Второй позитивизм: Авенариус и Мах

В конце XIX начале XX вв. на смену первому позитивизму позитивизму О. Конта пришел позитивизм в другой его разновидности в форме эмпириокритицизма швейцарского философа Р. Авенариуса (1843-1896) и австрийского естествоиспытателя и философа Э. Маха (1838-1916). От кон-товского позитивизма он унаследовал антиметафизическую составляющую в решении вопроса о взаимоотношении философии и естествознания. Сам этот вопрос не был главным, определяющим в эмпириокритицизме. Он был подчинен основной принципиальной установке критике чистого опыта. Обобщенно выражая ее применительно к Авенариусу, один из его последователей Г. Ланц писал: «Философские идеи Р. Авенариуса концентрируются вокруг одной основной проблемы, проблемы отношения и взаимодействия между физическим и психическим миром. Это отношение может быть рассмотрено с двух совершенно различных точек зрения с гносеологической и с биологической» [1912, с. 205].

С гносеологической точки зрения раскрывается «отношение между объектом и субъектом, «мыслью» и «вещью», представлением и его предметом; физический мир является в этом смысле мнимым объектом психического». Выяснение этой мнимости, по мнению Ланца, «и есть основная задача и великая заслуга Авенариуса». С биологической точки зрения, «физический мир является эмпирическим условием для жизни и развития психического; он играет роль аргумента для всех психических функций, управляя, как независимое переменное, всеми душевными изменениями; жизнь духа биологически всецело зависит от жизни тела; доказать эту всеобщность психофизической зависимости, опровергнуть всякую априорность и метафизическую прирожденность и тем заложить фундамент для системы «чистого опыта» — такова вторая задача авенариусовской философии. Решая ее, Авенариус естественно наталкивался сначала на вопросы общебиологического характера о том, что такое жизнь и каковы ее принципы вообще. В этом смысле философия Авенариуса является своего рода общей биологией или, лучше сказать, общей механикой жизни» [там же, с. 205-206].

Иначе говоря, как и в контовском позитивизме, философия у Авенариуса, лишенная всякой метафизичности, сводится фактически к позитивному материалу естествознания, в данном случае к материалу биологии, предстает, следовательно, как философия биологии. Раскрывая под этим углом зрения конкретные научные основания эмпириокритицизма, другой его пропагандист Д. Викторов подчеркнул, что «философия чистого опыта есть одно из ответвлений так называемой научной философии. Авенариус под впечатлением успехов экспериментальной психологии предпринимает громадную, хотя бы по своей односторонности, попытку распространить психологический и физиологический способ рассмотрения на всю область вопросов, подлежащих ведению теории познания, этики, эстетики и других философских наук. Будучи воспитан на приемах психологического эксперимента, Авенариус был проникнут глубоким сознанием важности самой схемы, по какой этот эксперимент обычно производится, и в приемах своих исследований старался при всяком случае соблюдать эту схему» [1908, с. 2-3].

Это значит, что философия Авенариуса в своем непосредственном осуществлении предстает не как процесс и итог философствования, сущностного постижения, а как процедура детального научного исследования и фиксация его конкретных результатов. Это, в свою очередь, как подчеркнул ученик Авенариуса Ф. Карстаньен, «требовало, ни более, ни менее, как полного отречения от общепринятого философского склада мышления, не говоря уже об усвоении чуть не совсем нового языка» [1899, с. 11]. Отсюда и соответствующее отношение к традиционной философии, общепозитивистское отвержение метафизики, ее исключение из науки, из позитивной философии. Так, один из главных популяризаторов эмпириокритицизма Авенариуса И. Петцольдт утверждал, что задача «этой строго опытной философии есть окончательное преодоление представления субстанции, история которого и есть история философии. Только философии чистого опыта удалось разрешение проблемы изнутри, из самой сущности дела, и удалось это ей благодаря последовательному проведению релятивистического принципа. Абсолютное противоречие между действительным и кажущимся бытием, между явлением и вещью в себе, между внутренним миром и миром внешним совершенно устраняется и вскрывается логическая ошибка всякого идеализма. Так как вместе с представлением субстанции падает и всякая метафизика, то философия чистого опыта есть вместе с тем позитивизм и всего лучше будет, пожалуй, назвать ее релятивистическим позитивизмом» [1910, с. 9-10].

