Хранительница Рубенса. В руках Нины коллекция шедевров - и память о любви

. Он давно ее так не называл: «Шери». В письмах — «кроха», «крош», «единственная моя». И вот — «Шери», на старинный лад, на французский манер. Это было едва ли не последнее, что она услышит из его уст. Нина Молева, вдова художника Элия Белютина. Хранительница «домашнего музея» — крупнейшей в Европе частной, семейной коллекции живописи, в которой — Рубенс, Эль Греко, Микеланджело. Я сижу под Тицианом. Она — под да Винчи. Стулья — Голландия, 16 век. На антикварном фамильном столике — «кофий». «Знаменитый, по-итальянски, с виноградными косточками». Оттуда, из итальянского Беллуне, она начнет разматывать ниточку истории, приведшей ее сюда, в эту точку судьбы, где она — уже одна, даже картины кисти мужа согласно его воле раздарены музеям — и только в ушах это негасимое, последнее: «Шери. »

Его отец, Микеле Белуччи, сын дирижера из Беллуне, был занесен в Россию вихрем Первой мировой. В Москве он познакомился с Лидочкой, дочкой княжны Курбатовой и художника императорских театров Ивана Гринева, все свои баснословные гонорары тратившего на единственную страсть. Гринев собирал коллекцию живописи и мечтал открыть народный, бесплатный музей — в своем доме, где Есенин «в дымчатом кепи» читал «Черного человека», музей своего имени. Не успел. В 1919-ом полотна Рубенса, Эль Греко, Микеланджело и других намотают на валы, скульптуры — начиная с IV века до нашей эры! — запакуют в мешки, и спрячут над фальшивым потолком в пока принадлежавшей Гриневу 12-комнатной квартире, затянутой бирюзовыми обоями, на Никитском бульваре в центре Москвы. Когда Иван Гринев будет умирать от сыпного тифа, жене завещает — коллекцию сохранить во что бы то ни стало. И княжна Курбатова с маленькой Лидочкой, сначала «уплотненные», а затем и вовсе лишившиеся квартиры на Никитском, будут пить морковный чай с сахарином вместо сахара, вытерпят все лишения послереволюционного лихолетья, но не продадут ни-че-го. Лидочка выйдет замуж за итальянца Микеле Белуччи. Спустя 2 года три человека в черном — еще одна жертва троцкистской мясорубки — возьмут его на улице, и без суда и следствия расстреляют. Но Лида и Микеле успеют родить Элия, названного так итальянским дедушкой в честь любимого святого. Фамилия переиначится на русский манер. Так появится на свет он, Элий Белютин.

Им было по 25 лет, когда они встретились.

Старший лейтенант Молева, председатель актива школьников Москвы, прошедшая от подмосковной Немчиновки до Кенигсберга руководителем театрально-зрелищной бригады: «Моим первым приказом было: до конца войны — никакой любви! А мне — 16 лет. » (Ее звали «товарищ командир», и между выступлениями, в концертном грузовичке, она зубрила по школьному учебнику тригонометрию, чтобы сдать экзамены за 10 класс).

И младший лейтенант Белютин, в свои же 16 получивший Красную Звезду за то, что вывел 400 красноармейцев из окружения, контуженный, избежавший ампутации левой руки в военном госпитале только потому, что все время писал: не было ни кистей, ни бумаги, и он терпя боль, рисовал пальцем, на обороте больничных фактур.

Встретились — и уже не расставались.

Гриневское собрание — тысяча единиц хранения! — к этому времени уже 30 лет как покоилось на рукотворном «чердаке» дома на Никитском. Собрание целое и невредимое. Заплеванная коммуналка: -«Тут жила голь перекатная, мебель подбирали с помойки, даже поменять обои у них руки не дошли» — сохранила свою тайну. Когда молодой семье Белютиных вернули три комнаты, — княжна Курбатова, дожившая почти до 100, все очень подробно объяснила внуку, где искать! — они нашли коллекцию (худенькая Нина забралась по приставной лесенке первая) нетронутой, лишь в пыли.

