Фотограф Лагранж: Дайте свободу фоторепортёрам

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Добрый день, дорогие друзья. У нас в гостях сегодня советский, российский фотограф, фотожурналист, классик отечественной фотографии Владимир Лагранж. Владимир Руфинович, добрый день.

В. ЛАГРАНЖ: Добрый день.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Ваши работы и Вы сам не нуждаетесь в дополнительном представлении, потому что я, когда готовилась к интервью, смотрела, что Вы снимали. Смотрела работы, которые Вы представляли на выставках, - это просто классика. И то, с чем мы сталкиваемся в советской периодике, и то, что сейчас возникает. Это просто лучшие фотографии за многие-многие годы. Вы работаете в основном в чёрно-белом стиле? Или у Вас есть цветные тоже?

В. ЛАГРАНЖ: Если уж Вы коснулись того, как я снимаю, то в советский период в основном снимал на чёрно-белую плёнку по тем причинам, что цветной плёнки практически не было. Она была, но была достаточно низкого качества. Потом был период, когда появилась ГДРовская плёнка. Но она тоже была плохая, и её в редакции, где я работал, а это был журнал «Советский Союз», выдавали достаточно ограниченно. И поэтому всю тему снять в цвете было нельзя. Поэтому снимал, как для меня было проще и более знакомо – на чёрно-белую плёнку. Только по этим причинам.

Где-то накануне перестройки в редакции была переквалификация нашего коллектива. И когда меня вызвали чиновники в редакции, они мне задали единственный вопрос: «Володя, а почему вы снимаете так мало на цвет?» Я говорю: «Этот вопрос надо задать вам, потому что вы практически не даёте цветной плёнки. Дайте цветную плёнку, и я вам любую тему сниму на цвет». Плёнку продолжали не давать. А потом, когда я уже ушёл из редакции журнала «Советский Союз», где я проработал 26 лет. Я перешёл в только-только организованный журнал, где ещё даже первый номер не вышел, - журнал «Родина». Там я поработал где-то 2,5 года, а потом ушёл работать во французское агентство Sipa Press.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: А какой это был год?

В. ЛАГРАНЖ: Это было в 90-е годы, самое начало. И дело в том, что когда я уже туда перешёл, плёнки в этом агентстве было немыслимо много. Но тогда уже эту плёнку можно было купить и в наших магазинах, хотя и побегав. Если вы сейчас пойдёте в эти магазины, то не в каждом магазине найдёте плёнку, потому что сейчас все в основном перешли на цифру.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: А Вы перешли?

В. ЛАГРАНЖ: Перешёл, да. Вначале с большим недоверием к этому. Потом камеры стали совершенствоваться, и сейчас уже эти камеры более лёгкие для меня. В силу возраста я не снимаю профессиональными камерами сейчас, а снимаю хорошими продвинутыми камерами на уровне полупрофессиональных. И снимаю на цифру. Меня это вполне устраивает. Я могу эти кадры разгонять до такого размера, чтобы выставлять их на выставке, или же для публикации в газете, в журнале, или же в альбоме.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Возвращаясь к чёрно-белой и цветной фотографии. Чёрно-белые снимки – завораживают больше, притягивают. У Вас как у художника есть такое ощущение, либо это взгляд с другой стороны? Мне кажется, что когда ты смотришь на чёрно-белую фотографию, будь то человек, природа, какой-то фрагмент движения, она притягивает больше, чем цветная.

В. ЛАГРАНЖ: Мне довольно трудно сказать. На том уровне, когда я начинал, была явная разница между негативом и цифрой. Поскольку камеры совершенствуются, фирмы над этим работают, то сейчас я большой разницы не вижу.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Нет, а относительно чёрно-белых снимков.

В. ЛАГРАНЖ: На мой взгляд, чёрно-белая фотография – это некоторое заблуждение очень многих. Это такое мнение. На самом деле, всё зависит не столько от того, на плёнку снимаешь или на цифру, а всё зависит от оптики. Оптика цифровой фотографии иная. И поэтому если говорить о чёрно-белой плёнке – то мне она привычнее, мне она греет душу, и это всё приятно. Но удобнее для меня снимать в цифре.