Сам Авенариус, обосновывая свою принципиальную позицию в понимании философии, отметил, что «принцип наименьшей меры силы, который является вообще основой всех теоретических апперцепций, всякого стремления к пониманию и всех наук, ставящих последнее своей задачей, является, в частности, корнем философии» [1912, с. 25]. Соответственно в непосредственном функционировании философии ее следует рассматривать «как ставшее научным стремление мыслить совокупность всего данного в опыте с наименьшей затратой силы. Но совокупность всего данного в опыте или всего, что вообще может быть дано в опыте, мы называем миром. Поэтому мы рассматриваем философию как мышление о мире соответственно принципу наименьшей меры силы». Отсюда «философия по задаче своей — должна быть поставлена в конце ряда наук, так как для ее работы необходимо уже развитие частных наук» [там же, с. 30-31]. И в своих результатах «философия есть не что иное, как акт обобщения всех найденных специальными науками и ими же очищенных общих опытных понятий в одно понятие и применение этого последнего к совокупности всего сущего». И потому «метод философии не может быть тогда ни чем другим, как только психологическим процессом, в котором заключается всякое обобщение и понимание. И если философия в этом теснейшем смысле перестает быть наукой в существенном значении этого слова, то она все же остается научным мышлением» [ там же, с. 53-54]. Научным лишь постольку, поскольку философия в таком ее истолковании мыслит не сама по себе, не своими собственными понятиями, а понятиями специальных наук, ими же и «очищенными». Следовательно, философия, в ее понимании Авенариусом, лишается статуса самостоятельной науки, самостоятельного научного творчества и сохраняется в научном познании лишь в качестве имманентной психологической процедуры мыслительной обработки обобщения и понимания результатов конкрет-нонаучных исследований сообразно принципу наименьшей меры сил, то есть, иначе говоря, принципу «экономии мышления». В целом же, как считал Авенариус, «строение философии определяется содержанием того, что дано в чистом опыте» [там же, с. 55].

Таким образом, корень философии, ее задачи, метод и строение замыкаются у Авенариуса на реализации принципа наименьшей меры силы, принципа, производного, в свою очередь, от основополагающего концептуального установления, от чистого опыта. На этой принципиальной основе строилось и объяснение Авенариусом всего субъектно-объектного отношения в реальном, в частности в естественнонаучном познании. В отношении объектной бытийной части познания Авенариус подчеркнул, что «всякое бытие по содержанию своему должно мыслиться как ощущение, а по форме — как движение. Таково, следовательно, то общее понятие, под которое можно подвести все сущее и которое не может быть подведено ни под какое другое, более общее материальное понятие» [там же, с. 76]. Бытие как ощущение — это явный субъективно-идеалистический аспект в философии Авенариуса, аспект, в существе своем неприложимый к естествознанию.

Что касается субъектной части познания в ее естественнонаучном претворении, то Авенариус исходил здесь из того, что цель естествознания -«сделать понятными процессы природы. Поэтому с того момента, когда недостаточное восприятие предоставляет способность представления известную свободу, естествознание будет приспособляться к потребности субъекта представлений, то есть с этого момента естественнонаучное мышление будет дальше развивать представления о сущем в соответствии с потребностью понимания». Но само это понимание, считал Авенариус, реализуется на основе непосредственной проверяемости, в пределах ранее понятого, знакомого, наличного в опыте. «…Для понимания необходимо подведение того, что подлежит пониманию, под какое-нибудь общее понятие, содержащее в себе то знакомое, что необходимо для понимания. Поэтому во всех тех случаях, где научное исследование познаёт какой-нибудь процесс изменения, как процесс сложный, оно попытается, чтобы понять его, разложить объект исследования на его части, разложить весь процесс на ряд или группу простых процессов» [ там же, с. 77].

Метафизика (философия), по мнению Авенариуса, ни в какой мере не отвечает этому критерию научности, ее собственная проблематика (вещь в себе, субстанция и т.п.) находится вне пределов однозначной, как в естествознании, разрешаемости, непосредственной проверяемости через опыт. Метафизика это работа мысли вхолостую. «И в настоящее время еще, писал Авенариус, философ отступает назад перед задачей данаид «познать» вещь в себе в ее объективной сущности или измерить объем нашей «способности познания» по познаваемости или непознаваемости этой вещи. И это огромное количество духовных сил, этот огромный труд, задуманный с самыми лучшими намерениями, тратится на метафизическое определение гипостазированного вспомогательного представления, на проблему, на самом деле лишенную всякого объекта, на отыскание ариадниной нити из лабиринта, который заранее был создан самим философом и в конце концов существует только в его фантазии» [там же, с. 73-74].

То же и с субстанцией, корневым понятием метафизики, основополагающем в ее специфической проблематике. «Приведенными рассуждениями, пишет далее Авенариус, мы рассеяли сомнения, возможно ли вообще устранение представления субстанции из нашего мировоззрения. Оказалось весьма вероятным, что по мере нормального развития мышления это представление будет устранено. На этом основании мы здесь будем считать его уже устраненным» [там же, с. 74]. Но тем самым устраняется и метафизика, она выводится за рамки научного познания. К науке, к естествознанию она не имеет никакого отношения, поэтому снимается и весь вопрос о взаимоотношении философии и естествознания: научная философия в виде обобщающего мышления имманентна самому естествознанию; метафизическая философия в виде умозрительного освоения специфической онтологической и гносеологической проблематики самодовлеюща, самодостаточна и в сути своей чужда естествознанию, поскольку не соответствует принципу наименьшей меры силы.