«Ты от меня не уйдёшь»

Нина тогда уже была дипломированной актрисой, историком и искусствоведом, Элий занимался живописью — разворачивая холсты, распарывая мешки со скульптурами, «Мы понимали, почему Гриневы не продали ни одной картины — они бесконечно дорожили этой красотой, вошедшей в их кровь и плоть. Никаких комиссионок, никаких «сотбисов» — мы решили, что не продадим ни-че-го». Наследников у коллекции Белютиных не было: шестилетние сыновья-близнецы разбились в авиакатастрофе под Воронежем.

Она не может об этом говорить — и мы говорим о другом. Никитский, бирюзовые обои в плотной развеске старинных картин: кающаяся Магдалина, отдыхающая Венера, Мадонна с книгой глядят на нас со стен. Все озаряется ее колокольчиком-смехом, как будто ей и не 88, как будто не было двух месяцев слепоты после того, как умер муж, как будто нет этого одиночества, которое не скрасит ни Рубенс, ни да Винчи. Она вспоминает. Вспоминает, как венчались — тайно: потушены паникадила, заперта дверь в церковку на Преображенке, батюшка достает из кармана тюлевую занавеску-фату и после обряда быстро ее прячет обратно, свидетельница — дочь Бальмонта. «Вот теперь я спокоен, ты от меня никуда не уйдешь», — говорит муж жене. Вспоминает, как оба работали запоем: у нее — более ста опубликованных книг, у него — три тысячи учеников его студии «Новая реальность», куда тянулись первые барды — Окуджава, Высоцкий, Матвеева. Белютины встречались ночами, писали друг другу письма. Вспоминает, как в 1962-ом выставка «Новой реальности» была разгромлена Хрущевым в Манеже — отсюда историки поведут счет застою, конец оттепели: «Мазня! Мой внук нарисует лучше! Педерасты! Все запретить!» Как белютинцев начали травить газеты: «завелись тут махровые абстракционисты», как разорвали договоры с супругами издательства. На гонорар от 2 написанных совместно книг Белютины купили дачу в Абрамцеве, где студия обрела новое пристанище: дровяная печь, запах антоновских яблок — они называли это «островом свободы». Выставки за рубежом, медали, признание иностранного зрителя — все это не искупало того, что на родине художник творил в молчании. И потрясение: правительственная телеграмма в первый день правления нынешнего президента: его указом Элию Белютину присваивался Орден Почета. «Неужели дожили?»- прижалась Нина к мужу.

Осталась одна

«Кроха! Единственная моя. — писал он ей. — Все наши годы ты была моим мотором. Без дня передышки. И ты была моим ничем не заслуженным чудом. Ты не замечала моих истерик, глупостей, капризов, словно видела завтрашний день поверх них. За нашими плечами оказалось 60 лет, которых я никогда не пожелал бы собственной дочери, просто любой женщине. Вечерами я смотрю, как ты все также кончаешь день за машинкой. Твои маленькие сильные руки скользят над клавишами, и кружок света выхватывает из темноты высокий чистый лоб, нетронутый временем овал лица, такой великолепный изгиб спины. » Элия Белютина не стало два с половиной года назад. И все это время его вдова дарила музеям его картины, издавала книги — его и о нем: «Только этим спасалась. »

— В последние годы Элий Михайлович тяжело болел, и единственная ко мне просьба была — чтобы никто этого не заметил.

И она старалась. Благодаря ее трудам никто ни о чем не знал, кроме врача, приходившего к 8 утра и вскоре покидавшего квартиру, в которой — никаких примет современности, кроме шума машин с бульвара. Старые дубовые окна, гриневские бирюзовые обои, картины, подсвечники, бюсты, сумрачные рамы, венецианские сундуки. Под этот сундук она однажды, в 2011, поставила в блюдечке воду и корм для подобранного в подъезде голубя с перебитым крылом. Его не интересовал да Винчи — картины не пострадали, зато вот без башмаков хозяина жить не мог. Через несколько дней после смерти Элия к окошку подлетела голубка — и увела за собой голубя: тот выпорхнул в распахнутую форточку. Выпорхнула душа.

— У меня самой сейчас ровно так же подбито крыло: оно разворачивается, но лететь я уже не в силах.

Его не стало, и она вынула из-под подушки записку. Последние слова в ней были: «Я молюсь тебе за твое упрямство, убежденность и любовь».