Есть какие-то любители фотографии, ценители, которые считают, что цифра – это не то. Но надо идти в ногу со временем. Да, есть и в России фотографы, которые продолжают снимать на плёнку. И они добиваются хороших результатов – это если фотограф сам по себе способный.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: А много у нас способных фотографов? Есть современные ребята, которые снимают хорошо, и Вы восхищаетесь ими? Или ставите просто удовлетворительную оценку.

В. ЛАГРАНЖ: Я могу перечислить тех людей, которые являются для меня авторитетами. Они все моложе, чем я.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Это наши соотечественники?

В. ЛАГРАНЖ: Да. Это Сергей Киврин. Он если меня услышит, то, может быть, обидится, но это один из лучших фотографов, которые снимают спорт. Серёжа Карпухин, который работает в агентстве «Рейтер» и занимается повседневными новостями.

И, естественно, я не могу не вспомнить своего очень близкого друга Александра Земляниченко. Это вообще человек-легенда. Человек, который с камерой не расстаётся 24 часа в сутки. Он возглавляет американское агентство Associated Press, всю фотографическую службу в России. Человек, который за работу в этом агентстве, а это даётся только американским фотографам, имеет две Пулитцеровских премии. Надо видеть работы каждого, с тем, чтобы сказать, что это действительно мастера высочайшего класса.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: А ученики у Вас есть?

В. ЛАГРАНЖ: Учеников нет. Я преподаванием не занимаюсь. У меня был единственный ученик – это мой сын. Но он погиб. Он был одним из самых талантливых, способных телеоператоров и работал на канале «Вести Россия» и «Вести 24». Это единственный человек, которого я научил снимать. И когда он поступал во ВГИК, он получил самую высшую оценку.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Владимир Руфинович, относительно иностранных коллег Вы могли бы выделить кого-то, чьё творчество Вам близко? Может быть, на кого-то Вы ориентируетесь.

В. ЛАГРАНЖ: Их уже нет. Я могу выделить и тех, на которых я воспитывался. Это наши. Если говорить об иностранных фотокорреспондентах, кто мне близок, то их не так-то много. И этих людей уже нет. Робер Дуано – французский фотограф. Кому это интересно, наберите в поисковике в интернете, и вы увидите, что я, наверное, всё-таки прав. Конечно, нельзя обойти Картье-Брессона. Я с ними был не знаком, но мы работали параллельно. Их видение мира очень близко мне.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Как это видение передаётся через работу? Вы как фотограф, как мастер, когда видите произведения коллег, что Вас цепляет? Что говорит о том, что видение мира этого художника Вам близко?

В. ЛАГРАНЖ: Эти люди, кого я перечислил, а ещё Эрвитт Эллиотт – это троица, которая вдохновляла меня всегда. Эти люди снимали в основном людей. Фотографы, снимающие людей. Сценки на улицах, сценки дома. Герои – самые простые люди. Но эти люди сумели так преподнести своих персонажей, что они на фотографиях живые. И не чувствуется, что их в этот момент снимают. И это самое главное. Они живут своей собственной жизнью, вас здесь нет. Но вы их сфотографировали. Сценки изумительные. Рассказывать по радио о фотографиях – это, конечно, абсурд.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Нет, это не абсурд. Вы рассказываете, а мы всё представляем.

В. ЛАГРАНЖ: Нет, надо смотреть конкретно.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: А мы к Вам на выставку придём.

В. ЛАГРАНЖ: На выставку их, когда они будут. Да, бывают у нас в России. А вообще, когда я только-только начал работать – это был конец 50-х годов. Мы были страной, закрытой для всего мира. И мы тогда даже практически этих людей и не знали. Поэтому обращаться к их творчеству с тем, чтобы чему-то научиться, было немыслимо. Поэтому меня никто персонально не учил.

