спрашиваю: что это? — грозно повторил Охлопков.

Присутствовавшие переглядывались и молчали.

— Что это? — в третий раз повторил инквизитор.

— Это наша любимая актриса в роли Гамлета, — встрял с объяснением тот самый доброхот, помощник режиссера, который предложил эксперимент с Гамлетом-женщиной.

— Так повесьте ей меч, пусть хоть что-нибудь между ног болтается! — вынес приговор Охлопков.

Трудно поверить, но даже опытные актеры волнуются перед спектаклем не меньше, чем новички. Рассказывают такой случай. В Малом театре шла инсценировка «Поднятой целины» по М. Шолохову. По замыслу инсценировщика, пьеса начиналась сценой партсобрания, где главные герои обсуждают планы коллективизации. Первая фраза, которую произносит один из сельских коммунистов, была такой: «Четыре похода Антанты провалились!»

И вот — публика рассаживается по местам, в зале и на сцене гаснет свет, звучит музыка. Затем наступает тишина. Свет на сцене резко вспыхивает. И тут обалдевший актер произнес взволнованным голосом неслыханную ахинею:

— Четыре Пахома провались в Антанту.

В киевском ТЮЗе работала реквизиторша Этя Моисеевна, — пришла в театр смолоду, состарилась в нем и была ему безумно предана. Среди артистов слыла мудрой советчицей и славилась лапидарностью изречений. Вот некоторые Этины перлы:

«. Девочки, мужчина, как прымус: как его накачаешь — так он и горит!»

«Ой, какого он роста — как собака сидя!»

«Дура, что ты повела его в кино — там каждая лучше тебя! Ты поведи его в парк — там одни деревья!»

«Деточка моя, запомни: семейная жизнь, как резинка — чуть сильнее натяни, она тут же лопнет!»

«. Когда Абраша хочет выпить, я тут же покупаю чекушку — с товарищами он бы выпил литр!»

«Я лежала в больнице — Абраша пришел за месяц два раза. Я не в обиде, я понимаю: он мужчина — его раздражает односпальная кровать!»

В пьесе про пограничников Василий Лановой, исполнитель главной роли, вместо: «. Я отличный певун и плясун!» — радостно и громко прокричал на весь зал: «Я отличный писун и плевун. »

В советские времена все студенты театральных вузов обязательно изучали марксизм-ленинизм и, в частности, работу классиков «Людвиг Фейербах и конец немецкой классической философии».

В Московском театре имени Станиславского шел спектакль «Шестое июля». По сюжету, в кабинет Ленина врывается нарком иностранных дел Чичерин и сообщает вождю: «Убили Мирбаха!» (Имелся в виду германский посол в Советской России 1918 года.)

Однако на спектакле актер, игравший Чичерина, выскочив на сцену, неожиданно выпалил: «Убили Фейербаха!» Возникла пауза. И тут «Ленин» задумчиво и печально молвил: «Конец немецкой классической философии. »

Оговорки могут довести артистов, особенно неопытных, до потери сознания. Вот знаменитая на всю Москву история, которая произошла в Театре имени Моссовета на спектакле «Король Лир». Начинающая актриса Ирина Карташова должна влететь на сцену со словами: «Сестра писала нам». Ее партнером был знаменитый Николай Мордвинов, прославившийся своими трагическими ролями — Арбенина, Отелло. И вот она вылетает навстречу корифею и выпаливает от волнения:

— Пистра сисала нам!

Жутко смутившись, актриса решила поправить дело и, пуще прежнего, закричала:

Окончательно придя в полное замешательство, актриса, в поисках поддержки, обратила свой взор на Мордвинова и — увидела жутко выпученные глаза великого трагика. Понимая, что случилось непоправимое, она в полуобмороке почему-то выпаливает:

Пауза. Мордвинов заржал в голос и ушел со сцены. Дали занавес, и спектакль возобновился спустя несколько минут.

На сцене Большого театра давали что-то из царской жизни — то ли «Хованщину», то ли «Князя Игоря». Все, как положено: артисты поют, музыканты играют, суфлер подсказывает. И надо же было такому случиться, что сидящий в своей будочке заслуженный работник театра, суфлер с тридцатилетним стажем, не успел перед спектаклем поужинать. Чтобы исправить положение, ветеран прихватил с собою термосок с чаем, варенье, да пару бутербродиков с колбасой. Сидит, ждет большого фрагмента, когда его услуги не будут востребованы.

