Фаина Раневская. Шутки, истории, афоризмы

Фаина Георгиевна Раневская (1896–1984) признана одной из самых известных и любимых актрис отечественного театра и кино, хотя играла главным образом в эпизодах и чаще всего — отрицательные роли. У такого парадокса сразу несколько причин: актерский талант Раневской, ее человеческое обаяние и блистательное остроумие, проявляемое как на экране, так и в жизни. Артистки нет с нами уже много лет, но из печати выходят все новые сборники ее шуток и афоризмов.

Некоторые выдержки вы найдете и здесь…

В архиве Раневской осталась такая запись: «Пристают, просят писать, писать о себе. Отказываю. Писать о себе плохо — не хочется. Хорошо — неприлично. Значит, надо молчать. К тому же я опять стала делать ошибки, а это постыдно. Это как клоп на манишке. Я знаю самое главное, я знаю, что надо отдавать, а не хватать. Так доживаю с этой отдачей. Воспоминания — это богатство старости».

— Первый сезон в Крыму, я играю в пьесе Сумбатова Прелестницу, соблазняющую юного красавца. Действие происходит в горах Кавказа. Я стою на горе и говорю противно-нежным голосом: «Шаги мои легче пуха, я умею скользить, как змея…» После этих слов мне удалось свалить декорацию, изображавшую гору, и больно ушибить партнера. В публике смех, партнер, стеная, угрожает оторвать мне голову. Придя домой, я дала себе слово уйти со сцены.

— Знаете, — вспоминала через полвека Раневская, — когда я увидела этого лысого на броневике, то поняла: нас ждут большие неприятности.

— Кто бы знал мое одиночество? Будь он проклят, этот самый талант, сделавший меня несчастной…

— Страшно грустна моя жизнь. А вы хотите, чтобы я воткнула в жопу куст сирени и делала перед вами стриптиз.

— Я, в силу отпущенного мне дарования, пропищала как комар.

— Как вы живете? — спросила как-то Ия Саввина Раневскую.— Дома по мне ползают тараканы, как зрители по Генке Бортникову, — ответила Фаина Георгиевна.

— Жизнь — это небольшая прогулка перед вечным сном.

— Жизнь проходит и не кланяется, как сердитая соседка.

… Бог мой, как прошмыгнула жизнь, я даже никогда не слышала, как поют соловьи.

— Почему вы не пишете мемуаров? — Жизнь отнимает у меня столько времени, что писать о ней совсем некогда.

Раневская на вопрос, как она себя сегодня чувствует, ответила:— Отвратительные паспортные данные. Посмотрела в паспорт, увидела, в каком году я родилась, и только ахнула…

— Паспорт человека — это его несчастье, ибо человеку всегда должно быть восемнадцать, а паспорт лишь напоминает, что ты можешь жить, как восемнадцатилетняя.

Раневская говорила: — Старость — это просто свинство. Я считаю, что это невежество Бога, когда он позволяет доживать до старости. Господи, уже все ушли, а я все живу. Бирман — и та умерла, а уж от нее я этого никак не ожидала. Страшно, когда тебе внутри восемнадцать, когда восхищаешься прекрасной музыкой, стихами, живописью, а тебе уже пора, ты ничего не успела, а только начинаешь жить!

…Третий час ночи… Знаю, не засну, буду думать, где достать деньги, чтобы отдохнуть во время отпуска мне, и не одной, а с П.Л. (Павлой Леонтьевной Вульф). Перерыла все бумаги, обшарила все карманы и не нашла ничего похожего на денежные знаки… (Из записной книжки)

Раневская с негодованием заявляет: — Ох уж эти несносные журналисты! Половина лжи, которую они распространяют обо мне, не соотствует действительности.

Старая харя не стала моей трагедией, — в 22 года я уже гримировалась старухой, и привыкла, и полюбила старух моих в ролях. А недавно написала моей сверстнице: «Старухи, я любила вас, будьте бдительны!» Книппер-Чехова, дивная старуха, однажды сказала мне: «Я начала душиться только в старости».Старухи бывают ехидны, а к концу жизни бывают и стервы, и сплетницы, и негодяйки… Старухи, по моим наблюдениям, часто не обладают искусством быть старыми. А к старости надо ДОБРЕТЬ с утра до вечера!

— Старость, это когда беспокоят не плохие сны, а плохая действительность.

Раневская сказала Зиновию Паперному: — Молодой человек! Я ведь еще помню порядочных людей… Боже, какая я старая!

— Воспоминания — это богатства старости.

— Успех — единственный непростительный грех по отношению к своему близкому.

— Спутник славы — одиночество.

— Одиночество как состояние не поддается лечению.

— Когда у попрыгуньи болят ноги, она прыгает сидя.

— Оптимизм — это недостаток информации.

— У меня хватило ума прожить жизнь глупо.

— Жизнь моя… Прожила около, все не удавалось. Как рыжий у ковра.

— Всю свою жизнь я проплавала в унитазе стилем баттерфляй.

— Ничего, кроме отчаянья от невозможности что-либо изменить в моей судьбе.

Для меня всегда было загадкой — как великие актеры могли играть с артистами, от которых нечем заразиться, даже насморком. Как бы растолковать бездари: никто к вам не придет, потому что от вас нечего взять. Понятна моя мысль неглубокая? (Из записной книжки)

Раневская говорила: — Птицы ругаются, как актрисы из-за ролей. Я видела, как воробушек явно говорил колкости другому, крохотному и немощному, и в результате ткнул его клювом в голову. Все, как у людей.

— Я не признаю слова «играть». Играть можно в карты, на скачках, в шашки. На сцене жить нужно.

Однажды Раневская участвовала в заседании приемной комиссии в театральном институте. Час, два, три… Последней абитуриентке, в качестве дополнительного вопроса, достается задание: — Девушка, изобразите нам что-нибудь очень эротическое, с крутым обломом в конце… Через секунду приемная комиссия слышит нежный стон: — А… аа… ааа… Аа-а-а-пчхи.

Раневская и Марецкая идут по Тверской. Раневская говорит: — Тот слепой, которому ты подала монетку, не притвора, он действительно не видит. — Почему ты так решила? — Он же сказал тебе: «Спасибо, красотка!»

— Когда нужно пойти на собрание труппы, такое чувство, что сейчас предстоит дегустация меда с касторкой.

— Деляги, авантюристы и всякие мелкие жулики пера! Торгуют душой, как пуговицами.

— Кино — заведение босяцкое.

О своих работах в кино: «Деньги съедены, а позор остался».

— Сняться в плохом фильме — все равно что плюнуть в вечность.

— Получаю письма: «Помогите стать актером». Отвечаю: Бог поможет!

— Когда мне не дают роли, чувствую себя пианистом, которому отрубили руки.

— Жемчуг, который я буду носить в первом акте, должен быть настоящим,- требует капризная молодая актриса. — Все будет настоящим, — успокаивает ее Раневская. — Все: и жемчуг в первом действии, и яд — в последнем.

В разговоре Василий Катанян сказал Раневской, что смотрел «Гамлета» у Охлопкова. — А как Бабанова в Офелии? — спросила Фаина Георгиевна. — Очень интересна. Красива, пластична, голосок прежний… — Ну, вы, видно, добрый человек. Мне говорили, что это болонка в климаксе,- съязвила Раневская.

Охлопков репетировал спектакль с Раневской. Она на сцене, а он в зале, за режиссерским столиком. Охлопков: «Фанечка, будьте добры, станьте чуть левее, на два шага. Так, а теперь чуть вперед на шажок». И вдруг требовательно закричал: «Выше, выше, пожалуйста!» Раневская поднялась на носки, вытянула шею, как могла. «Нет, нет,- закричал Охлопков,- мало! Еще выше надо!» «Куда выше,- возмутилась Раневская,- я же не птичка, взлететь не могу!» «Что вы, Фанечка,- удивился Охлопков,- это я не вам: за вашей спиной монтировщики флажки вешают!»

— Приходите, я покажу вам фотографии неизвестных народных артистов СССР,- зазывала к себе Раневская.

— Фаина Георгиевна! Галя Волчек поставила «Вишневый сад». — Боже мой, какой ужас! Она продаст его в первое действии.

— У Юрского течка на профессию режиссера. Хоть актер он замечательный.

Узнав, что ее знакомые идут сегодня в театр посмотреть ее на сцене, Раневская пыталась их отговорить: — Не стоит ходить: и пьеса скучная, и постановка слабая… Но раз уж все равно идете, я вам советую уходить после второго акта. — Почему после второго? — После первого очень уж большая давка в гардеробе.

Говорят, что этот спектакль не имеет успеха у зрителей? — Ну, это еще мягко сказано, — заметила Раневская. — Я вчера позвонила в кассу, и спросила, когда начало представления. — И что? — Мне ответили: «А когда вам будет удобно?»

— Я была вчера в театре, — рассказывала Раневская. — Актеры играли так плохо, особенно Дездемона, что когда Отелло душил ее, то публика очень долго аплодировала.

— Очень сожалею, Фаина Георгиевна, что вы не были на премьере моей новой пьесы,- похвастался Раневской Виктор Розов.- Люди у касс устроили форменное побоище! — И как? Удалось им получить деньги обратно?

— Ну-с, Фаина Георгиевна, и чем же вам не понравился финал моей последней пьесы? — Он находится слишком далеко от начала.

Как-то она сказала: — Четвертый раз смотрю этот фильм и должна вам сказать, что сегодня актеры играли как никогда.

Вернувшись в гостиницу в первый день после приезда на гастроли в один провинциальный город, Раневская со смехом рассказывала, как услышала перед театром такую реплику аборигена: «Спектакль сегодня вечером, а они до сих пор не могут решить, что будут играть!» И он показал на афишу, на которой было написано «Безумный день, или Женитьба Фигаро».

Раневская повторяла: «Мне осталось жить всего сорок пять минут. Когда же мне все-таки дадут интересную роль?» Ей послали пьесу Жана Ануя «Ужин в Санлисе», где была маленькая роль старой актрисы. Вскоре Раневская позвонила Марине Нееловой: «Представьте себе, что голодному человеку предложили монпансье. Вы меня поняли? Привет!»

Во время репетиции Завадский за что-то обиделся на актеров, не сдержался, накричал и выбежал из репетиционного зала, хлопнув дверью, с криком: «Пойду повешусь!» Все были подавлены. В тишине раздался спокойный голос Раневской: «Юрий Александрович сейчас вернется. В это время он ходит в туалет».

В «Шторме» Билль-Белоцерковского Раневская с удовольствием играла «спекулянтку». Это был сочиненный ею текст — автор разрешил. После сцены Раневской — овация, и публика сразу уходила. «Шторм» имел долгую жизнь в разных вариантах, а Завадский ее «спекулянтку» из спектакля убрал. Раневская спросила у него: «Почему?». Завадский ответил: «Вы слишком хорошо играете свою роль спекулянтки, и от этого она запоминается чуть ли не как главная фигура спектакля…» Раневская предложила: «Если нужно для дела, я буду играть свою роль хуже».

Отзывчивость не была сильной стороной натуры Завадского. А долго притворяться он не хотел. Когда на гастролях у Раневской случился однажды сердечный приступ, Завадский лично повез ее в больницу. Ждал, пока снимут спазм, сделают уколы. На обратном пути спросил: «Что они сказали, Фаина?» — «Что-что — грудная жаба». Завадский огорчился, воскликнул: «Какой ужас — грудная жаба!» И через минуту, залюбовавшись каким-то пейзажем за окном машины, стал напевать: «Грудная жаба, грудная жаба».

Раневская говорила: — Завадский простудится только на моих похоронах.

— Завадскому дают награды не по заслугам, а по потребностям. У него нет только звания «Мать — героиня».

— Завадскому снится, что он похоронен на Красной площади.

Завадский родился не в рубашке, а в енотовой шубе.

Делая скорбную мину, Раневская замечала: — В семье не без режиссера.

Раневская говорила начинающему композитору, сочинившему колыбельную: — Уважаемый, даже колыбельную нужно писать так, чтобы люди не засыпали от скуки…

Как-то раз Раневскую остановил в Доме актера один поэт, занимающий руководящий пост в Союзе писателей. — Здравствуйте, Фаина Георгиевна! Как ваши дела? — Очень хорошо, что вы спросили. Хоть кому-то интересно, как я живу! Давайте отойдем в сторонку, и я вам с удовольствием обо всем расскажу. — Нет-нет, извините, но я очень спешу. Мне, знаете ли, надо еще на заседание… — Но вам же интересно, как я живу! Что же вы сразу убегаете, вы послушайте. Тем более, что я вас не задержу на долго, минут сорок, не больше. Руководящий поэт начал спасаться бегством. — Зачем же тогда спрашивать, как я живу?! — кричала ему вслед Раневская.

За исполнение произведений на эстраде и в театре писатели и композиторы получают авторские отчисления с кассового сбора. Раневская как-то сказала по этому поводу: — А драматурги неплохо устроились — получают отчисления от каждого спектакля своих пьес! Больше ведь никто ничего подобного не получает. Возьмите, например, архитектора Рерберга. По его проекту построено в Москве здание Центрального телеграфа на Тверской. Даже доска висит с надписью, что здание это воздвигнуто по проекту Ивана Ивановича Рерберга. Однако же ему не платят отчисления за телеграммы, которые подаются в его доме!

— Берите пример с меня,- сказала как-то Раневской одна солистка Большого театра.- Я недавно застраховала свой голос на очень крупную сумму. — Ну, и что же вы купили на эти деньги?

Раневская кочевала по театрам. Театральный критик Наталья Крымова спросила: — Зачем все это, Фаина Георгиевна? — Искала…- ответила Раневская. — Что искали? — Святое искусство. — Нашли? — Да. — Где? — В Третьяковской галерее…

Ольга Аросева рассказывала, что уже будучи в преклонном возрасте, Фаина Георгиевна шла по улице, поскользнулась и упала. Лежит на тротуаре и кричит своим неподражаемым голосом: — Люди! Поднимите меня! Ведь народные артисты на улице не валяются!

Поклонница просит домашний телефон Раневской. Она: — Дорогая, откуда я его знаю? Я же сама себе никогда не звоню.

Как-то Раневская, сняв телефонную трубку, услышала сильно надоевший ей голос кого-то из поклонников и заявила: — Извините, я не могу продолжать разговор. Я говорю из автомата, а здесь большая очередь.

После спектакля «Дальше — тишина» к Фаине Георгиевне подошел поклонник. — Товарищ Раневская, простите, сколько вам лет? — В субботу будет сто пятнадцать. Он остолбенел: — В такие годы и так играть!

В купе вагона назойливая попутчица пытается разговорить Раневскую. — Позвольте же вам представиться. Я — Смирнова. — А я — нет.

Брежнев, вручая в Кремле Раневской орден Ленина, выпалил: — Муля! Не нервируй меня! — Леонид Ильич, — обиженно сказала Раневская,- так ко мне обращаются или мальчишки, или хулиганы. Генсек смутился, покраснел и пролепетал, оправдываясь: — Простите, но я вас очень люблю.

В Кремле устроили прием и пригласили на него много знатных и известных людей. Попала туда и Раневская. Предполагалось, что великая актриса будет смешить гостей, но ей самой этого не хотелось. Хозяин был разочарован: — Мне кажется, товарищ Раневская, что даже самому большому в мире глупцу не удалось бы вас рассмешить. — А вы попробуйте,- предложила Фаина Георгиевна.

После спектакля Раневская часто смотрела на цветы, корзину с письмами, открытками и записками, полными восхищения — подношения поклонников ее игры — и печально замечала: — Как много любви, а в аптеку сходить некому.

— Шкаф Любови Петровны Орловой так забит нарядами,- говорила Раневская, — что моль, живущая в в нём, никак не может научиться летать!

Одной даме Раневская сказала, что та по-прежнему молода и прекрасно выглядит. — Я не могу ответить вам таким же комплиментом, — дерзко ответила та. — А вы бы, как и я, соврали! — посоветовала Фаина Георгиевна.

В доме отдыха на прогулке приятельница проникновенно заявляет: — Я обожаю природу. Раневская останавливается, внимательно осматривает ее и говорит: — И это после того, что она с тобой сделала?

Раневская подходит к актрисе N., мнившей себя неотразимой красавицей, и спрашивает: — Вам никогда не говорили, что вы похожи на Брижит Бардо? — Нет, никогда,- отвечает N., ожидая комплимента. Раневская окидывает ее взглядом и с удовольствием заключает: — И правильно, что не говорили.

Хозяйка дома показывает Раневской свою фотографию детских лет. На ней снята маленькая девочка на коленях пожилой женщины. — Вот такой я была тридцать лет назад. — А кто эта маленькая девочка? — с невинным видом спрашивает Фаина Георгиевна.

Раневская обедала как-то у одной дамы, столь экономной, что Фаина Георгиевна встала из-за стола совершенно голодной. Хозяйка любезно сказала ей: — Прошу вас еще как-нибудь прийти ко мне отобедать. — С удовольствием,- ответила Раневская,- хоть сейчас!

— Вы слышали, как не повезло писателю N.? — спросили у Раневской. — Нет, а что с ним случилось? — Он упал и сломал правую ногу. — Действительно, не повезло. Чем же он теперь будет писать? — посочувствовала Фаина Георгиевна.

Журналист спрашивает у Раневской: — Как вы считаете, в чем разница между умным человеком и дураком? — Дело в том, молодой человек, что умный знает, в чем эта разница, но никогда об этом не спрашивает.

— Кем была ваша мать до замужества? — спросил у Раневской настырный интервьюер. — У меня не было матери до ее замужества,- пресекла Фаина Георгиевна дальнейшие вопросы.

У Раневской спросили, любили ли она Рихарда Штрауса, и услышали в ответ: — Как Рихарда я люблю Вагнера, а как Штрауса — Иоганна.

На заграничных гастролях коллега заходит вместе с Фаиной Георгиевной в кукольный магазин «Барби и Кен». — Моя дочка обожает Барби. Я хотел бы купить какой-нибудь набор… — У нас широчайший выбор,- говорит продавщица. «Барби в деревне», «Барби на Гавайях», «Барби на горных лыжах», «Барби разведенная»… — А какие цены? — Все по 100 долларов, только «Барби разведенная» — двести. — Почему так? — Ну как же,- вмешивается Раневская.- У нее ко всему еще дом Кена, машина Кена, бассейн Кена…

Идущую по улице Раневскую толкнул какой-то человек, да еще и обругал грязными словами. Фаина Георгиевна сказала ему: — В силу ряда причин я не могу сейчас ответить вам словами, какие употребляете вы. Но я искренне надеюсь, что когда вы вернетесь домой, ваша мать выскочит из подворотни и как следует вас искусает.

Приятельница сообщает Раневской: — Я вчера была в гостях у N. И пела для них два часа… Фаина Георгиевна прерывает ее возгласом: — Так им и надо! Я их тоже терпеть не могу!

Раневскую о чем-то попросили и добавили: — Вы ведь добрый человек, вы не откажете. — Во мне два человека, — ответила Фаина Георгиевна. — Добрый не может отказать, а второй может. Сегодня как раз дежурит второй.

В переполненном автобусе, развозившем артистов после спектакля, раздался неприличный звук. Раневская наклонилась к уху соседа и шепотом, но так, чтобы все слышали, выдала: — Чувствуете, голубчик? У кого-то открылось второе дыхание!

В театре. — Извините, Фаина Георгиевна, но вы сели на мой веер! — Что? То-то мне показалось, что снизу дует.

Фаина Георгиевна Раневская однажды заметила Вано Ильичу Мурадели: — А ведь вы, Вано, не композитор! Мурадели обиделся: — Это почему же я не композитор? — Да потому, что у вас фамилия такая. Вместо «ми» у вас «му», вместе «ре» — «ра», вместо «до» — «де», вместо «ля» — «ли». Вы же, Вано, в ноты не попадаете.

Литературовед Зильберштейн, долгие годы редактировавший «Литературное наследство», попросил как-то Раневскую написать воспоминания об Ахматовой. — Ведь вы, наверное, ее часто вспоминаете,- спросил он. — Ахматову я вспоминаю ежесекундно, — ответила Раневская, — но написать о себе воспоминания она мне не поручала. А потом добавила: «Какая страшная жизнь ждет эту великую женщину после смерти — воспоминания друзей».

В больнице, увидев, что Раневская читает Цицерона, врач заметил: — Не часто встретишь женщину, читающую Цицерона. — Да и мужчину, читающего Цицерона, встретишь не часто,- парировала Фаина Георгиевна.

В театре им. Моссовета Охлопков ставил «Преступление и наказание». Геннадию Бортникову как раз об эту пору выпало съездить во Францию и встретиться там с дочерью Достоевского. Как-то, обедая в буфете театра, он с восторгом рассказывал коллегам о встрече с дочерью, как эта дочь похожа на отца: — Вы не поверите, друзья, абсолютное портретное сходство, ну просто одно лицо! Сидевшая тут же Раневская подняла лицо от супа и как бы между прочим спросила: — И с бородой?

Артисты театра послали Солженицыну (еще до его изгнания) поздравительную телеграмму. Живо обсуждали этот акт. У Раневской вырвалось: — Какие вы смелые! А я послала ему письмо.

Известная актриса в истерике кричала на собрании труппы: — Я знаю, вы только и ждете моей смерти, чтобы прийти и плюнуть на мою могилу! Раневская толстым голосом заметила: — Терпеть не могу стоять в очереди!

— Почему Бог создал женщин такими красивыми и такими глупыми? — спросили как-то Раневскую. — Красивыми — чтобы их могли любить мужчины, а глупыми — чтобы они могли любить мужчин.

Вере Марецкой присвоили звание Героя Социалистического Труда. Любя актрису и признавая ее заслуги в искусстве, Раневская тем не менее заметила: — Чтобы мне получить это звание, надо сыграть Чапаева.

— Меня так хорошо принимали, — рассказывал Раневской вернувшийся с гастролей артист N, — я выступал на больших открытых площадках, и публика непрестанно мне рукоплескала! — Вам просто повезло,- заметила Фаина Георгиевна. На следующей неделе выступать было бы намного сложнее. — Почему? — Синоптики обещают похолодание, и будет намного меньше комаров.

Идет обсуждение пьесы. Все сидят. Фаина Георгиевна, рассказывая что-то, встает, чтобы принести книгу, возвращается, продолжая говорить стоя. Сидящие слушают и вдруг: — Проклятый девятнадцатый вас, проклятое воспитание: не могу стоять, когда мужчины сидят, — как бы между прочим замечает Раневская.

— Фаина Георгиевна! Что ж вы не спрашиваете, как я живу? — Роза, как вы живете? — Ой, и не спрашивайте!

— Почему женщины так много времени и средств уделяют внешнему виду, а не развитию интеллекта? — Потому что слепых мужчин гораздо меньше, чем глупых.

Раневская передавала рассказ Ахматовой. — В Пушкинский дом пришел бедно одетый старик и просил ему помочь, жаловался на нужду, а между тем, он имеет отношение к Пушкину. Сотрудники Пушкинского дома в экстазе кинулись к старику с вопросами, каким образом он связан с Александром Сергеевичем. Старик гордо объявил: — Я являюсь праправнуком Булгарина.

Рассказывают: возле «Сикстинской мадонны» стоят две шикарно одетых дамы, и одна обращается к другой: — Не понимаю, что все так сходят с ума и чего они в ней находят… Случайно оказавшаяся рядом Фаина Георгиевна так на это отреагировала: — Милочка! Эта дама столько веков восхищала человечество, что теперь она сама имеет право выбирать, на кого производить впечатление.

— А вы куда хотели бы попасть, Фаина Георгиевна — в рай или ад? — спросили у Раневской. — Конечно, рай предпочтительнее из-за климата, но веселее мне было бы в аду — из-за компании,- рассудила Фаина Георгиевна.

У Раневской спросили: что для нее самое трудное? — О, самое трудное я делаю до завтрака,- сообщила она. — И что же это? — Встаю с постели.

Раневская со всеми своими домашними и огромным багажом приезжает на вокзал. — Жалко, что мы не захватили пианино, — говорит Фаина Георгиевна. — Неостроумно,- замечает кто-то из сопровождавших. — Действительно неостроумно, — вздыхает Раневская — Дело в том, что на пианино я оставила все билеты.

Раневская в замешательстве подходит к кассе, покупает билет в кино. — Да ведь вы же купили у меня билет на этот сеанс пять минут назад — удивляется кассир. — Я знаю, — говорит Фаина Георгиевна — Но у входа в кинозал какой-то болван взял и разорвал его,

Раневская ходит очень грустная, чем-то расстроена. — У меня украли жемчужное ожерелье! — Как оно выглядело? — Как настоящее…

Фаина Георгиевна вернулась домой бледная, как смерть, и рассказала, что ехала от театра на такси. — Я сразу поняла, что он лихач. Как он лавировал между машинами, увиливал от грузовиков, проскакивал прямо перед носом у прохожих! Но по-настоящему я испугалась уже потом. Когда мы приехали, он достал лупу, чтобы посмотреть на счетчик!

Как-то на гастролях Фаина Георгиевна зашла в местный музей и присела в кресло отдохнуть. К ней подошел смотритель и сделал замечание: — Здесь сидеть нельзя, это кресло князя Суворова-Рымникского. — Ну и что? Его ведь сейчас нет. А как придет, я встану.

— Фуфа, почему ты всегда подходишь к окну, когда я начинаю петь? — Я не хочу, чтобы соседи подумали, будто я бью тебя!

Близким друзьям, которые ее посещали, Раневская иногда предлагала посмотреть на картину, которую она нарисовала. И показывала чистый лист. — И что же здесь изображено? — интересуются зрители. — Разве вы не видите? Это же переход евреев через Красное море. — И где же здесь море? — Оно уже позади. — А где евреи? — Они уже перешли через море. — Где же тогда египтяне? — А вот они-то скоро появятся! Ждите!

Когда Раневская получила новую квартиру, друзья перевезли ее немудрящее имущество, помогли расставить и разложить все по местам, собрались уходить. Вдруг она заголосила: — Боже мой, где мои похоронные принадлежносги?! Куда вы положили мои похоронные принадлежности? Не уходите же, я потом сама ни за что не найду, я же старая, они могут понадобиться в любую минуту! Все стали искать эти «похоронные принадлежносности», не совсем понимая, что, собственно, следует искать. И вдруг Раневская радостно возгласила: — Слава Богу, нашла! И торжественно продемонстрировала всем коробочку со своими орденами и медалями.

Раневская приглашает в гости и предупреждает, что звонок не работает: — Как придете,стучите ногами. — Почему ногами, Фаина Георгиевна? — Но вы же не с пустыми руками собираетесь приходить!

Актер Малого театра Михаил Михайлович Новохижин некоторое время был ректором Театрального училища имени Щепкина. Однажды звонит ему Раневская: — Мишенька, милый мой, огромную просьбу к вам имею: к вам поступает мальчик, фамилия Малахов, обратите внимание, умоляю — очень талантливый, очень, очень. Личная просьба моя: не проглядите, дорогой мой, безумно талантливый мальчик. Рекомендация Раневской дорого стоила — Новохижин обещал «лично проследить». После прослушивания «гениального мальчика» Новохижин позвонил Раневской. — Фаина Георгиевна, дорогая, видите ли, не знаю даже, как и сказать… И тут же услышал крик Раневской: — Что? Говно мальчишка? Гоните его в шею, Мишенька, гоните немедленно! Боже мой, что я могу поделать: меня просят, никому не могу отказать!

Однажды Раневская с артистом Геннадием Бортниковым застряли в лифте. Только минут через сорок их освободили. Своему компаньону Фаина Георгиевна сказала: — Геночка! Вы теперь обязаны на мне жениться, — иначе вы меня скомпрометируете.

Народ у нас самый даровитый, добрый и совестливый. Но практически как-то складывается так, что постоянно, процентов на восемьдесят, нас окружают идиоты, мошенники и жуткие дамы без собачек. Беда! (Из записной книжки).

Увидев только что установленный памятник Карлу Марксу напротив Большого театра: — Это же холодильник с бородой.

У Раневской спросили: — Чем может утешиться человек, с которым случилось несчастье? — Умный человек утешится, когда осознает неминуемость того, что случилось. Дурак же утешается ем, что и с другими случится то же.

— Женщина, чтобы преуспеть в жизни, должна обладать двумя качествами. Она должна быть достаточно умна для того, чтобы нравиться глупым мужчинам, и достаточно глупа, чтобы нравиться мужчинам умным,- говорила Раневская.

— А как вы считаете, кто умнее — мужчины или женщины? — спросили у Раневской. — Женщины, конечно, умнее. Вы когда-нибудь слышали о женщине, которая бы потеряла голову только от того, что у мужчины красивые ноги?

Однажды Раневскую спросили: — Почему красивые женщины пользуются большим успехом, чем умные? — Это же очевидно — ведь слепых мужчин совсем мало, а глупых пруд пруди.

— Сегодня я убила пять мух,- сказала Раневская.- Двух самцов и трех самок. — Как вы это определили? — Две сидели на пивной бутылке, а три на зеркале.

В присутствии Раневской однажды зашел разговор о современной молодежи. — Вы правы,- заметила Фаина Георгиевна — сегодняшняя молодежь ужасная. Но еще ужаснее то, что мы не принадлежим к ней.

— Или я старею и глупею, или нынешняя молодежь ни на что не похожа! — сетовала Раневская — Раньше я просто не знала, как отвечать на их вопросы, а теперь даже не понимаю, о чем они спрашивают.

— Природа весьма тщательно продумала устройство нашего организма — философично заметила однажды Раневская — Чтобы мы видели, сколько мы переедаем, наш живот расположен на той же стороне тела, что и глаза.

После вечернего чтения эрзац-внук спросил Раневскую: — А как Красная Шапочка узнала, что на кровати лежит не бабушка, а серый волк? — Да очень просто: внучка посчитала ноги — волк имеет аж четыре ноги, а бабушка только две. Вот видишь, Лешенька, как важно знать арифметику!

Как-то, когда Раневская еще жила в одной квартире с Вульфами, а маленький Алеша ночью капризничал и не засыпал, Павла Леонтьевна предложила: — Может, я ему что-нибудь спою? — Ну зачем же так сразу,- возразила Раневская.- Давай еще попробуем по-хорошему.

— Фуфа! — будит Раневскую эрзац-внук,- Мне кажется, где-то пищит мышь… — Ну и что ты хочешь от меня? Чтобы я пошла ее смазать?

Раневская объясняет внуку, чем отличается сказка от были: — Сказка — это когда женился на лягушке, а она оказалась царевной. А быль — это когда наоборот.

— Вот женишься, Алешенька, тогда поймешь, что такое счастье. — Да? — Да. Но поздно будет.

Раневская всю жизнь прожила одиноко: ни семьи, ни детей. Однажды, ее спросили, была ли она когданибудь влюблена. — А как же — сказала Раневская — вот было мне девятнадцать лет, поступила я в провинциальную труппу — сразу же и влюбилась. В первого героя-любовника! Уж такой красавец был! А я-то, правду сказать, страшна была, как смертный грех… Но очень любила ходить вокруг, глаза на него таращила, он конечно, ноль внимания… А однажды вдруг подходит и говорит шикарным своим баритоном: «Деточка, вы ведь возле театра комнату снимаете? Так ждите сегодня вечером: буду к вам в семь часов». Я побежала к антрепренеру, денег в счет жалованья взяла, вина накупила, еды всякой, оделась, накрасилась — жду сижу. В семь нету, в восемь нету, в девятом часу приходит… Пьяный и с бабой! «Деточка,- говорит,- погуляйте где-нибудь пару часиков, дорогая моя!» С тех пор не то что влюбляться — смотреть на них не могу: гады и мерзавцы!

Раневская выступала на одном из литературно-театральных вечеров. Во время обсуждения девушка лет шестнадцати спросила: — Фаина Георгиевна, что такое любовь? Раневская подумала и сказала: — Забыла. А через, секунду добавила: — Но помню, что это что-то очень приятное.

На том же вечере Раневскую спросили: — Какие, по вашему мнению, женщины склонны к большей верности — брюнетки или блондинки? Не задумываясь, она ответила: — Седые!

— Вы не поверите, Фаина Георгиевна, но меня еще не целовал никто, кроме жениха. — Это вы хвастаете, милочка, или жалуетесь?

