Считать ли аудиокниги прочитанными?
И другие каверзные вопросы, возникающие у книголюбов с нарушениями зрения
Автор: Джеймс Тейт Хилл (James Tate Hill)
Я никогда не был заядлым читателем. В библиотеке начальной школы в моем формуляре значились книги по рисованию, инструкции по изготовлению бумажных самолетиков и альбомы с фотографиями монстров из старых ужастиков. В редких случаях, когда меня вынуждали домашние задания, я с удовольствием читал повести, но единственными книжками без картинок, которые я читал по своей воле, были книги из серии «Выбери себе приключение» (Choose Your Own Adventure) [1] . И да, я жульничал. В конце главы, когда у меня был выбор сделать это и перейти на такую-то страницу или сделать то и перейти на такую-то страницу, я открывал каждую из них и выбирал ту, на которой меньше текста. В конце концов я закономерно перешел на комиксы и даже не смотрел на книги, пока воспаление оптического нерва возрасте 16 лет не превратило все панели в Песочном человеке и Посланнике ада в такие же абстракции, как и картины Джексона Поллока [2] .
У меня выявили неизлечимую, а возможно и прогрессирующую атрофию зрительного нерва Лебера и я отправился на встречу с окулистом, чтобы выбрать вспомогательные устройства. Мое зрение не поддавалось коррекции, так что единственным способом чтения было увеличение слов настолько, чтобы они не попадали в мои слепые пятна [3] . Окулист – женщина, похожая на помешавшуюся на книгах сестру Молли Рингуолд [4] – протянула мне лупу и листы текста. Мы сразу же перешли к тяжелой артиллерии в стиле Шерлока Холмса – увеличительному стеклу с ручкой. Единственной моделью, позволившей мне прочитать шрифт в журнале – несколько слов за раз – оказалась лупа высотой в семь сантиметров, я такие только в кино видел. Похитители драгоценностей исследуют такими бриллианты на наличие малейших дефектов.
– Сколько это стоит? – спросил я. Я всегда был бережливым ребенком, отчасти потому что карманные деньги мне доставались за работу по дому и за колу и бейсбольные карточки [5] , которые я продавал в школе. Однако в данном случае она происходила от растущего чувства вины за то, что мои доктора, больничные стационары и поездки из штата в штат оплачивались из денег, отложенных родителями на переезд из нашего старого дома на обочине грунтовой дороги.
– Не говорите ему никаких цен, – попросил отец.
Улыбнувшись, доктор сказала, что никогда не скрывает информацию от пациентов. Она назвала цены всех продемонстрированных образцов и все они были огромными. Мои родители грубовато пояснили, что цена не имеет значения.
– К слову о цене, – сказала доктор. – Я хочу, чтобы ты сказал, что тут написано.
Она протянула мне обычный ценник, какой можно найти на новом свитере. Я подержал над ним лупу с 15-кратным увеличением и назвал обозначенную цену.
Я снова наставил увеличительное стекло на цену, чтобы убедиться, что не принял восьмерку за девятку или шестерку. Цифры по-прежнему выглядели так, как я их увидел в первый раз. Доктор спросила, не заметил ли я чего-нибудь необычного в самом низу. Тонкая светло-красная линия шла вдоль ценника, а слева от нее от руки было написано число. Это был обескураживающий урок: кое-что я увидеть могу, но не все.
Я ушел с четырьмя различными лупами, десятисантиметровым телескопом, с помощью которого я теоретически мог бы увидеть классную доску или проектор, пластиковым держателем для чеков, чтобы не выходить за рамки полей [6] , и стопкой специальной бумаги. Она была разлинована черными линиями с огромными междустрочными интервалами и напоминала прописи из начальной школы.
