Полина Киценко: В холодной воде красота сохранится дольше

Чудинова: Нам хочется поговорить о том, кто такая Полина Киценко, какая она.

Киценко: Злая, с работы. Сейчас поговорит с вами и вернется в офис — а уже восемь вечера, потому что ее сотрудники не сдали ей задания в установленный дедлайн, который был в пятницу (сегодня понедельник). Полина Киценко — человек, который 10 часов в день сидит в офисе.

Кремер: Сейчас такой напряженный период, потому что кризис?

Киценко: Безусловно, поскольку экономическая ситуация не самая благоприятная ни в стране, ни в мире, расслабляться нельзя никому, и нам в том числе. Я никогда столько не работала, сколько сейчас.

Кремер: А как насчет того, чтобы делегировать полномочия?

Киценко: Особенно делегировать именно мои полномочия, к сожалению, некому, хотя у нас огромная команда. В целом, на рынке очень мало кадров, которые способны заниматься реализацией задач на бесконтрольном уровне. Очень много «креативных» людей, которые зажигаются моментально и так же быстро тухнут. Идей у меня много у самой, но я знаю по всем своим друзьям, владельцам бизнесов, что процент реализации задумок дотягивает дай бог до 30–40. И если не напомнишь, не возьмешь на контроль, не направишь, не подожжешь, не поднесешь фитиль, то не надо надеяться, что кто-то принесет тебе результат. Понимаете, работать большими мазками намного легче, чем быть человеком, который будет скрупулезно доводить идеи до конечного результата. Этих так называемых импрессионистов пруд пруди. А трудяг и пчелок, которые работают в режиме «дьявол — в деталях», — единицы. Трудяг и пчелок, на которых весь этот execution…

Кремер: Давайте немного перемотаем назад: ваша деятельность началась примерно в 1994 году, когда был зарегистрирован бренд Podium. Как вы к этому пришли? Кем хотели стать, когда учились в старших классах?

Киценко: В десять лет я хотела быть геологом и искать драгоценные камни. У моих родителей была книжка про занимательную геологию, с цветными фотографиями, которые меня завораживали. Частично это реализовалось, кстати. Мы же открыли сеть Podium Jewellery.

Чудинова: А потом?

Киценко: Я училась в английской спецшколе. Куда в те годы все шли из московских спецшкол? Институт иностранных языков имени Мориса Тореза или МГИМО. Сначала я тоже собиралась поступать в МГИМО на факультет международной информации на только что тогда появившуюся специальность с загадочным названием Public relations (символично, что в жизни все возвращается на круги своя: сегодня одна из моих основных обязанностей — это и есть PR, хотя профильного образования я не получила но тому, чем я занимаюсь сегодня на работе, не научиться ни в одном из институтов мира), я серьезно трудилась в этом направлении. А потом в последний момент мне папа предложил Международный университет, который только что был открыт Гавриилом Поповым и Михаилом Горбачевым. Я быстро туда поступила на юридический факультет, на бесплатное обучение, и подумала, что хочу там остаться.

Фото: Татьяна Хессо

Чудинова: Как бы вы смогли ответить на такой довольно простой вопрос: откуда у вас вкус к вещам?

Киценко: У меня вкуса к вещам изначально, наверное, не было и быть не могло. Он развился. Когда у тебя нет в жизни никаких возможностей, откуда тебе знать, есть у тебя вкус к вещам или нет? Ведь я жила в обычной простой советской семье. Папа был чиновником, занимал серьезный пост в прокуратуре, но мы жили от зарплаты до зарплаты. У меня не было велосипеда. У меня не было импортных пеналов, бубль-гумов, и первая Барби мне была подарена уже как символ на 18-летие. Я не была мажоркой.

Кремер: Вы помните себя в тот период, когда вы еще по-дурацки одевались?

Киценко: Мне хочется верить в то, что очень уж по-дурацки я не была одета никогда. Все-таки я училась в спецшколе, и в какой-то момент меня отправили по студенческому обмену в Америку. Меня это очень сильно изменило. Я помню, что как-то сразу начала одеваться: джинсы Lee, кроссовки Reebok. На 1991 год это был шик.

Чудинова: Но при этом вы стали человеком, который занимается развитием модной индустрии и одевает мажоров. Откуда это чувство аудитории?

Киценко: Это не упало с неба. Сначала я просто вышла замуж. У мужа была компания Podium, у него был один магазин, и он категорически не хотел, чтобы мы работали вместе. Но мне так хотелось работать в моде, что я приложила все усилия для того, чтобы образовать себя в этой сфере, причем не с точки зрения потребительницы, которая бесконечно мерит и носит, носит и мерит. К тому же я имела неограниченный определенный ресурс даже просто собственного магазина. Я начала очень активно интересоваться тем, что происходило в индустрии, подписалась на все журналы, стала интересоваться нашим ретейлом. Я всегда считала, что куда сеешь, там и всходит.