Позитивизм Авенариуса был признан главным образом философами соответствующей ориентации. Одним из немногих естествоиспытателей, ставших философскими единомышленниками Авенариуса, был известный австрийский ученый Э. Мах. Он самостоятельно, независимо от Авенариуса, пришел к сходным принципиальным позитивистским установлениям. Авенариус, подчеркивая близость воззрений своих и Маха, отметил: «В высшей степени бодряще действовали на меня работы Эрнста Маха.» [1907, с. 15]. Одним из существенных моментов общности принципиальных позиций Маха и Авенариуса применительно к вопросу о взаимоотношении философии и естествознания явился принцип «экономии мышления» Маха, аналогичный принципу наименьшей меры силы Авенариуса. А. Богданов, излагая и комментируя этот аспект в эмпириокритицизме Авенариуса, отметил и следующее: требуется, чтобы познание «было как можно проще, как можно «экономнее» в смысле затрат энергии на его усвоение; оно тем «истиннее», чем легче им овладеть. В этом заключается экономическая природа познания — выражение другого вождя современного эмпиризма, физиолога и физика Эрнста Маха» [1913, с. 146].

Принцип «экономии мышления» Мах рассматривал как универсальный познавательный принцип, действенный, эффективно претворяемый во всех основных сферах познания, прежде всего научного. Само наличие стихийно реализуемой «экономии мышления» Мах, по его словам, впервые обнаружил, изучая в историческом плане исследовательскую деятельность выдающихся ученых прошлого. «Мне, пишет Мах, бросилась в глаза одна общая им всем черта: они все выбирали для своей цели средства наиболее простые, наиболее экономные, наиболее близко к ней ведущие». Найдя этой догадке подкрепление в специальной литературе, в работах по политической экономии, Мах, постепенно, говоря словами Л. Бюхнера, «привык рассматривать духовную деятельность ученого исследователя, как деятельность экономическую» [1907, с. 125]. Тем более что подтверждения обнаружились и в другой биологической сфере. В частности, под влиянием идей Ламарка и Дарвина борьба научных идей стала рассматриваться Махом «как жизненная борьба с выживанием наиболее приспособленного в результате ее. Этот взгляд не противоречил воззрению экономическому, а, дополняя его, объединяется с ним в одну биологически-экономическую теорию познания». Эта теория познания утрачивает качество философской гносеологии и предстает у Маха как экономический вариант научной эпистемологии, согласно которой «задача научного познания сводится. к приспособлению мыслей к фактам и приспособлению мыслей друг к другу» [там же, с. 126].

Но одной только сферой научного познания Мах не ограничился. Усмотрев в найденной им закономерности некое жизнеутверждающее начало, он возвел экономичность в ранг всеобъемлющей характеристики, обязательной для всего живого, обладающего способностью познавать, мыслить. «Ибо физическая, биологическая жизнь высокоорганизованных живых существ со-определяется, дополняется внутренним процессом познания, мышления. Как бы ни были разнообразны и другие еще черты процесса познания, мы всегда характеризуем его прежде всего, как процесс биологический и экономический, то есть исключающий бесцельную деятельность» [там же].

Для Маха отмеченные выше идеи, по его словам, суть «основные руководящие идеи» в его теории познания. Развивая их, он исходил из следующих посылок: «Когда мышление пытается отразить своими ограниченными средствами богатую жизнь вселенной, жизнь, лишь маленькою частью которой является оно само и исчерпать которую у него не может быть никакой надежды, оно имеет все основания экономно расходовать свои силы. Отсюда стремление философии всех времен охватить основные черты действительности посредством небольшого числа органически расчлененных идей» [Популярно-научные очерки: 1909, с. 152]. В становлении и развитии этой объективной и неизбежной экономности мышления Мах усматривает определенную социальную, исторически развертывающуюся подоплеку, касающуюся «почвы, на которой вырастает наука. Но развиваться она начинает лишь в обществе и, в особенности, в ремесле, по мере того, как возрастает необходимость в обмене накопленным опытом» [там же, с. 155-156].

Прослеживая в связи с этим реальное развертывание становления науки, Мах исходил из того, что «побуждаемый инстинктом самосохранения к практически-экономным действиям, человек сначала совершенно инстинктивно реагирует на условия благоприятные и неблагоприятные для него. Но по мере социального развития, с разделением труда, с зарождением сословий ремесленников отдельный человек вынужден обратиться к промежуточным средствам, к промежуточным целям для удовлетворения потребностей, и только тогда начинает сознательно действовать интеллект». На смену практической неудовлетворенности приходит неудовлетворенность интеллектуальная. В ее изначальной реализации «инстинктивные движения дикаря, полусознательно заученные приемы ремесленника суть подготовительные ступени для понятий научного исследователя. Взгляды и банальные приемы ремесленника, на которые смотрят так свысока, незаметно переходят во взгляды и приемы физика и экономия действия постепенно развивается в интеллектуальную экономию научного исследователя, которая может проявиться также и в стремлении к самым идеальным целям» [1912: сб. 2, с. 129-130].

В связи с необходимостью достижения этих и других познавательных целей через экономное мышление, считал Мах, появляется потребность «. ясно представить себе важные существенные черты наблюдаемых явлений, чтобы дать им соответствующие названия и сообщить о них другим. То, что мы называем обучением, имеет целью исключительно сбережение опыта одного человека при посредстве опыта другого» [Популярно-научные очерки,

В конкретном осуществлении экономно организованного мышления, в сообщении его результатов, в обмене опытом, обретенной информацией Мах особенно большую роль отводил такому социальному фактору, как язык. «Самая удивительная экономия в сообщении, писал он, заключается в нашем языке. Слова можно сравнить с отлитым типографским набором, который, избавляя от повторения письма, служит самым разнообразным целям… Язык и находящееся с ним в известной взаимной связи абстрактное мышление составляют, как в мозаичной картине, неподвижные образы изменчивого мира, останавливаясь на важнейшем, игнорируя безразличное, жертвуя, правда, точностью и верностью, но зато экономизируя в средствах и работе» [там же, с. 156].