Тут на сцену выходит один из персонажей в костюме охотника с огромным живым псом на поводке. (В театрах иногда используют настоящих животных, видимо, для усиления эффекта достоверности. Ну, а чтобы зверь со страху не обделался, его целый день перед выходом на сцену не кормят.) Ну так вот, выходит этот тенор и начинает завывать свою партию, а поводок намотал на руку, чтобы пес случайно не убежал в зал. Суфлер посмотрел по партитуре — минуток десять свободных есть: дай-ка я перекушу, думает. Налил чайку в кружечку, душевно вареньица добавил, развернул пакет с бутербродами. А бедный голодный пес, только почувствовав запах сервелата, не выдержал и через всю сцену ринулся к тому месту, откуда так вкусно пахло.

Певец, естественно, такого не ожидал и, двумя руками схватившись за поводок, попытался удержать пса на месте. Но где уж — через секунду он уже скользил на пузе в сторону суфлерской будки. Ее обитатель отрывается от чая и бутербродов и видит с хрипом и вытаращенными глазами мчащегося на него пса. Дедушка инстинктивно ломится назад, падает, разбивает термос и чуть не ломает руки-ноги. Пес ныряет в суфлерскую будку, через пару секунд в ту же будку врезается «подъехавший» на поводке артист. Наконец-то сообразили дать занавес.

Публика гогочет и аплодирует. Наутро об этом веселом случае написали все газеты, а старичка-суфлера с почестями отправили на заслуженную пенсию. От греха подальше.

В провинциальном театре первого января играли пьесу из народной жизни. На авансцене — воины, на холме — князь, которого княгиня с плачем и причитаниями провожает в бой. Артистка так вошла в роль, что долго-долго голосила, заламывала руки, и князю, изрядно выпившему, это стало невмоготу. Когда она в последний раз возопила, обращаясь к нему: «Князь ты мой светлый. » — артист громко и отчетливо произнес: «А пошла ты на х…» На сцене и в зале все резко протрезвели. Моментально дали занавес. Тут же вышел главный администратор:

— Уважаемая публика! Случилось страшное. Только что на ваших глазах артист Старочкин сошел с ума.

Артиста Старочкина в театре том больше не было.

Рассказывает Евгений Весник:

— Первого января играли «Ревизора». Тогда Городничего исполнял артист С.К. И вот в первой мизансцене он последним выходит к виновникам, стоит молча, уставившись в одну точку, и произносит: «Бдень». Немая сцена. Артисты видят, что С.К. вчера перебрал. Но начали выкручиваться из положения:

— Вы хотите сказать, что имеете честь сообщить нам пренеприятное известие?

— Вы хотите сказать, что к нам едет ревизор?

В общем, вытянули сцену, но до антракта все-таки не доиграли. Дали занавес. На следующий день спрашиваю его: «Слушай, что такое бдень?» — «Какой бдень? Ничего не помню, братцы». Тем дело и кончилось.

Эстрадный драматург Георгий Карпович Териков в 50-х годах работал в качестве конферансье военного ансамбля. В Театре оперы и балета шел торжественный концерт, посвященный очередному «летию» нашего героического комсомола. Териков должен был после пролога выйти на просцениум и прочитать патетическую оду во славу доблести, чести и преданности правому делу этого бессмертного союза молодежи. К тому же в зале присутствовала китайская делегация, тогда еще клявшаяся в вечной дружбе наших стран.

Териков очень волновался — шутка ли, такой концерт! Телевидение транслирует! Он вышел к зрителю и… о, ужас! Забыл текст. Начал улыбаться, кланяться, но ни одно слово память не возвращала… Что делать?

Георгий Карпович, в ужасе, но хорошо понимая, что он делает, начал торжественно, с напором произносить бессмысленные звуки, укладывая их в размер стиха:

— Тара-та-та тен-пик-танта… Пракотора прикато… Комсо-трати ката-та-та…

В таком патетическом месиве абракадабры в размере высокопарного стиха, конечно, можно было утонуть, но Териков выплыл — нашел спасительную финальную фразу:

— …Привет тебе, любимый комсомол!