У Раневской спросили, не знает ли она причины развода знакомой пары. Фаина Георгиевна ответила: — У них были разные вкусы: она любила мужчин, а он — женщин.

— Если женщина говорит мужчине, что он самый умный, значит, она понимает, что второго такого дурака она не найдет.

— Лесбиянство, гомосексуализм, мазохизм, садизм — это не извращения,- строго объясняет Раневская. — Извращений, собственно, только два: хоккей на траве и балет на льду.

Всех артистов заставляли ходить в кружок марксистско-ленинской философии. Как-то преподаватель спросил, что такое национальное по форме и совершенное по содержанию. — Это пивная кружка с водкой,- ответила Раневская.

Раневская встречает девушку, которая незадолго до этого работала у нее домработницей. — Как я жалею, что ушла от вас, Фаина Георгиевна, — вздыхает девушка. — Вы недовольны своей новой работой? — Очень. — У вас много дел? — Намного больше, чем было у вас. — Но вы неплохо зарабатываете? — Что вы! Почти ничего. — Невероятно! А отпуск? — Никакого отпуска. — У кого же вы работаете? — Я не работаю. Я вышла замуж.

Внук пришел к Раневской с любимой девушкой и представляет ее: — Фаина Георгиевна, это Катя. Она умеет отлично готовить, любит печь пироги, аккуратно прибирает квартиру. — Прекрасно, мой мальчик! Тридцать рублей в месяц, и пусть приходит по вторникам и пятницам.

— Животных, которых мало, занесли в «Красную книгу», а которых много — в «Книгу о вкусной и здоровой пище»,- объясняла она домработнице.

Раневская не упускала случая ошарашить собеседника совершенно неожиданной реакцией. — Посмотрите, Фаина Георгиевна! В вашем пиве плавает муха! — во весь голос закричала соседка по столу. — Всего одна, милочка. Ну сколько она может выпить?! — спокойно ответила Раневская.

— Когда я выйду на пенсию, то абсолютно ничего не буду делать. Первые месяцы буду просто сидеть в кресле-качалке. — А потом? — А потом начну раскачиваться…

У Раневской спросили: — Как вы себя чувствуете, Фаина Георгиевна? — Болит печень, сердце, ноги, голова. Хорошо, я не мужчина, а то бы и предстательная железа заболела.

— Здоровье? Здоровье, это когда у вас каждый день болит в другом месте.

— Я себя чувствую, но плохо,- отвечала Раневская на постылые вопросы о здоровье.

— Фаина Георгиевна, вы опять захворали?! А какая у вас температура? — Нормальная, комнатная, плюс восемнадцать градусов…

— Моя любимая болезнь, — говорила Раневская, — чесотка: почесался и еще хочется. А самая ненавистная — геморрой: ни себе посмотреть, ни людям показать.

Раневской делают операцию под наркозом. Врач просит ее считать до десяти. От волнения она начинает считать невпопад: — Один, два, пять, семь… — Будьте повнимательнее, пожалуйста,- просит врач. — Поймите, как мне трудно,- начинает оправдываться актриса.- Моего суфлера ведь нет рядом.

— Вот ваши снотворные таблетки, Фаина Георгиевна, этого вам хватит на шесть недель. — Но, доктор, я не хотела бы спать так долго!

— Этот доктор творит чудеса! Он буквально за минуту вылечил все мои болезни, — саркастически заметила Фаина Георгиевна после посещения врача. — Каким образом? — Он сказал, что все мои болезни — не болезни, а симптомы приближающейся старости.

Раневская, рассказывая о своих злоключениях в поликлинике, любила доводить ситуацию до абсурда. В ее интерпретации посещение врача превращалось в настоящий анекдот: «Прихожу в поликлинику и жалуюсь: — Доктор, у меня последнее время что-то вкуса нет. Тот обращается к медсестре: — Дайте Фаине Георгиевне семнадцатую пробирку. Я попробовала: — Это же говно. — Все в порядке,- говорит врач,- правильно; вкус появился. Проходит несколько дней, я опять появляюсь в кабинете этого врача: — Доктор, вкус-то у меня появился, но с памятью все хуже и хуже. Доктор обращается к медсестре: — Дайте Фаине Георгиевне пробирку номер семнадцать. — Так там же говно,- ору я. — Все в порядке. Вот и память вернулась».

— Склероз нельзя вылечить, но о нем можно забыть,- полагала Раневская.

Оправившись от инфаркта, Раневская заключила: — Если больной очень хочет жить, врачи бессильны.

Раневская изобрела новое средство от бессонницы и делится с ним Риной Зеленой: — Надо считать до трех. Максимум — до полчетвертого.

— Фаина, — спрашивала ее старая подруга, — как ты считаешь, медицина делает успехи? — А как же. В молодости у врача мне каждый раз приходилось раздеваться, а теперь достаточно язык показать.