Окулист подписала бумаги, подтверждающие, что я официально слепой. Одна справка давала мне доступ к специализированной библиотеке для слабовидящих и физически неполноценных. Филиал, обслуживающий Западную Виргинию, располагался в административном центре в нескольких километрах от места, где мы жили. Указатель в Культурном центре привел нас в подвал. Где-то в этом здании находилась знаменитая Горная сцена (Mountain Stage) [7] , которую R.E.M. [8] однажды назвали своей любимой площадкой, но длинные темные коридоры, в которых оказались мы, больше походили на заброшенную радиостанцию, чем на рок-концерт.
Мы вошли. Навязчивый запах пластика вызывал ассоциации с кукольной фабрикой. Я зажмурился от яркого флюоресцентного света. В дверях нас встретила пожилая женщина и предположила, что мы ошиблись адресом, но мама переубедила ее, показав справку. Внезапно она стала очень дружелюбной.
Библиотекарь устроила нам короткий тур: провела по проходам вдоль металлических полок, указывая на груды реликтов, сохранившихся еще с тех времен, когда книги записывали на винил, а не на кассеты. Большинство клиентов не могли писать и читать, так что организация библиотеки не предполагала, что тут будут ходить и выбирать книги. Вместо этого запросы делали по телефону, а книги отправляли по почте бесплатно. Чтобы их вернуть, нужно было просто перевернуть почтовую форму на сторону с обратным адресом библиотеки, в углу вместо марки была надпись: «Бесплатные материалы для слепых». Пластиковый запах шел от бледно-зеленых коробочек, в которые были упакованы кассеты.
Второй библиотекарь – можно ли называть их библиотекарями, если все книги на кассетах? – вышел из кладовой со специальным кассетным проигрывателем, который мне понадобится, чтобы слушать выбранные книги. Он весил около четырех килограмм и был в два раза больше моего самого большого учебника. На всех кассетах было четыре стороны, второй библиотекарь объяснил как переключаться между дорожками один\два и дорожками три\четыре. Еще один переключатель изменял скорость воспроизведения: от кваканья лягушки до Элвина и бурундуков под кокаином.
Я думал, что мы приехали за школьными учебниками, но библиотекарь сказала, что этим занимаются в месте под названием «Записи для слепых». Здесь же хранились книги, которые можно найти и в обычной библиотеке. Она спросила, что бы я хотел взять, и тут я растерялся.
Я не смог вспомнить ни одной книги, прочитанной вне школьной программы, да и их я бросал после 20-30 страниц, узнавая остальное из обсуждений в классе или из справочников с кратким содержанием.
– У вас есть Челюсти , – спросил я.
В 1870-х Томас Эдисон записал первую аудиокнигу, «У Мэри был барашек» [9] , на изобретенный им фонограф. Он полагал, что в будущем аудиозаписи станут основным форматом распространения книг. Но прошла половина столетия, прежде чем появилась возможность делать записи длиннее. Примерно в это же время Конгресс постановил создать программу Говорящая Книга (the Talking Books program), которая обеспечила бы доступ к печатному слову миллионам слабовидящих американцев. К 1990-м эта коллекция была в разы больше, чем секция аудиокниг публичной библиотеки, состоявшей в основном из книг по саморазвитию, но обычно даже бестселлеры попадали на полки только через год. Средненькие произведения, не получившие никаких наград, записывали редко, но для людей, не способных читать и не владеющих шрифтом Брайля, программа Говорящая Книга была единственным выходом.
Библиотекарь подтвердила, что у них есть роман Питера Бенчли об акулах, экранизированный Спилбергом и просмотренный мною с десяток раз. Я спросил, есть ли у них «Избавление» [10] . Еще одним ограничением библиотеки было то, что читатель должен знать, что ему нужно. Библиотекари могут подсказать, как пишутся имена авторов, но просто наткнуться на еще не знакомое мне произведение в ближайшем будущем я не смогу. Когда она сказала, что у них есть Избавление , я постарался вспомнить, какие еще фильмы основаны на книгах.
Библиотекарь вернулась с выбранными зелеными коробочками. Я не был уверен, что стану их читать, но было здорово снова иметь выбор, спросить кого-то, могу ли я что-то сделать и впервые за несколько месяцев услышать да.