Это значит, что общие принципы экономично организованной жизни «находят полное применение и в области обыденных и научных понятий. В научной терминологии экономия языка, конечно же, еще более усовершенствована» [там же]. Это усовершенствование выражается прежде всего в упорядочении познавательного функционирования языка посредством соответствующих логически организованных, понятийно оформленных операций, в числе которых Мах выделяет описание. «Научное «сообщение» всегда содержит в себе описание, то есть воспроизведение опыта в мыслях, долженствующее заменять собою самый опыт и таким образом избавлять от необходимости повторять его. Средством же для сбережения труда самого обучения и изучения служит обобщающее описание. Ничего другого не представляют собой и законы природы» [там же, с. 157].

В целом же научная значимость «экономии мышления» посредством применения специального языка замыкается у Маха в полном соответствии с основной позитивистской установкой на факте, на его познавательном претворении. Мах отметил в связи с этим следующее: «Когда мы впервые обозреваем какую-либо область фактов, она представляется нам разнообразной, неодинаковой, запутанной и полной противоречий. Удается удерживать в памяти лишь каждый отдельный факт, вне всякой связи с остальными. Мы говорим, что область эта для нас не ясна. Мало-помалу мы отыскиваем в этой мозаике фактов простые, остающиеся равными себе, элементы, из которых можно мысленно составить всю область фактов. Раз мы дошли до того, что во всем разнообразии можем уже отыскивать одни и те же факты, мы не чувствуем уже себя чуждыми в этой области, мы обозреваем ее без особенного напряжения сил, она для нас выяснена». Отсюда и соответствующая общая сущностная характеристика целеполагания в научном мышлении: «Эта цель обозрение данной области с наименьшей тратой сил и воспроизведение всех фактов в одном процессе мысли вполне может быть названа экономической» [там же, с. 157-158].

Принцип «экономии мышления» Мах конкретизировал применительно к отдельным наукам, выявляя в них специфические формы реализации названного принципа. Так, в частности, он считал, что «экономия мысли наиболее развита в той науке, которая достигла наивысшего формального развития и к услугам которой так часто прибегает и естествознание, то есть в математике. Как бы это ни звучало странно, но сила математики кроется в том, что она избегает всех ненужных мыслей и выказывает крайнюю бережливость в операциях мышления» [там же]. Точно так же «физика представляет собой экономически упорядоченный опыт. Благодаря этому упорядочению не только становится возможным обозревать то, что уже приобретено, но выясняются пробелы и необходимость поправок, как это бывает при обозрении образцового хозяйства. Физика, подобно математике, дает обобщающее описание фактов и краткое, сжатое, но исключающее всякую возможность смешения, обозначение понятий» [там же, с. 159].

Научные понятия в их непосредственном познавательном функционировании в естествознании, по мнению Маха, являются наиболее действенным средством «экономии мышления»: «Мы можем каждое мгновение воспроизвести все богатое содержание понятия и развить его до полной чувственной ясности. Какое множество упорядоченных, готовых к употреблению мыслей охватывает собой, например, понятие потенциала. Нет поэтому ничего удивительного, если в конце концов оперирование понятиями, в которых заключено так много готовой уже работы, является таким легким делом» [там же, с. 159-160].

В итоге же все связанное с «экономией мышления» в научном познании восходит у Маха к другому мировоззренческому основоположению позитивизма, в частности, эмпириокритицизма к опыту. «. Первые наши познания, пишет Мах, являются в результате экономии самосохранения. Благодаря сообщению опыт многих индивидуумов, опыт, который когда-нибудь должен был быть пережит в действительности, накопляется у одного индивидуума. Потребность отдельного лица овладеть всею суммою опыта с наименьшей тратой умственных сил служит, наряду с сообщением, побуждением к экономическому упорядочению. Но этим и исчерпывается вся загадочная мощь науки» [там же, с. 160].

Научный опыт, основанный на твердо установленных, проверенных фактах, предстает у Маха в качестве верховного критерия научности, действенности, познавательной приемлемости используемых понятий, обоснованности и границ их применения в той или иной естественной науке. Так, в частности, «то, что мы называем причиной и следствием, представляет собой ярко выделяющиеся признаки опыта, играющие важную роль в вопросе воспроизведения фактов в наших мыслях. Но они теряют это важное свое значение, уступая его другим признакам, как только опыт становится привычным» [ там же, с. 160-161].

