Я не видел ни ленкомовского «Вишневого сада», ни прибалтийского варианта « Дяди Вани». Оценивать «Дядю Ваню» на основании имеющегося в интернете пятиминутного коктейля из эпизодов нет, естественно, смысла. Но об одном впечатлении все-таки скажу, поскольку оно из числа достаточно устойчивых, подтвержденных представительной статистикой. Очень редко, но все-таки случается, что режиссер сознательно уводит себя на второй план: дает волю драматургу, почти полностью раскрепощая актеров. Подобное наблюдается, например, в блистательном старом фильме «Дядя Ваня». Это, на мой взгляд, лучшее из того, что сделал А. Кончаловский. Сделал потому, что ничего не делал - не мешал великим актерам. Столь же редко случается вариант сотворчества, автора и режиссера, когда последний также в общем-то незаметен. Режиссер не пытается менять, тем более корежить смыслы, заложенные автором, но аккуратно смещает акценты в этих смыслах, опираясь прежде всего на особенности пластики подобранных им актеров. Подобное удавалось, по-моему, Ю.Любимову времен старой, извне зажатой, но внутренне свободной Таганки. Наиболее же распространенным вариантом взаимоотношений в тандеме драматург- режиссер является неукротимое стремление последнего загнать первого куда-нибудь подальше ( под сцену, за кулисы) - испепелить его, подлого, своим собственным видением… И какие только силы, средства, приемы, жесты для решения этой задачи ни мобилизуются… Рискованно, конечно, по смеси из фрагментов делать выводы, но в прибалтийском варианте «Дяди Вани» это победное « Палыча под сцену - мы идем !» явно присутствует.

Опираясь, скажем, на прозу, особенно-то по части «вИдения» не разгуляешься. Пьеса же, подмостки - идеальное, считай, пространство для интерпретационных бесчинств. А уж какие просторы открываются у интерпретаторов этих бесчинств…

Вот, Дмитрий Львович Быков строит свои рассуждения на чеховской прозе. Но прозаический текст, как правило, замкнут и потому малодоступен для лобовых атак. Только осада - только хорошо подготовленная, опирающаяся на поиск каких-то скрытых смыслов, интерпретация. А это забирает значительную часть энергии и на мировоззренческие парадигмы ее ( у Д. Быкова, в частности ) уже фактически не хватает.

Другое дело сценическая вязь. Постановщик и возглавляемая им безмолвная труппа столько всего и всякого уже наинтерпретировали, что из этой, почти полностью освобожденной от ненавистного первоисточника субстанции можно лепить все, что угодно. Отклик А. Архангельского( Вишневый ад http://www.vz.ru/columns/2010/1/28/370441.print.html) на одну из современных постановок Чехова именно об этом и свидетельствует. И Дмитрий Быков на фоне Андрея Архангельского выглядит свирепым охранителем, этаким опричником от эстетики.

А. Архангельский, начинает тоже с рассказов - с ужасных чеховских рассказов, заталкивающих в наше сознание мысль о « заурядности наших трагедий и абсурдности любого человеческого финала, который предрешен…». Тщета и скука человеческого бытия… Оттолкнувшись от этой, по его мнению, главной темы творчества Чехова, А. Архангельский и совершает стремительный рывок к культуре абсурдизма, характеризуя ее не как приходящую забаву или сытое барское развлечение, а как сугубо сущностную культуру. Он уверен, что именно легкомысленное отношение к этой культуре сыграло злую шутку с «думающим о сословием» России: «отсутствие здорового скептицизма, критического, «сухого» и одновременно «игрового» отношения к миру, понимание принципиальной невозможности и «нового человека», и «непошлой жизни» привели к неспособности противостоять абсурду советской реальности.»

Чеховские же рассказы могли бы «произвести мягкую трансформацию в обществе: от мышления бинарными оппозициями (добро – зло, хорошо – плохо) – к миру более сложных, но и более адекватных представлений».

Чувствуете замах? Это вам не Дмитрий Быков с его еще неисчезнувшими до конца полупровинциальными рефлексиями - допускающий, что Чехов еще чему-то человеческому может научить. Чувствуете на какие высоты-глубины современного бытия выходит г. Архангельский? Выходит походя, почти без напряжения, сделав лишь единственное - подведя неопределенность, нечеткость, расплывчатость( срединность, обыденность, партикулярность) чеховской прозы под культуру абсурдизма ? И ясно, что, когда он переведет свой проницательно- испепеляющий взгляд с рассказов на пьесы, мы станем свидетелями каких-то не просто сенсационных - чрезвычайных откровений. И мы их слышим:

« Его интересовало рассмотреть человека под микроскопом, рассмотреть, как он барахтается на собственной сковородке, как он сам себя поджаривает и не понимает, почему так горячо».

«Чеховские спектакли – это не про «русскую интеллигенцию», не про «идейные искания» – это ведь все только внешний узор, который герои Чехова плетут, чтобы чем-то занять себя, – а про самое глупое во всем живом мире существо, которое способно всерьез переживать о том, что «жизнь прошла». Зачем? Ведь бессмысленное занятие. А между тем все люди думают об этом почти всю жизнь».

«Чехов пишет про человека индивидуального, еще не включенного в движение масс. Чехову, я думаю, массовый человек был бы неинтересен, потому что в нем нет главного – самообмана, при помощи которого индивидуум поддерживает иллюзию серьезности жизни»

Таковы, вот, нынешние аттилы, предводители орд интеллектуальных варваров, ставящие - ничтоже сумняшеся, одним росчерком пера - на колени человечество. Срывающие с его лица лицемерную маску культуры с помощью величайших достижений этой же культуры. Вишневый сад, вишневый де Сад…. - они эту дистанцию в своем сверхкритически настроенном и сверхсамодовольном мышлении пробегают, по вымощенной Беккетом мостовой, стремительно, лихо - с таким же азартом, с каким, задрав штаны, бежали за комсомолом их деды- прадеды…

Айда молодца, этот господин Архангельский, только и остается добавить. Воистину верно: русскому удальцу дай только свободно подержать в руках что-нибудь этакое западно-экзотическое, ту же идейку абсурда. Он мигом превратит свою добычу в кистень…

Ничего, кроме лирического фарса, в «Вишневом саде» не видит и С.Беляков («Частный корреспондент» от 29.1.10) И потому легко от этого «сочетания несочетаемого» делает шаг к тому же абсурдизму… Прав, прав, конечно С. Беляков - есть в Чехове это сочетание несочетаемого. Более того он весь из него и состоит.

Золотое сечение… пять восьмых… почти середина… почти полное смешение противоположностей - до аннигиляции их. И в то же время точка красоты –и эстетической и этической…

Та же пресловутая комедийность «Вишневого сада»… Уж, если искать то, над чем Чехов смеется в своей прощальной пьесе, так это - русский идеализм, приверженность русская к нематериальным ценностям. Пусть пустая, смешная, глуповатая, дурацкая, уходящая, до-вырубаемая жизнью, но еще живая. И сегодня еще живая. И смешная-то она исключительно потому, что живая - живой, неповерженной, непреодоленной ( потому и продан вишневый сад! ) Чеховым показана. Таким, вот, образом - через явно смешное, пародийное - выводил он свою пьесу из безнадежного, казалась бы, сочетания несочетаемого. Выводил интуитивно, подсознательно. Станиславский, человек-артист, художник, смотрящий со стороны, увидел все это ясно и явственно. Потому и ухватился за Гаева - ему хотелось сыграть драму умирания идеального. А при таком понимании пьесы Гаев, действительно становится центром ее.

Нынешним же, сорвавшимся, наконец, с дыбы идеального, на которой насильно продержали три, считай, русских поколения, этого никогда не понять. Лишенные уникального чеховского этического слуха они еще долго буду кричать осанну абсурдному в Чехове. Ведь только это примиряет их с поверженной дыбой…

В. Шадронов в своем обстоятельном, еще доюбилейном разборе ленкомовской постановки «Вишневого сада» ( Комедия вырождений, http://www.chaskor.ru/article/komediya_vyrozhdenij_9878 ) исчерпывающе характеризует менеджерский – « без интеллигентских соплей» - подход Марка Захарова к Чехову . Сам вишневый сад у М.Захарова - нечто полузасохшее, полусгнившее, заброшенное… Именно за такой сад - уже не сад, а, скорей, пустырь -«и цепляются чеховские герои», «их вишнёвый сад — мёртвый фальшивый фетиш, существующий в памяти, если не вовсе в воображении» То есть добит, растоптан, прикончен и, наконец, уничтожен этот русский идеализм, так отвлекающий от нормальной жизни и ритмичного здорового потребления - остались лишь дурацкие мечтания-воспоминания о нем… Таков, по М. Захарову, окончательный итог.

Чехов, конечно же, чувствовал какой-то нездоровый надрыв в русском идеализме. Это нашло отражение и в «Дяде Ване», и в «Трех Сестрах», где он пытался говорить об этом как о драме бытия. Прощаясь же с возлюбленной Россией, решил глянуть на проблему с другой, хорошо знакомой ему с младых ногтей стороны - не всплакнуть, не взгрустнуть, а усмехнуться решил. Утонченный, умный Станиславский, возможно, благодаря именно смеховому началу этой пьесы, с особой отчетливостью увидел всю глубину драмы русского идеализма. Но то - начало 20-го века. Но то - Станиславский. Нынешний же эксперт по русскому идеализму Марк Захаров готов сыграть свою роль только в качестве патологоанатома русского идеализма. Как, впрочем, и вся прибалтийская рать. Они препарирует труп и хихикают… Но самое страшное в том, что они даже не подозревает о том, чем занимаются…

Заросший бурьяном сад… «Смехотворно нелепые, отталкивающе агрессивные в своей экзальтированной восторженности» хозяева этого сада… Все это ни слова не говорит ни о Чехове, ни о его эпохе, ни о России. И измордованный недоброй волей постановщика «Вишневый сад» становится кривым зеркалом для режиссера. А заодно и для безвольно плетущейся за ним труппы.

Остается только гадать, как бы М. Захаров поставил сегодня, например, свое « Обыкновенное чудо». Вон брат Никиты Михалкова взял да и переставил своего выдающегося «Дядю Ваню»…