Раздался шквал аплодисментов. Заиграл оркестр, вступил хор, и концерт уверенно зашагал в сторону светлого будущего.

За кулисами организаторы этого правительственного концерта — работники ЦК и горкома партии — подошли к возбужденному Терикову, который поспешил заявить им, что, поскольку в зале находится китайская делегация, он подготовил часть текста по-китайски. «Молодец!» — сказали ему и начали благодарно трясти руку инициативного конферансье.

1972 год. Малый театр. Накануне премьеры спектакля «Собор Парижской Богоматери». Роль горбуна Квазимодо досталась старожилу театра актеру Степану Петровичу — назовем его так.

Спектакль, по идее режиссера, начинался с того, что Квазимодо (Степан Петрович) в полумраке должен был под звук колоколов пролететь, держась за канат через всю сцену. Но был у него один маленький недостаток — уж очень он любил водочкой побаловаться. И вот настал день премьеры. Перед премьерой Степан Петрович пришел на спектакль, как и следовало опасаться, вусмерть пьяный. Шатаясь из стороны в сторону, он добрел до гримерки, нацепил горб и лохмотья Квазимодо…

А зал уже полон. До начала спектакля остались считанные минуты. Режиссер, повстречав Степана Петровича, опешивши, сказал:

— Степан Петрович, да вы лыка не вяжете! Ведь вы же по сцене пройти прямо не сможете, не то, что на канате летать!

— Это кто лыка не вяжет?! Да я 20 лет на сцене и прошу на этот счет не волноваться! — пробурчал Степан Петрович и направился к сцене.

На сцене полумрак. Зазвонили колокола. Вдруг, через всю сцену, слева направо пролетел Квазимодо… Затем справа налево пролетел Квазимодо… Затем еще раз и еще раз… Раз эдак на шестой Квазимодо остановился посреди сцены и, повернувшись к переполненному залу спиной, держа канат в руке и смотря на кулисы, в полной тишине произнес:

— В пень твою пядь! Я тут как последний идиот карячусь, а эти козлы еще занавес не подняли!

Из суфлерской будки видно и слышно такое, что даже опытный зритель не заметит. Например, заговор мастеров против новичков. Их любил устраивать любимец публики Василий Топорков. Спектакль «Лиса и виноград». Эзопа поймали, привели в дом хозяина и кричат: «Привели Эзопа под стражей!» И вот Топорков, который играет Эзопа, на репетиции подходит к молоденькой артистке, исполняющей роль служанки, и на полном серьезе говорит ей: «Деточка, поверьте мне, старому опытному артисту, такое бывает: если вы говорите «привели Эзопа под стражей», то зритель слышит «привели, и жопа вся в саже». А если вы скажете: «Привели, и жопа вся в саже», то он услышит, что привели Эзопа под стражей. Это такой эффект». Сказал и ушел, оставив артистку в ужасе.

И вот спектакль. Труппа затаилась, ждет, как молоденькая артистка скажет про… сажу. Суфлер видит всеобщее напряжение, готовое разорваться хохотом.

Но сработал закон театра — даже самый неумный артист никогда не уйдет от привычной реплики. И артистка ко всеобщему неудовольствию хоть и с трудом, но все-таки правильно произнесла: «Привели… гхм… Эзопа… Под стражей!»

В 30-х годах прошлого века по всей театральной Франции с неизменным триумфом шествовала пьеса А.Дюма-отца «Антони». Однажды столичный театр давал эту пьесу в Руане, небольшом провинциальном городке. В самом конце пьесы невежественный помощник режиссера подал знак опустить занавес сразу после рокового удара кинжалом, не дождавшись знаменитой реплики Антони: «Она сопротивлялась мне. И я убил ее!»

Взбешенный актер, исполнявший роль Антони, покинул сцену и заперся в своей уборной. Публика, которую лишили долгожданной и столь прославленной развязки, бушевала. Актриса, исполнявшая роль главной героини, вернулась на сцену и приняла прежнюю позу в кресле.

Антони же отказывался вернуться на сцену. Публика стала кричать и угрожать, что разнесет театр. Помощник режиссера, насмерть перепуганный взрывом негодования, поднял занавес в надежде, что «Антони» сдастся. Зал затаил дыхание. Время шло, а актер не появлялся. И тут происходит невероятное. «Убиенная» героиня поднимается, встает и подходит к рампе: