Витя Новицкий. Какими были дети Страны Советов.

Вглядитесь в это лицо внимательно. Прямой серьёзный взгляд, упрямый рот, волевой подбородок. Взлохмаченные пшеничные волосы, пропахшие ветром и морем. На шее пионерский галстук. Это Витя Новицкий. Один из новороссийских мальчишек, погибших в боях за город во время вступления в него немцев. Свой последний бой он принял в 14 лет, за день до своего пятнадцатилетия. Один из вечных символов города героя, символов великой страны. Той страны, которой теперь уже нет. Которую предательски убили через 49 лет после его смерти. Убили подло, в спину. Так же, как фашисты убили самого Витю.

Однако всё по порядку.

События той Великой войны привычны нам в словах-штампах, словах-клише, настолько стёршихся и потускневших от частого применения, словно старые медяки, что повторять обесценившиеся напыщенные формы больше не хочется. "Пионеры-герои, подвиг пионеров-героев. "

"Слова у нас до самого главного

в привычку входят, ветшают, как платье",

заметил однажды Маяковский. И был прав. Есть у слов такое свойство - притираться, тускнеть, стареть. Слова стареют. Не стареет боль.

Однако проходит время и понимаешь, что штампы штампами, а всё величие и всю трагедию происшедшего не передать другими словами. Не нашли пока слов. Поэтому воспользуемся этими старыми медяками и попытаемся увидеть за ними суть. Жизнь. И смерть. И неугасимую жажду жизни, которой не суждено было сбыться. Так уж выпало.

Говорят, что смысл жизни можно понять только тогда, когда человек понимает, за что готов умереть. Что для него важнее и больше его собственной жизни. Можно прожить до ста лет и так и не понять, за что ты готов умереть. Скорее всего ни за что. Пустая жизнь. Эти дети знали, за что они готовы отдать свои жизни. И они их за это отдали.

Феномен явления, известного нам как "пионеры-герои", стыдливо замалчивается нашей современной пропагандой, ищущей путей к сердцам нынешней молодёжи для воспитания в ней патриотизма на жизненных примерах. Нет примеров у нынешней пропаганды. Не подходят ей наши настоящие примеры. Не за те ценности гибли тогдашние ровесники нынешних подростков. Неприемлемы эти ценности нашей властвующей прослойке. Глаз колят. Пионеры-герои, которых было за сотню - уж слишком эта тема выглядит приговором нынешней российской реальности. Дети-подростки, молча смотрящие на нас с выцветших фотографий, отдавшие жизнь за Советскую социалистическую Родину, самую справедливую на свете страну рабочих и крестьян - это так не вяжется с нашим нынешним подрастающим поколением и его ценностями. Что только ни делали, чтобы скомпрометировать это явление - и из Калифорнии историки приезжали компромат на Павлика Морозова искать, и тонны бумаги исписали, и километры плёнки сняли, что, дескать, это жертвы тоталитарного режима - а никуда от действительности не уйти. Что двигало этими людьми? Они могли уйти много раз - но не ушли. Могли спрятаться, скрыться, отсидеться за другими спинами - и их бы никто не упрекнул. Другие пошли бы и сделали бы за них то, что должны были сделать. Но они не стали прятаться за чужими спинами. Они сам сделали то, что должны были сделать. Приходит такое время, когда человек делает такой выбор. Сам. Нам уже не понять этого. А понять необходимо. Ибо нет нам дороги в будущее, если не поймём.

Дети сражались и погибали рядом со взрослыми и взрослым было никак не выгнать детей с этой войны. Потому что эти была и их война. Это была их Родина.

Немцы входили в Новороссийск колонной с запада через Волчьи ворота - единственную дорогу, ведущую в город через расселину в горах. Лязгая гусеницами, пылили танки, ползли, гудя моторами, грузовики, тягачи тащили орудия, пропылённая чумазая пехота растянутыми колоннами не спеша шла в пустой притихший город у моря. Новороссийск был уже неделю как оставлен войсками, но в нём оставались жители. На железнодорожном вокзале брошенный эшелон с продовольствием сноровисто растаскивали мешками по домам и подвалам сноровистые обыватели, а на морском вокзале заканчивалась спешная посадка на катера последних отрядов покидающих город частей. Их надо было прикрыть от немцев. Прикрывать остались добровольцы.

Октябрьская площадь теперь старый парк на городской окраине, находящийся на возвышенности. Редкие прохожие да молодые мамы с колясками. Новороссийск вообще город, стоящий на горах. Половина улиц - крутые подъёмы и спуски. Октябрьская площадь по военным понятиям - высота. А на этой высоте - пожарная каланча, ведь рядом пожарная часть. Прекрасный обзор всех прилегающих улиц. Такой рубеж обороны можно держать очень долго.

Они и держали. Пулемётный расчёт их двух моряков-черноморцев солидно обосновался на верхних этажах каланчи. Запаслись ящиками с пулемётными лентами, с гранатами. Расчёт знал, на что шёл. И потому моряки особенно рассердились, увидев уверенно шедшего к ним вихрастого мальчишку с копной пшеничных волос.

- Ты что здесь делаешь, щегол? Ну-ка марш отсюда! Здесь сейчас бой будет! А ну-ка бегом к мамке! - сердито вскинул голову первый номер пулемётного расчёта, моряк в бескозырке и каске на ремне.

- Вот ещё! - сердито повёл плечом мальчишка. - Никуда я не пойду! Здесь мой дом, на втором этаже!

- Как здесь? - спросил моряк. - Да здесь же каланча!

- Да, каланча, а на втором этаже я живу!.

- Давно? - спросил первый номер.

- Как папку убило.

- А мамка у тебя есть - спросил второй номер, заправляя ленту в пулемёт.

- Есть. И сестра есть. Вон в том доме напротив.

- Ну и марш к ним! - шуганул мальца первый номер.

- Сказал же, никуда не пойду!

В этот момент на улицах появились немцы. Их было видно аж от самой церкви, два квартала вниз. Пулемётчик бросился за пулемёт. Через мгновение началась стрельба.

Два часа шёл бой. Немцы оставили на подступах к каланче горы трупов. Прилегающие улицы простреливались с каланчи насквозь. Никакие меры не помогали - ни миномёты, ни плотный автоматный и винтовочный огонь. Заслон на каланче стоял крепко.

А на причале заканчивалась погрузка на катера отходящих к Геленджику наших частей.

На исходе первого часа боя на каланче погиб пулемётчик. Второй номер, хоть и был ранен, лёг за пулемёт. Витя занял место второго номера. Стрелял из винтовки, вставлял патронную ленту, подавал гранаты, сам швырял их в набегающих врагов. Немцы осатанели от злости. Потом погиб и второй номер. Витя остался один. К тому времени он уже был дважды ранен. И тут он лёг за пулемёт сам.

Назавтра ему должно было исполниться 15 лет.

Что было дальше, хорошо написано в газете "Новороссийские известия".

"Сколько времени длился бой, Витя уже не помнил. Он стрелял и стрелял, и боялся лишь одного – что могут кончиться патроны.

Горело небо, и пылал Новороссийск, и плыли над Цемесской бухтой чёрные шлейфы дыма. Стены старинной башни на Октябрьской площади были полуметровой толщины и, сложенные из камня-известняка, могли бы выдержать какой угодно обстрел. На подоконнике стояли пулемёты. А у двери – ящики с патронами и ручными гранатами. В доме напротив, через улицу Рубина, в подвале – мать с братишкой и сестрёнкой. Витя даже не мог предупредить их, что он тут. Как он просил моряка, чтобы тот разрешил помогать ему здесь! Таскал ящики с боеприпасами, носил воду. А моряк всё прогонял его. Но ведь эта башня – Витькин дом! Он жил здесь, на втором этаже.

Не успел моряк отослать Витю к матери. В глубине переулка Декабристов показались гитлеровцы и начали обстрел башни. И мальчишка остался. Бегал по этажам, подносил патроны да, взяв гранаты, выскакивал из двери первого этажа и бросал их в наседавших врагов.

О, как хотел он уложить их побольше! Как ненавидел он этих гадов в квадратных касках, их наглую походку, когда они шли с автоматами наперевес, засучив рукава, как палачи.

Парень уже понюхал пороха: полгода назад он уже убегал на фронт, под Керчь. Его вернули домой. Узнал комиссар, сколько ему лет, и велел живо отправить в тыл.

Только на память о том побеге остались Витьке черные флотские брюки. А тельняшка у него своя уже была. Давно решил стать моряком. Как только седьмой закончит – и в мореходку…

И отец ему говорил: «Ничего, Витюха, всё сбудется, когда вырастешь…»

Нет теперь отца. Убит. Ушёл с десантной частью и не вернулся.

И друзья-бойцы убиты.

Остался мальчишка один.

Витя поразился наступившей вдруг тишине. Чуть приподнял голову над щитком «максима», поставленного на подоконник. Фашистов со стороны улица Рубина не было видно. Подошёл к другому окну – и на Декабристов ни одного. Осторожно посмотрел и в третье – пустынна была Октябрьская площадь.

Говорят, ещё совсем недавно она считалась главной площадью Новороссийска - здесь проходили демонстрации, митинги…

Стлался дым над обугленными огнём траншеями. Их защитники – моряки с потопленного фашистами миноносца «Бдительный» - погибли.

Через день 15 Витьке стукнет. А ничего и сделать не успел. Жарил пятки на раскалённой солнцем гальке, нырял «до посинения» с бетонного мола, запоем читал книжки.

Не плакал, когда разбивал в кровь коленки или рвал штаны, на удар отвечал ударом, и терпеть не мог, когда обижали малышей. Всегда стоял за справедливость.

Лязгнула пуля. Витя отпрянул в сторону от подоконника, и, подскочив к пулемёту, нажал на гашетку.

Рассыпалась по подворотням цепь гитлеровцев. Двое остались лежать поперёк переулка Декабристов.

- Ага, боитесь? А ну-ка сунься, кому охота.

Зло огрызнулись миномёты. Витя нагнул голову, бросился к ручному пулемёту и длинной очередью пропорол улицу Рубина.

Рота гитлеровцев откатилась. А мальчишка уже пулей слетел вниз, открыл дверь и с размаху бросил связку гранат.

Распахнул ворот солдатской гимнастёрки: пусть гады видят тельняшку – моряки не сдаются!

Только бы патроны не кончились…

Не знал он, что в эту минуты двое фашистов уже поднимались по ступенькам лестницы. Пробили наскоро замурованное кирпичами окно первого этажа и проникли в башню.

Скрипели старые ступеньки под их сапогами.

Но Витя не слышал. Опять он был у пулемёта и стрелял, стрелял…

Страшный удар обрушился на голову мальчика. Он повернулся, посмотрел непонимающими глазами и, упав на пол, потерял сознание.

Гитлеровцы швырнули худенькое тело на подоконник и облили горючей жидкостью.

Один из солдат чиркнул зажигалкой.

Горящим факелом падал со второго этажа башни Витя…

Два часа не могли пройти враги к центру Новороссийска по улице Рубина. Два часа сдерживал их Витя.

Он лежал лицом вниз у самого края траншеи, на чёрной взрытой земле. Только волосы не тронул огонь.

Русые, выгоревшие на солнце, смешным ёжиком топорщились они на затылке. "