Но я вращался среди изумительных людей. Теперь я уже говорю о наших фотографах. Их тоже, к сожалению, нет уже. В фотохронике ТАСС работал Евзерихин Эммануил Ноевич. Я работал с ним рядом. Но тогда по молодости я не мог даже представить, что работаю с гением. Это один из самых лучших фотографов, который тоже был в отрыве от тех западных фотографов, которых я назвал. Но интуитивно он снимал точно так же. Василий Егоров. Халдей Женя. Вы, наверное, знаете его кадр – знамя Победы над Рейхстагом. Транквилицкий Юра, которому будет в сентябре 90 лет. Дай бог, чтобы подольше прожил. Человек, влюблённый в фотографию. Сам он кинооператор. Он поработал вместе со мной в журнале «Советский Союз» как фотокорреспондент. Потом долгое время он преподавал во ВГИКе. Преподавал то, что необходимо человеку снимающему. И это единственное, пожалуй, место было в Советском Союзе – школа, где учили, как снимать.

Но опять-таки, техника – это эпизод. Научить человека снимать можно только тогда, когда он учится сам, глядя на других, и когда он учится быть всё время недовольным собой. Всё время критиковать себя внутри: «Это у меня не получилось. А это я мог бы сделать, но не вышло». И этот человек должен всегда учиться на собственных ошибках. И когда он эти ошибки учтёт – он будет продвигаться вперёд.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Но как? Если он сам снимает, если он сам себя критикует, а кто подскажет? Кто скажет, что здесь хорошо, а здесь плохо?

В. ЛАГРАНЖ: То, чему сейчас учат, для меня несколько смешно. Учат шаблонам.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Учат каким-то элементарным вещам. А уже потом, если тебе дано, ты эти шаблоны разрываешь и идёшь дальше.

В. ЛАГРАНЖ: Не согласен. У нас учёба в основном поставлена на рельсы бизнеса. И больше всего учат снимать свадебную фотографию. А это – сразу деньги. И эти люди снимают плохо, однообразно. И если посмотреть, как они снимают молодую пару, то по манере съёмки вы их не отличите. А ведь это как раз та самая сцена, где надо, чтобы автор проявил себя.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: А как там проявить? Всё стандартно – белая фата, обручальные кольца, букет цветов, жених в чёрном.

В. ЛАГРАНЖ: Наблюдать за этими людьми.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: И какие моменты ловить?

В. ЛАГРАНЖ: Комичные. Трагичные. Бывает, и что невесты плачут. Не снимать общие планы. Снимать крупно. Уж если слеза идёт, то её должно быть видно. Если в одежде что-то оборвалось, что-то соскочило – снимайте. Потому что пройдёт какое-то количество лет, эти же люди будут просто с улыбкой смотреть на себя. Вы им доставите удовольствие.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Владимир Руфинович, вы начинали, как фотокорреспондент, как выпускник журфака МГУ. Впоследствии, сегодня, мы Вас воспринимаем уже как фотохудожника. А где был этот переход от работы к творчеству?

В. ЛАГРАНЖ: Время, которое учит вас. Я говорю, что люди, с которыми общался я, а я перечислил их далеко не всех. Это и Халип Яков Николаевич. Это всё классики. И я с ними работал. Гаранин. Они иногда останавливались, говорили о возвращении того или иного из командировки. Но это были просто какие-то байки. Но эти люди выкладывали фотографии перед показом главному редактору. И я имел возможность их видеть. У нас был такой холл, где на полу выкладывались фотографии размером от 24х30 до 50х60. Но это были люди достаточно незакомплексованные, смелые, и они это выкладывали. А мы мимо ходили, и останавливались. По поводу того или иного кадра говорили. И я имел право сказать: «Яков Николаевич, а зачем Вы этот кадр положили? Он у Вас дублирует предыдущий, и этот кадр хуже». И они убирали этот кадр. И я точно так же выкладывал и не боялся, когда мои коллеги подсказывали, что что-то надо было бы заменить. И я видел, что они правы. И это было ежедневно. Не ежедневный просмотр на полу, а ежедневное общение с этими людьми. Не по поводу того, как держать камеру и как её направлять, а по вопросам света, вопросам композиции. А это решающее в фотографии.