Это то, что относится к общим естественнонаучным понятиям. Что касается наиболее общих, философских понятий, употребляемых и в естествознании, то критерий опыта, данности в ощущениях, в чувственных восприятиях, критерий, обеспечивающий «экономию мышления», по мнению Маха, выводит за пределы реальной действительности объекты, обозначаемые этими понятиями. Таковы, например, понятия «субстанция», «вещь в себе». Объясняя экономно реализуемый механизм их функционирования в мышлении, их познавательный статус, степень их достоверности, Мах писал: «Когда мы выделяем в мыслях какое-либо тело из его постоянно меняющейся среды, то мы, собственно говоря, выделяем только из потока ощущений одну группу их, обладающую сравнительно большим постоянством и привлекшую к себе наше мышление. Так мы приходим к мысли об отличной от своих признаков субстанции, некоторой «вещи в себе», символами свойств которой являются наши ощущения. Правильно же сказать, наоборот, что тела или вещи суть сокращенные мысленные символы для групп ощущений, символы, которые, вне нашего мышления не существуют» [там же, с. 161-162].

Таким образом, в философском обличии неизбежным следствием последовательной реализации Махом познавательного принципа «экономии мышления» явился в данном случае субъективный идеализм берклианского толка. Эта принципиальная мировоззренческая позиция в философии обусловила в конечном счете и соответствующий мировоззренческий настрой Маха и в сфере естествознания. Так, в этой сфере «везде прокрадывается незаметно в науку грубое понятие субстанции, но всегда оно оказывается недостаточным и постоянно приходится ограничивать область его применения все меньшими и меньшими частями мира» [там же, с. 164]. Так же обстоит дело и в отношении конкретной структурной организации наличного бытия субстанции (материи), то есть в отношении атомов и молекул: «Естествознанию не подобает видеть в созданных им самим изменчивых экономических средствах, в молекулах и атомах, реальности позади явлений, не подобает ему, забывая о недавно усвоенной мудрой осмотрительности более отважной сестры его, философии, создавать механическую мифологию на место анимистической или метафизической и тем создавать мнимые проблемы» [там же,с. 166].

Получается так, что в данном случае Мах, в угоду своей позитивистской гносеологической концепции («экономии мышления»), пренебрег позитивными научными данными; вопреки очевидным результатам естественнонаучного познания, убедительным достижениям физики и химии в изучении атомно-молекулярного строения материи он отверг объективную физическую и химическую реальность атомов и молекул, представив те и другие лишь в качестве субъективно установленных средств экономно познающего мышления, временных научных условностей, пригодных только на определенном этапе развития естествознания. В перспективе же «пусть атом остается средством для изображения явлений, подобно функциям математики. Но постепенно, по мере роста интеллектуальной дисциплины, естествознание оставляет эти мозаичные игрушки и старается изучить границы формы того русла, по которому несется живой поток явлений. Самое экономное и простое выражение фактов через понятия вот в чем оно признает свою цель» [там же]. И как ведущая, определяющая тенденция в развитии, в поэтапном развертывании позитивного естественнонаучного знания в рамках последовательной реализации принципа «экономии мышления» предстает у Маха процесс, в котором, «в виду смены научных исследователей человеческая, социально сохраняющаяся картина мира становится заметно независимее от индивидуальности ученого, все более и более приближаясь к чистому выражению фактов» [1912: сб. 2, с. 132]. И потому, считал Мах, в процессе очищения фактов, исходя «из экономической задачи науки, согласно которой для нас важна только связь наблюденного, данного нам <…>, все гипотетическое, метафизическое, праздное должно быть изгнано из науки» [Анализ ощущений: 1908, с. 43]. Такова конечная судьба метафизики быть изгнанной из науки за ненадобностью. Остается прояснить понимание Махом философии в ее отношении к науке, к естествознанию.

1.4. Философия без метафизики: Мах и позитивизм

Отношение Маха к философии, понимание и оценка им ее места и роли в познании, ее мировоззренческой сути, значимости для естествознания все это в значительной мере было обусловлено тем конкретным философским материалом, которым он владел, в котором так или иначе ориентировался, то есть было в конечном счете обусловлено качеством его философского образования.

Приобщение Маха к философии началось с изучения работы Канта «Пролегомены ко всякой будущей метафизике, могущей появиться как наука». «Чтение этого произведения, писал Мах, дало толчок моему критическому мышлению» [Об отношении физики к психологии: 1908, с. 63]. Толчок оказался настолько чувствительным, что критическое мышление привело молодого Маха к отказу от его первоначального «наивного реализма», то есть от присущего большинству людей, не искушенных в философских тонкостях, стихийно-материалистического воззрения на мир. «Еще в 1853 году, в ранней моей юности, вспоминал впоследствии Мах, мое наивно-реалистическое мировоззрение было сильно расшатано «Пролегоменами» Канта» [1912: сб. 2, с. 137].

Но увлечение кантианством было недолгим. Критическое мышление Маха, пробудившееся благодаря Канту, не обошло и самого кенигсбергского философа, его «вещи в себе» и в результате еще дальше увело Маха от материализма к субъективному идеализму. «Когда я год или два спустя инстинктивно познал, что «вещь в себе» есть праздная иллюзия, я вернулся к скрыто сохранившейся у Канта точке зрения Беркли». Но характерно, что и тогда Мах отчетливо осознавал несовместимость откровенно идеалистических установок с самой природой естественнонаучного познания, понимал, что его «идеалистическое настроение плохо гармонировало с исследованиями физическими» [там же].

Поиски более гармоничного сочетания гносеологических воззрений с естественнонаучными исследованиями Мах предпринимал и в других направлениях, за пределами идеалистической философии, в частности, в области психологии. Но и здесь он не достиг желанной гармонии, не обрел необходимой ясности, наоборот, еще больше утвердился в своих сомнениях. «Усиливало еще мои муки знакомство с математической психологией Гер-барта и психофизикой Фехнера, содержавшими приемлемое и неприемлемое в самой тесной связи» [там же].

Что касается непосредственной естественнонаучной деятельности, исследований в области физики, то и здесь ищущая мысль Маха, выходя за пределы сугубо физической проблематики, наталкивалась на определенные гносеологические аспекты. В «Популярно-научных очерках» он утверждает, что, «…исходя из опыта физического мира, можно добраться до психологии и притом прежде всего до ближайшего отдела ее, до учения о чувственном восприятии» [1909, с. 74]. Наконец, исследования в области физиологии органов чувств в сочетании с философскими исканиями вызвали побуждения к более основательному, более углубленному пониманию природы ощущений, пониманию, выходящему за пределы специальных естественнонаучных форм освоения объекта исследования, что также в большой мере способствовало формированию мировоззрения Маха. Он и сам это понимал, и в частности, имея в виду сферу физиологии органов чувств, писал: «Здесь, где я мог наблюдать свои ощущения, но вместе с тем и условия их в окружающей среде, я дошел, мне кажется, до естественного мировоззрения, свободного от спекулятивно метафизических примесей. Антипатия к метафизике, внушенная мне Кантом, вместе с анализами Гербарта и Фехнера, привели меня к точке зрения, близкой точке зрения Юма» [1912: сб. 2, с. 137-138].

Антипатия ко всякой метафизике, как следствие случайного и бессистемного чтения философской литературы, неудовлетворенность известными ему философскими решениями проблем познания с одной стороны, и с другой развертывание естественнонаучного познания, его успехи, его достижения, анализ этого познания с позиций его непосредственного участника все это привело Маха к убеждению, что в рамках самого естественнонаучного познания и его средствами в большой мере могут быть решены коренные проблемы познания, может быть объяснена его природа, то есть, иначе говоря, привело к позитивизму. «Блестящий прогресс биологических наук и развитие теории эволюции … привели меня к мысли рассматривать всю психическую жизнь в целом и, в частности, научную работу, как вид органической жизни. Чисто экономическая ценность, которую я приписываю теориям, и в то же время позиция, занятая мною по отношению к метафизике, находят свое глубокое оправдание в биологических требованиях. Охватить на почве точных изысканий, с возможно большей экономией мысли, взаимную зависимость внешнего и внутреннего опыта человека таким стал тогда идеал науки, взятой в целом. Этот идеал, без сомнения, очень близок к идеалу Кон-та, хотя этот философ и придавал относительно малое значение психологическим исследованиям», писал Мах [Об отношении физики к психологии: 1908, с. 64-65].

Заметим попутно, что сам Мах, в отличие от Конта, напротив, придавал психологическим исследованиям особенно большое значение обстоятельство, значимость которого будет раскрыта позднее. И еще: антипатия Маха к метафизике отнюдь не означала его отказа от философского анализа процесса познания, не означала, опять же в отличие от Конта, исключения философии из общей системы человеческого познания. Напротив, философию, философский способ познания мира Мах признавал одним из необходимых и наиболее важных, наряду с естественнонаучным, именно в сфере мышления. «Научное мышление, писал он в «Познании и заблуждении», встречается в двух, с виду довольно различных, типах: в виде мышления философа и мышления специалиста-исследователя» (курсив мой. В.О.). Заметим, что Мах здесь определенно включает мышление философа в область научного познания и считает его отличие от мышления естествоиспытателя чисто внешним. Различие обоих видов мышления это различие не исключения, а дополнения: «Первый стремится к возможно полной, всеобъемлющей ориентировке во всей совокупности фактов. При этом он не может возвести до конца своего здания, не позаимствовав для этого материал у специалистов. Второй специально занят ориентировкой и обобщением в одной какой-нибудь небольшой области фактов» [1909, с. 11].

Осуществление философского и естественнонаучного познания порознь, в отрыве одного от другого может привести к затруднениям, ошибочным выводам и т.п. Так и происходило, по мнению Маха, в прошлом. В «Популярно-научных очерках» он прослеживает развитие взаимоотношения философии и естествознания, начиная с их истоков, с древности. «Философия и наука составляют в то время одно целое». Прогресс в познании привел к тому, что в дальнейшем «…начинается деление и разветвление науки», философия и естествознание отделяются друг от друга. Но и в этом случае не утрачивается необходимость в философских средствах познания мира. Она, эта необходимость, определяется тем, что «…потребность человека в общем взгляде на мир остается. В угоду этой потребности философия отделяется от специального исследования». Иногда, правда, как напоминание о былой тесной связи философского и специального путей исследования, обнаруживается их совмещение в научной деятельности какого-либо выдающегося ученого, например, Декарта или Лейбница. «В общем, однако, пути философии и специальных знаний расходятся все дальше и дальше» [1909, с. 201].