Раньше я был обычным подростком, мои внешкольные занятия состояли из смеси телевизора, Sega Genesis [11] , сна и чтения сообщений на Prodigy [12] . Но в свете последних событий в списке остались только телевизор и сон. В течение нескольких недель после окончательного диагноза я еще мог читать короткие сообщения, вплотную уткнувшись в монитор, но острота зрения упала c 0,3 до 0,1 и продолжала падать. Держать увеличительное стекло перед монитором, пока зрение сфокусируется на пиксельных словах, было слишком утомительным, а потом стало вовсе невозможно.
Что до телевизора, то если сесть очень близко к экрану, можно было различить достаточно большую часть изображения, чтобы понимать, что происходит. Сидя в ногах кровати в метре от 27-дюймового телевизора, я понял, что могу реконструировать большую часть невидимой картинки на слух.
Маленький телескоп, купленный в клинике, оправдал свою непомерную цену, когда я устал сидеть в изножье кровати. Я не решался пользоваться им в классе: он не делал надписи на доске читаемыми, кроме того, я не собирался демонстрировать всему классу, что я уже не тот человек, с которым они учились с начальной школы. Лежа на кровати, я держал телескоп у более здорового глаза и направлял его в телевизор. Когда уставала рука, я перекладывал его в другую. Увеличение экрана нисколько не помогало, так что когда уставали обе руки, я убирал телескоп на прикроватную тумбочку. В ту минуту когда расплывчатая картинка превращалась в пятна танцующего света, я обнаружил, что память и воображение успешно замещают картинку.
Было бы лицемерно утверждать, что восприятие фильмов и телевизора с потерей зрения почти не изменилось. В конце концов, это фильмы, они и телевидение вытеснили радио. На каждый взаимозаменяемый образ машины или рассвета приходится бесчисленное множество картин, от которых не устаешь, даже если видел их миллион раз: океан, котята, обнаженное тело, одна из голливудских улыбок, щекочущих низ живота. Разумеется, я не мог разглядеть все бесчисленные визуальные знаки и кинематографическое великолепие, но при этом история оставалось понятной, чему я очень удивился. Постепенно я открыл, что смотреть кино и телевизор ушами почти то же самое, что читать.
«Эта книга записана на кассету с четырьмя сторонами. Сторона один: Рассказы Джека Лондона. Джек Лондон. Читает Джон Стрэттон [13] . Предисловие Майло Шепарда [14] . Примерное время звучания: тридцать четыре часа и сорок шесть минут. Чтобы перейти к нужной части, нажмите кнопку перемотки и подождите звукового сигнала. Нажмите на кнопку воспроизведения, чтобы услышать содержание, или перематывайте до звукового сигнала, чтобы перейти к началу произведения. Аннотация библиотеки Конгресса: Знаменитый создатель Клондайка. »
Пока я слушал свою первую аудиокнигу, в моей голове сложился смутный образ рассказчика, так некоторые представляют лица людей, слыша их по телефону или по радио. Он звучал как худой мужчина, возможно, лет около сорока, слегка лысеющий и с небольшой сединой. Угадать внешность по голосу и интонации не так сложно, как может показаться, личность так и выглядывает из-за углов слов. Но уже через несколько минут я перестал представлять рассказчика. С первых же предложений рассказа слова автора стали громче, чем читающий их голос.
По пути из библиотеки для слепых в тот первый день, пытаясь придумать книги, которые можно взять, я вспомнил, что в восьмом классе мне понравился рассказ Костер , единственное произведение в учебнике, которое я прочитал по доброй воле. Теперь я слушал рассказ Любовь к жизни , о голодающем человеке в пустыне Аляски. Другой рассказ был о матери-ирландке, из упрямства или смирения называющей сыновей одним и тем же именем, которое приносит им раннюю смерть [15] . Рассказы можно было и перематывать, но я ни разу этого не сделал. За несколько дней я закончил всю книгу. Еще через несколько дней еще одну.
Люди часто спрашивают меня, замечаю ли я различия между книгой на кассете и напечатанной книгой, я отвечаю, что не знаю. Я был непостоянным читателем, и мне сложно сказать, по-разному ли достигают моего мозга слова, прочитанные ушами и глазами. На каждое исследование, доказывающее сравнительно сложную деятельность мозга во время обоих методов чтения, найдется уважаемый автор или критик, клеймящий аудиокниги как упрощенный вариант или мошенничество. В «Элегиях Гуттенбергу» (The Gutenberg Elegies) Свен Биркертс предполагает, что прослушивание книги имеет намного больше сходства с просмотром телевизора, чем с чтением печатного теста, и учитывая мой собственный опыт постепенного перехода от просмотра телевизора ушами к чтению говорящих книг, я не могу оспаривать его утверждение.
Я точно знаю одно: рано или поздно голос в ушах перестает быть голосом. Он превращается в слова, слова в предложения, а предложения становятся историей. В какой-то момент голос в ушах сливается с моим собственным, так же как слова на странице становятся моим внутренним голосом, когда я читаю печатный текст. С профессиональными чтецами это происходит совершенно бессознательно. Иногда, с менее опытными волонтерами, озвучивавшими учебники, и годы спустя с электронными голосами, читающими содержимое экрана, переход к внутреннему голосу более осознанный.
Вот так первым неожиданно приятным изменением моего образа жизни после потери зрения стало то, что я стал читателем. Книги. Я. Одна за другой. В школе детей, читающих книги, не заданные учителем по литературе, называют ботаниками. Меня и моих друзей тоже называли ботаниками за то, что мы собирали комиксы, у нас не было подружек и планов на выходные, но даже в среде ботаников выделялась кучка детей, живших в своем мире, втиснутом в угол библиотеки, и с головой ушедших в дешевые издания книг Айзека Азимова . Один парень из моего класса читал на ходу, врезаясь в людей, как карикатурный образ неудачника в фильмах Джона Хьюза [16] .
Я не боялся прослыть ботаником, я не читал в школе по другой причине. Даже если бы я засунул громоздкий проигрыватель в рюкзак, я бы не смог спрятать наушники. Сами по себе наушники не были проблемой, но что, если кто-нибудь спросит, что я слушаю? Ответ приведет к еще одному вопросу, и еще одному. Я не собирался скрывать свои проблемы со зрением, пока не заметил, как реагируют люди, которые знают. Некоторые друзья стали просто знакомыми, некоторые знакомые стали чужими, казалось, они обращаются к людям вокруг меня, но не ко мне. Поэтому я читал только дома, обычно без света и с приглушенным телевизором.
Моя новая читательская жизнь распространилась и на учебники. Годами я просто просматривал заданные главы, но теперь заданное на дом приходилось читать полностью. В результате оценки по большинству предметов улучшились.
Но действительно ли я читал? Я считал себя читателем, но настоящие ли это книги? Задолго до того, как я стал думать о себе как о писателе, я знал о стигматизации книг на кассетах. Шутки в ситкомах намекали, что аудиокниги относятся к физическим книгам как флаг-футбол [17] к Национальной футбольной лиге. Читать значит анализировать, изучать, обрабатывать информацию, и все же у меня каждый раз возникало ощущение, что я лукавлю, используя этот глагол по отношению к произведениям из моей специальной библиотеки.
В колледже я выбрал английскую литературу основным предметом и тогда объяснил друзьям, что чтец в моих аудиокнигах не играет, его повествование простое и цельное, оно ближе к книгам, продающимся в книжном магазине. Всякий раз, когда мне удавалось убедить себя, что негативное восприятие аудиокниг лишь в моей голове, новый аргумент в пользу печатных книг появлялся в СМИ и напоминал мне, что есть только один правильный способ читать. Частенько доставалось электронным книгам, особенно с тех пор как Amazon снабдила свой Kindle [18] функцией «текст в речь», однако для меня эта функция впервые в жизни открыла доступ к малоизвестными или только что выпущенным произведениям. Более мягкие атаки на альтернативные методы чтения оказались не менее болезненными. В эссе 2012 года в New York Times Book Review невролог Оливер Сакс , известный документацией различий между эмпатией и чувствительностью, пишет о своих собственных проблемах со зрением и жалуется на отсутствие книг с большим шрифтом. Он хочет «настоящую книгу, сделанную из бумаги, с напечатанным текстом — книгу, обладающую весом, пахнущую книгой, точно такую, какими они были последние 550 лет». Сакс не интересуется аудиокнигами, называя себя «читателем, а не слушателем».
Ничто не сравнится с запахом библиотеки. Запах старой бумаги, поражающий тебя, едва ты переступишь порог, – это запах самих мыслей, памяти и времени. Годами я покупал книги с рук, чтобы поставить их на полку и перестать чувствовать себя самозванцем, в конце концов, нельзя специализироваться на английской литературе, писать книги самому и не иметь дома ни одной книги. Иногда я одалживал их, позволяя человеку думать, что я читал именно эту копию в мягкой или твердой обложке, а не четырехдорожечную кассету в зеленой пластиковой коробке. Иногда, когда я оставался один, я доставал одну из них с полки и перелистывал страницы. Даже без увеличительного стекла я мог различить, где расположен текст, найти маленькие черные крылышки на пустой странице – посвящение. Несколько раз я держал книгу в твердом переплете в руках, пока слушал кассету, и пытался догадаться, когда нужно перевернуть страницу.
В старшей школе я боялся, что могу упустить какой-то элемент читательского опыта, потому что я вообще никогда не читал. Даже сейчас я продолжаю беспокоиться, что рассказы и книги, которые я пишу, продукт не натуральный и не аутентичный, потому что все книги, которые меня вдохновляли и обучали, были получены вторичным способом, имитирующим оригинальный текст. Ученый с классическим образованием мог бы вспомнить о гомеровской устной теории [19] , отмечая, что когда-то не существовало ни издательств, ни письменности. Годами я пытался написать эссе, которое защищало бы мой способ чтения, описывая различные языки мира и уникальные алфавиты, совершенно непонятные представителям других культур. Но нет никакой защиты от чувства, что защищать нечего.
Если различие между чтением и слушанием не имело значение во времена Гомера, оно имело значение на первом курсе университета, когда мой преподаватель философии, которому я на первом же занятии сообщил о своем зрении, не мог запомнить наш разговор и раз за разом просил меня зачитать вслух отрывок из Сартра или Декарта и мне раз за разом приходилось признаваться в мой беспомощности перед 25 незнакомыми студентами. Оно имело значение в моей спальне, когда я засовывал под кровать записи учебников, сложенные в белые коробки с черной маркировкой «Записи для слепых» или «Бесплатные материалы для слепых». Оно имело значение на очередном обсуждении Декарта, когда философ объявлял зрение «самым возвышенным и всеобъемлющим из пяти чувств». Возрастающая популярность аудиоматериалов привела к тому, что некоторые мои друзья, многие из них писатели, дали шанс аудиокнигам. И это было бы похоже на прогресс, если бы их посты в Facebook не звучали как извинения: «Ну, я это не читал, а всего лишь послушал». Для тех, кто читает ушами, говорит Мэтью Рубери в «Нерассказанной истории говорящей книги» (The Untold Story of the Talking Book by Matthew Rubery), «за аудиокниги всегда приходится просить прощения».
Когда мне было 16 и я сидел в спальне один, вставляя кассету за кассетой в проигрыватель говорящих книг, мне было все равно, читаю я или слушаю. Названия книг на боку зеленой коробочки были тем же самым, что и на копиях на полках книжных магазинов и обычных библиотек. Те же самые авторы. Слова у меня в ушах — те же самые, что и для людей, держащих книгу в руках.