Не самое главное то, что вы что-то заметили. Самое главное – как вы это пропустили через себя.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Владимир Руфинович, мы с Вами общались, и Вы рассказывали про влияние и подражание. Как бывает порой, что смотришь на работы художника и какие-то моменты подмечаешь. А потом можно это использовать у себя. Но Вы говорите, что по такому пути никогда не шли.

В. ЛАГРАНЖ: Я думал, что мы эту тему закончили. Я хотел бы сказать другое. Меня обычно спрашивают, была ли цензура в советское время. Я работал в журнале «Советский Союз» и я на себе давление кого-то не испытывал. Если только за очень маленьким исключением. Я был сам себе цензором. И так все мы работали.

А теперь, переносясь в современное время, я беседовал с одним молодым человеком, который работает фоторепортёром, и я его спросил, как в редакции принимают работы. И он для меня сделал совершенно немыслимое открытие. Я был просто убит. Оказывается, если вы приходите в какую-то фирму, везде сейчас появились цензоры пресс-секретари, которые говорят: «Ты это поснимай, и всё». Он снимает, и потом ему говорят: «Теперь покажи мне». А поскольку это всё снято на цифру, то что-то сразу стирают.

Сейчас появилась манера, которая идёт с Запада, что вы лезете в частную жизнь. Если я иду по улице и снимаю людей: как они едят мороженое, как они идут по улице, оказывается, я вторгаюсь в их частную жизнь. Тогда вообще давайте прекратим продавать камеры. Что снимать? Цветочки, деревца, машины, идущие по улице? Хотя там водитель тоже может сказать, что зачем вы меня снимаете. Дайте свободу фоторепортёрам. Если это люди образованные, думающие, они же не сделают ничего плохого вам, если они вас запечатлели.

Я раньше, когда ходил по улицам и снимал какие-то жанры, и люди меня замечали, они воспринимали это как подарок.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: А просили прислать снимки?

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: А Вы присылали?

В. ЛАГРАНЖ: Не всем, но особенно в последнее время старался это делать, чтобы порадовать человека. Они шли навстречу тебе. Но я старался снимать так, чтобы меня не видели. Точно так же я считаю и в данный момент.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: А как Вы сейчас работаете, как раз хотела у Вас спросить. Тоже выходите на улицу с фотоаппаратом?

В. ЛАГРАНЖ: В Москве я сейчас меньше снимаю, здесь есть какие-то дела. Но когда я выезжаю за рубеж, то снимаю чаще. Меня часто спрашивают, как в моих альбомах получаются такие живые люди. А потому что они меня не видят. Я снимаю там везде, хотя там точно также там были и конфликтные ситуации. Когда видели, что я снимаю. Причём, казалось бы, публичная ситуация. Художники сидят и рисуют. Ты начинаешь снимать художника – он прямо готов тебя разорвать.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: А где это было?

В. ЛАГРАНЖ: В Италии, на площади Навона. Было так раза два или три. Но у меня для этого в цифровой камере есть телевик – большой, крупный. И я снимаю издали. И снимаю то, что я хочу. В автобусе, в трамвае, в метро. Для меня это преимущество цифровой камеры: камера лежит на коленях, я наблюдаю за человеком, а камера сама наводит. Когда я вижу состояние человека, которое мне хочется запечатлеть – нажимаю на кнопку. И всё получается. Хотя я снимаю не очень много. В цифре один сюжет можно снимать сотни раз. А я снимаю один, два раза. Главное – попасть.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Но ведь не все кадры всегда удачные? Я видела, как работают фотографы. Они снимают сразу 200 фотографий, и из них 3 будут нормальными.

В. ЛАГРАНЖ: Так это потому, что снимают плохо. Профессионалы так не делают. Они снимают не всё поле, а то, что им интересно. Выжидают момент. Это самое главное – выждать момент, оказаться в то время и в том месте, и чтобы это произошло. А много и не надо. Надо попасть только один раз.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Вы, как наблюдающий художник, за кем Вам приятнее наблюдать? Мужчины, женщины, дети. Кого легче снимать? Так, дистанционно, с кем приятнее работать?