Мах считал противоестественным и пагубным как для философии, так и для специальных отраслей познания это их растущее взаимное отчуждение. «И если порой первая настолько отчуждается от второй, что она надеется построить мир из опыта детской, то специальный исследователь впадает в противоположную крайность, воображая, что для разрешения мировой загадки достаточно распутать тот единственный узел, пред которым он стоит непосредственно и который в силу перспективы представляется ему в сильно преувеличенном виде. Всякий дальнейший обзор он считает невозможным и даже излишним» [там же, с. 201-202].

Изъяны узкой специализации, связанные с отказом ее приверженцев от всякого использования философских средств познания, подмечены Махом достаточно верно, и его критический настрой по отношению к ней не вызывает сомнений точно так же, как не вызывает сомнений и его сожаление по поводу соответствующей односторонности известной ему философии, ее излишней умозрительности. Здесь Мах ни в чем не отступил от той позиции, которую в вопросе о взаимоотношении философии и естествознания занимали такие его современники, представители естественноисторического материализма, как Э. Геккель, Л. Больцман, Г. Гельмгольц и др. Как и они, он считал отчуждение философии и естествознания явлением во многом случайным и уже потому временным. Объективным потребностям их развития больше соответствовало бы, в его представлении, их взаимное сближение: «В сближении путей различных философских мыслителей, но в особенности в близком соприкосновении общефилософских и позитивно-научных соображений я вижу благоприятное предзнаменование для взаимного сближения различных наук» [Анализ ощущений: 1908, с. 65].

Так, в частности, развитие, совершенствование естественнонаучного познания, подчеркивает Мах в «Познании и заблуждении», неизбежно вводит его в сферу философской проблематики и философского же способа решения проблем: «Границы, которые ставит себе специалист-исследователь, с развитием специальной науки все более и более расширяются. Специалист-исследователь в конце концов тоже приходит к той мысли, что для успешного ориентирования в его собственной области он должен принять в соображение результаты, к которым пришли в своих областях все остальные специалисты. Таким образом, и все специалисты в совокупности стремятся к ориентировке в мире при помощи объединения всех своих специальных областей. В виду несовершенства, неполноты достижимого это стремление ведет к открытым или к более или менее прикрытым позаимствованиям у мышления философского» [1909, с. 11].

И здесь, следовательно, налицо определенное отступление Маха от присущего позитивизму общего негативного отношения к философии. Так, если Конт в своей периодизации развития человеческого познания философию целиком относил ко второму, метафизическому, периоду, лишь подготавливающему условия для перехода к третьему, научному, единственно позитивному, и не оставлял для философского познания места в рамках этого периода, то есть считал философию чуждой естественнонаучному познанию, то в представлении Маха, напротив, философия на всех этапах своего развития играла и играет важную эвристическую роль по отношению к естественным наукам, устанавливая в специальных областях познания то, к чему естествознание приходит значительно позднее.

Мах, правда, при этом делает акцент и на ошибках философского познания, но и в них он усматривает в то же время поучительный урок для естествознания: «Вследствие неудовлетворительности строительного материала, история философии в большинстве случаев является историей заблуждений, и иначе оно и быть не может. Но мы не должны быть неблагодарными и забывать, что источники идей, которые и сегодня еще освещают путь специальному исследованию, как-то: учение об иррациональных количествах, идеи о сохранении, учение о развитии, идея специфических энергий и др., заложены в философии времен давно минувших. И далеко не безразлично, отклонил ли человек данную попытку ориентироваться в окружающем мире, сознавая недостаточность средств, или же он ее даже никогда и не предпринимал. В последнем случае специалист платится за свою небрежность тем, что впадает в своей узкой области в те же ошибки, которые философия давно познала уже, как таковые. Так, мы находим в физике и физиологии первой половины XIX столетия идеи, которые по своей наивной простоте почти ничем не отличаются от учений ионической школы, от идей Платона или пресловутого онтологического доказательства и т.д.» [Популярно-научные очерки: 1909, с. 202].

Таким образом, Мах констатирует здесь опережение философией естествознания не только в достижении положительного знания, но и в части заблуждений, ошибок. Естествознание, отделившись от философии, развиваясь в своем собственном русле, выбиваясь при этом из младенческого состояния мыслительности, во многих случаях повторяет путь, пройденный ранее философским познанием. Такое дублирование естествознанием результатов философского познания как позитивных, так и негативных отнюдь не свидетельствует об «экономии мышления», скорее наоборот: приводит лишь к трате впустую интеллектуальной энергии. И происходит это потому, что между естествознанием и философией отсутствуют взаимосвязь и взаимодействие, взаимопереливы позитивного знания, переплетение путей и средств его получения. Но возможны и практика познания это подтверждает такие состояния в соотношении философского и естественнонаучного познания, когда достигается их единение в научном творчестве одного и того же философа или естествоиспытателя. Тем самым Мах признавал способность философов решать специальные естественнонаучные проблемы, оказывать этим стимулирующее воздействие на развитие естественнонаучного познания. Весьма красноречиво в этом отношении суждение Маха о Декарте, заслуга которого, по его мнению, состояла и в том, что он «первый стал искать более общую и более плодотворную точку зрения в механике. Уж таково своеобразное действие философа, влияющее всегда плодотворным и возбуждающим образом на естествознание» [Механика: 1909, с. 251].

