«Оттепель» Тодоровского: про свободу и людей

Много любви, немного свободы слова. Водка и сигареты (не путать с кофеем Джима Джармуша). Раритетное кино о киношной жизни.

Сериалом фильм Валерия Тодоровского сложно назвать по разным причинам. Серия подразумевает серийное производство, в то время как перед нами изделие штучное, хрупкое и фарфоровое. Стильные шестидесятые, тонкие силуэты девушек с высокими прическами, недосказанность, дым сигарет, беседы о концепциях, чтение стихов, щемящий саундтрек.

На календаре – 1961 год. Время, застывшее в сознании как эпоха внутренней свободы, ярких страстей, харизматичных личностей, одним словом, оттепели. Время, когда все желали жить – совершая поступки, глуша горькую, крутя мимолетные романы, напропалую занимаясь сексом, который в Советском Союзе все-таки был. (На экране тех лет его, разумеется, не было – как не было и многого из того, что показывает Тодоровский.) Время, когда будущее еще вселяло надежду – даже малоприятный следователь лишь слегка омрачает экранную идиллию, замечая, что Сталин умер, но не для всех. Хотя что сталось бы с героями «Оттепели», если бы Сталин умер для всех? Тогда их жизнь лишилась бы драйва. И не было бы квартирной выставки абстрактного искусства, где некий посетитель обозвал художников п…растами, и не довелось бы им снимать кино «Девушка и бригадир» – а следовало бы сразу переходить к паршиновским, то бишь шпаликовским «Осколкам».

С самого начала режиссеру удалось подобрать свою тональность – светлую, прозрачную и целомудренную, несмотря на многочисленные адюльтеры и обнаженную курящую даму на уличной скамейке в затакте. Возможно, он выразил здесь собственную тоску по идеалу. Тоску эстета, ибо «Оттепель» – лента не менее стильная, чем предшествующие ей «Стиляги». Главный герой рассекает на двуцветном авто, субтильные барышни щеголяют в стильных боди и платьях диоровского силуэта, отмытая до стерильности Москва и зеленая трава на колхозных полях, колосящихся кукурузой, внушают мысль о том, что жизнь в шестидесятых была воистину прекрасной. Папиросы казались вкусными, друзья – настоящими, в кафе подавали шампанское, и время текло так размеренно, что его хватало на то, чтобы получать от всего вышесказанного удовольствие.

Павильоны студии «Мосфильм» залиты светом романтичных воспоминаний – красивых и немного грустных: иных уж нет, а те далече. Персонажи картины – слегка утрированные образы-архетипы – предельно достоверны в своей коллективной бессознательности (отмечу, что работа Валерия Тодоровского с актерами достойна отдельной статьи, сплошь из суперлативов). Бесполая операторша в мужских штанах (Яна Сексте), молодой режиссер-нонконформист (Александр Яценко), всеобщая киношная мама (Нина Дворжецкая), красивая актриса, грезящая о новых ролях (Виктория Исакова), закройщик-модельер непонятной ориентации (Евгений Волоцкий), звезда экрана – душка и балагур, к тому же «выездной» (Павел Деревянко), увенчанный лаврами режиссер, при этом человек благородный и порядочный (Михаил Ефремов), его раздражающая жена (Светлана Колпакова) – из тех, кто запросто настрочила бы письмо в партком, плохой-хороший директор «Мосфильма» (Владимир Гостюхин). В киношной среде живут на всю катушку: пьют, курят, любят, изменяют, режут правду-матку, посылают в ж… И все равно есть у этих людей и моральные ценности, и идеалы.

Валерий Тодоровский снимал свое кино не про время, а про людей. Про полумифическое поколение шестидесятников. Но если его предшественники, делавшие фильмы о том самом поколении, мифологизировали собственные воспоминания, то Тодоровский мифологизирует воспоминания чужие – точнее, свои впечатления о воспоминаниях. Оттого в его ретро-мифе с винтажными декорациями и костюмами живут современные люди, с которыми нам так легко отождествиться. Жив и будет жить архетип Хрусталева (Евгений Цыганов) – замкнутого гения, убивающего словом, яркого и эгоистичного мачо, которого так любят бабы. Жив и будет жить архетип Его Жены (в данном случае – экс-жены), залетающей от всех подряд в отместку за нелюбовь. Все они так же вечны, как рабочий и колхозница Мухиной – пожизненный символ «Мосфильма», где интеллигенция снимала кино о смычке города и деревни.

Тодоровский – идеальный Вергилий для экскурса в прошлое. В его гуманной иронии, в его откровенности на грани фола угадывается безграничная нежность к раньшему времени. И камера (оператор-постановщик – Иван Гудков) ему подыгрывает, и интерьеры (художник-постановщик – Владимир Гудилин) создают интимную атмосферу мира, населенного тонко чувствующими людьми, носящими, в сущности, лишь маски отстраненности. В итоге получается тонкий и раздумчивый несерийный сериал, отчего-то напоминающий по ощущению «Настроение любви» Вонга Кар Вая. Очевидно, как раз ощущением – прелести и недосказанности, игры полутонов, красоты кадра и музыки (автор дивного без преувеличения саундтрека – Константин Меладзе). Где «прошлое – это нечто, что можно мысленно увидеть, но невозможно коснуться».