В. ЛАГРАНЖ: Очень по-разному. Я очень люблю снимать стариков. Потому что фактура на лице несколько иная. Чувствуется мудрость. Детей я очень много снимал. У меня была своя визитная карточка, это выпускники на Красной Площади – голуби мира. И где только она ни тиражировалась. И вдруг появился кадр-конкурент. Бабуля. Это маленький ребёнок, года три максимум, в холодную московскую зиму, в 60-м или 61-м году. Одежды тогда не было. Она в каком-то тулупе, переделанном из чего-то, замотанная в платок. И этот снимок так производит впечатление на зрителя, что она по своему рейтингу вырвалась вперёд.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Да, это очень известная Ваша фотография. Даже сейчас я её открыла. А где это было снято, Вы помните?

В. ЛАГРАНЖ: Это снято в Александровском саду, ближе к Боровицким воротам. Но было действительно холодно, градусов 25. И я сам продрог. Но когда я увидел этот колобок.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Это же девочка, я так полагаю, она же ещё обмотана платком.

В. ЛАГРАНЖ: Меня удивляет то, что прошло столько лет. Хоть бы эта девочка увидела этот снимок и нашла контакт. Мне было бы любопытно.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Да, а вдруг услышит. Мало ли, фотография известная. Вдруг кто-то себя вспомнит в детстве в этом обличии.

В. ЛАГРАНЖ: Никто до сих пор не позвонил. Но мне хотелось бы увидеть этого человека.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Мы с Вами в первой части программы коснулись души фотографии. Чем эта фотография зацепила окружающих, на Ваш взгляд?

В. ЛАГРАНЖ: Во-первых, здесь конечно ностальгия. Чувствуется ностальгия в одежде. Второе – каждый сам себя вспоминает в детстве: так же заматывали, так же были одеты. Хотя и молодым эта фотография нравится.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Да, она очень цепляет.

В. ЛАГРАНЖ: Но я клянусь, что не придавал этой фотографии какого-то значения.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Случайный шедевр, можно так сказать?

В. ЛАГРАНЖ: Я же ведь ходил снимать, значит, не случайный. А по поводу шедевра – это уже не мои слова.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Вы работали в советский период и уже сейчас в нашей российской действительности. Можете сравнить даже по духу работы? Изменилась ли фотография в принципе, то, что она несёт?

В. ЛАГРАНЖ: Тогда была тяжёлая, но мирная жизнь. Сейчас мы находимся в постоянных конфликтах. Мои коллеги, более молодые, едут и снимают на войне. Мне от этого уже становится даже плохо. Причём многие снимают очень натуралистично, что мне тем более не нравится. Поэтому я этого не снимаю в силу своего возраста. Я всё продолжаю свою линию доброго отношения к людям, которых я снимаю. Я стараюсь их не унизить, но, может быть, и какие-то смешные черты заметить. Какое-то переживание у этих людей. Но это так объяснить трудно, надо смотреть на снимок, чтобы понять.

Вот у Вас сейчас лицо немного напряжённое, с приоткрытым ртом. Это как раз и надо снимать. Характер всегда будет.

Я ещё хочу рассказать. 87-год, по-моему, 17 мая. За два-три дня до этого приехали двое или трое молодых американцев. Они поставили перед собой цель сделать альбом «Один день из жизни Советского Союза». Ими было решено, что будут снимать 100 фотокорреспондентов. 50 они взяли из западных стран, 30 – из Советского Союза и 20 – из соцстран. Отбирали по тем фотографиям, которые им давали. Я им ничего не давал. Мой друг Саша Земляниченко прослышал про это, прибежал и говорит: «Давай фотографии». Я ему сказал, что не буду этими делами заниматься. Он сам полез в мой архив, выбрал несколько штук и туда отнёс. И они меня утвердили.

И вот в один день 100 человек, которые съехались сюда в Москву, разъехались по всему Советскому Союзу. В наиболее дальние места поехали наши репортёры. Какая-то часть городов для иностранцев были закрыты. А западные – куда их пустили. И все эти 100 человек сутки снимали. Потом съехались за два дня, все плёнки отдали американцам, и те уехали, сказав, что если снимок входит в альбом, вам эти альбомы и все остатки будут возвращены. Я был поражён. Они всё это выполнили.