В равной мере Мах признавал и влияние естественнонаучных исследований на развитие философского мышления, больше того способность естествоиспытателей вносить существенный вклад в философскую разработку тех или иных проблем общего, сущностного характера, то есть философской проблематики. Таким образом, пишет он в «Познании и заблуждении», -«…конечная цель всякого исследования оказывается одной и той же. Это видно из того, что и величайшие философы, как Платон, Аристотель, Декарт, Лейбниц и др., открыли также новые пути в области специальных наук, а с другой стороны такие специалисты-исследователи, как Галилей, Ньютон, Дарвин и др., не нося имени философов, оказали мощное содействие развитию философского мышления» [1909, с. 12].

Значимость философии для естествоиспытателей Мах отнюдь не ограничивал лишь сферой научного познания, но распространял ее и на всю область их мировоззрения, их жизненной ориентации. В связи с этим Мах большое значение придавал философскому образованию ученых как фактору, питающему в них способность противостоять различным антинаучным уклонениям, извращениям в общественной жизни, «интеллектуальным повреждениям», как он их называл. Так, в частности, он отмечал, что «если можно встретить известного своими открытиями химика или знаменитого физика, отдающихся спиритизму. то, значит, интеллектуальное повреждение очень глубоко и не ограничивается публикой, стоящей в стороне от науки. Причиной такого повреждения в большинстве случаев является слишком односторонняя умственная культура и недостаток философского образования» [1901: Вып. I, с. 8].

Таким образом, у Маха налицо существенное различение метафизики и философии: отрицание первой, неприязнь к ней и признание несомненных достоинств второй. «Метафизика», по Маху, не всякая философия, как можно было бы подумать, а только неприемлемое в ней. Метафизика не столько область познания, сколько преимущественно способ философского познавания, олицетворение его умозрительности, спекулятивности, отрыва от опыта, и в этом качестве она, конечно, неприемлема для естествоиспытателя. Философия же в ее историческом, научном контексте, как и естествознание, самостоятельная область познания и форма мышления. Поскольку она в своей сфере познания получает знания, по своему научному качеству аналогичные тем, которые формируются в естествознании, и из естествознания нечто позитивное вливается в нее, то и она сама предстает как наука, имеющая ту же конечную цель, что и естественные, а также «исторические» (общественные) науки познание мира.

Конечно, при том, что у философии и естествознания налицо эта сближающая их конечная цель, между ними, по мнению Маха, есть и существенное различие в путях ее достижения, в подходах к объектам изучения, в конечных результатах познания: «то, что философ считает за возможное начало, улыбается естествоиспытателю лишь как отдаленный конец его работы. Но это различие во мнениях не должно мешать исследователям да и действительно не мешает учиться друг у друга». Правда, область, в которой могут учиться и научаются друг у друга философы и естествоиспытатели, Мах сужал, но показательно и то, что он включал в эту область: «Через многочисленные опыты охарактеризовать общие признаки обширных областей философия накопила богатый опыт в этих исследованиях; она даже мало-помалу научилась распознавать и отчасти избегать тех ошибок, в которые сама впадала и в которые почти всегда впадает еще и поныне не прошедший философской школы естествоиспытатель. Но философское мышление дало естествознанию и положительные ценные идеи, как, например, различные идеи сохранения. С другой стороны, философ берет у специальной науки более солидные основания, чем те, которые могло ему дать обыденное мышление. Естествознание дает ему пример осторожной, прочной и плодотворной постройки здания науки, а вместе с тем он извлекает поучительный урок из слишком большой односторонности естествоиспытателя. В действительности всякий философ имеет свое домашнее естествознание, и всякий естествоиспытатель свою домашнюю философию» [Познание и заблуждение, с. 12].

То и другое, безусловно, необходимо, вопрос упирается лишь в их качество, а тут, по мнению Маха, далеко не все благополучно: в своем реальном состоянии и «домашнее естествознание» философов, и «домашняя философия» естествоиспытателей по большей части не соответствуют достигнутому в данное время уровню развития естествознания в первом случае и философии во втором, отстают от этого уровня, являются устаревшими. Проистекает это из отсутствия непосредственной исследовательской практики в соответствующих областях: философов в области естествознания, естествоиспытателей в области философии. «Только немногие философы, писал Мах, принимают в настоящее время участие в естественнонаучной работе, и только в виде исключения можно встретить естествоиспытателя, посвящающего собственную свою работу ума вопросам философским. А между тем то и другое безусловно необходимо для достижения согласия между теми и другими, ибо одно чтение ни тем, ни другим помочь не может» [там же, с. 12-13].

Сам Мах постарался внести свою лепту в достижение такого согласия, когда, будучи ученым-естествоиспытателем, обратился к специальному рассмотрению философских по своему характеру проблем, побуждаемый к этому исследуемым им естественнонаучным материалом. Отсюда еще, конечно, не следует, что уже одним этим он избежал отсталости, устарелости своей «домашней философии», и то, и другое сохранилось в ней, особенно в той ее части, которая связана с берклианством. Но здесь существенно пока только одно то, что Мах, вопреки позитивистской традиции в ее антифилософской направленности, признавал важную роль философии, причем не только в ее самостоятельном познании мира, но и в ее отношении к естественнонаучному познанию.