Я такого количества в день не снимал. Я 35 или 36 плёнок снял.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: А какое Вам место досталось?

В. ЛАГРАНЖ: Саратов. Я поехал в Саратов на поезде, чуть на него не опоздал, потому что там было строительство Павелецкого вокзала. Я влетел в вагон, сидит дама и какой-то молодой человек. Я сразу же представился им. У меня ещё оборвался ремень на рюкзаке. Я сразу спрашиваю даму: «У вас иголка с ниткой есть?» «Есть», - ответила она. «Пришейте мне, пожалуйста», - попросил я её.

Я с ними мгновенно вошёл в контакт. И я спросил, куда они едут, что у них в городе интересного. Молодой человек говорит: «Я не знаю, но вот у моей мамы завтра будет день рождения. 50 лет». «А мне там местечко за столом найдётся?», - спросил я. «Конечно, ради бога», - ответил молодой человек. Это было уже к вечеру. А до этого я пришёл, и познакомился с мамой, познакомился с его невестой. А у меня была цель – в Саратове снять родильный дом.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: А почему родильный дом?

В. ЛАГРАНЖ: Начало жизни. Для того, чтобы снимать, надо думать неконкретно. Надо выходить за рамки. Рождение человека – это начало жизни. Это всегда свет. Всё это надо было согласовывать, хотя и письмо было от очень влиятельного человека в Обком партии Саратова. Чиновники говорили: да-да, а когда я захотел пойти в родильный дом, они меня поставили перед фактом, что родильные дома закрыты. Там какой-то карантин. И всё, моя идея тогда срывается.

Но вот в поезде познакомился с Андрюшей, а у него невеста – врач-гинеколог, и работает в родильном доме. И она позвонила главному врачу какого-то родильного дома, и он мне сказал в такое-то время быть. И я туда пришёл. И оказывается, всё открыто. И я снял кадр. А другой кадр – снял, как бабы укладывают асфальт. Снял из окна автомобиля. Я к ним даже и не подходил. И среди этих почти тысячи сюжетов в альбоме был мой. Родильный дом – на развороте. А этот кадр – на полосу.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: А как кадр называется?

В. ЛАГРАНЖ: Я не называл его. И я свою миссию как фотограф для этого альбома выполнил.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: А что было на том снимке, который попал на разворот?

В. ЛАГРАНЖ: Ничего особенного. В Обкоме боялись – для американцев снимают, какая-то антисоветчина будет. А там просто медицинская сестра везёт на большой коляске ряды новорождённых для кормления. И очень светлый, радостный и оптимистичный кадр вышел.

Вот так у нас ставили препоны. Не говоря уже о том, что я, как мальчишка, купился. Меня сопровождали двое, а я только потом, спустя полдня, когда от них отвязался, понял, что это были товарищи из серого дома.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: А на телефон можно снять что-то приличное? Сейчас ещё селфи популярно.

В. ЛАГРАНЖ: Я не знаю. Телефоном я не снимаю. А вот самая примитивная цифровая камера меня однажды выручила. Шёл первый Съезд народных депутатов. Я хотел обязательно снять героя того времени – Ельцина. Но не получалось. Я только его увижу, а уже поздно, он в окружении. И протиснуться туда немыслимо. Я раз пять опаздывал. А здесь я с ним столкнулся лицом к лицу. И чувствую, что он сейчас остановится. Я встал перед ним. Мгновенно он был в кольце. Камера была при мне, я так обрадовался, достаю одну камеру. Снимаю – а там плёнка кончилась. Вторую камеру – тоже плёнка кончилась. Я в ужасе, слёзы из глаз идут. Я его вижу. И я вспоминаю, что в этом жилете лежит маленькая камера. И я достаю её. Снял.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: У нас в гостях был Владимир Лагранж, советский, российский фотограф, фотожурналист, классик отечественной фотографии. Спасибо.