Тогда был конец 1990-х, и весь люкс резко пошел вверх не только здесь, но и в мире. Был Диор, был Гальяно, еще был Джанфранко Ферре, Готье взбодрился и сделал свою линию pret-a-porter, только-только в Chloe пришла Стелла Маккартни, и тогда она была просто девушкой с огромной фамилией. Начался период оживления великих домов, уже траченных молью. Это был период, когда Louis Vuitton нанял Марка Джейкобса, а до этого Louis Vuitton был покрытый нафталином, никому не нужный бренд. Эти бренды начал подхватывать, выкупать и реинкарнировать концерн LVMH. Том Форд только-только пришел в Gucci, и никто из нас до этого не знал, что такое Gucci.

Чудинова: Меня удивило, когда вы сказали, что не были мажором. Я думала, что вы всегда ориентировались на свой круг, одевали его. Вы, скорее, двигаетесь от люкса в направлении масс-маркет, чем наоборот.

Фото: Татьяна Хессо

Киценко: То, что мы делаем в Podium Market, — это не совсем масс-маркет. Это относительно новая ниша, и она сформировалась не здесь. Мы подхватили западную тенденцию. Поймите, что во всем мире во многих отраслях происходит кризис, и это не случайно. Последние 20 лет люкс стремительно развивался, каждый год нам навязывали новые коллекции, полная смена гардероба, красный, не красный, снова красный, черный уже не в моде. Бренды, логомания. Все дома начали делать уже даже не по четыре коллекции в год, потому что нужно было ровно загружать производство в течение года. Нам, потребителям, навязывали постоянное покупание. В какой-то момент это должно было кончиться. Произошло перепотребление на глобальном уровне: никому из нас не нужно столько вещей. Уже ни у кого нет сил перекладывать из сумки в сумку зеркальца и помады. А с другой стороны, были великолепные концерны Zara, Top Shop и т. д. — классные вещи, очень улучшившиеся в последнее время, но все же по-прежнему до первой-второй стирки. Все должно было прийти к какому-то балансу.

Поэтому и появились промежуточные марки, то, что мы называем affordable luxury. Они выпускают несколько коллекций в год и даже каждый месяц, словно fast fashion, но их отличает высокое качество и приемлемая цена. По качеству они почти не уступают люксу. Богатые люди уже не готовы покупать себе очередную футболку за 300 евро: можно пойти в American Vintage, купить шикарную майку за полторы тысячи рублей.

Поэтому мы сделали Podium Market. Такого в России не было.

Очень важно, что сейчас мода совершила все возможные рывки вокруг своей оси. Обратите внимание: новых тенденций уже не возникает. Ковбойский стиль всегда моден летом, стиль подружки-рок-н-ролльщицы всегда моден осенью. Летом всегда модна полоска. Всегда модно быть подружкой лесоруба. У Chanel есть безвременная коллекция балеток, которые уже не уценяются, просто добавляется в очередном сезоне два-три цвета. Это значит, что ничего не меняется.

Кремер: Получается, что вы заимствовали западный тренд, а значит, есть некоторое отставание. Вы наблюдали на собственном бизнесе, как менялся российский потребитель? Как менялись запросы, культура потребления?

Киценко: Сейчас уже нет никакого отставания. У нашего народа уникальная способность моментально впитывать все самое лучшее, что есть вокруг. Какое-то непопадание было в 1990-х, но сами вспомните, как оно быстро исчезло. Был момент, когда лихие бабенки штурмовали самолет на высоких каблуках, в джинсах со стразами. Первое, что выдавало и до сих пор иногда выдает наших соотечественниц, — это даже не отсутствие вкуса, о вкусах не спорят, но в первую очередь именно неуместность. Для меня в моде вообще самый главный вопрос не что надеть, а куда я иду и зачем я туда иду. Только после этого нужно задавать себе третий вопрос: в чем я туда пойду. Наши соотечественницы в 1990-х совсем не понимали, куда они и зачем, но четко знали, в чем они хотят быть.

Фото: Татьяна Хессо

Чудинова: Однажды мы беседовали с Аленой Долецкой, и она сказала: «Понимаешь, в России вообще нет моды как индустрии».

Киценко: Наверное, это давнее интервью Алены. Сейчас ситуация на рынке изменилась.

Чудинова: Мой вопрос, собственно, о том, как устроена сегодня индустрия моды в России.

Киценко: Видимо, в тот момент, когда вы говорили с Аленой, были еще другие времена. Podium на Новинском был первым магазином в России, который начал продавать русского дизайнера наравне с дорогими западными брендами.

Чудинова: Это была Алена Ахмадулина?

Киценко: Да, и в 2000 году она у нас висела буквально между Готье и Альбертой Ферретти. Мы были новаторами в том, чтобы настолько поддержать отечественного производителя.

Кремер: А сейчас сколько у вас российских дизайнеров?

Киценко: Я не смогу это подсчитать, но порядка 30% нашего портфолио, а значит десятки. Еще несколько лет назад я бы не поверила, что такое возможно. Знаете, у нас в России не было моды как таковой. У нас все время были эти странные недели моды, и к ним, конечно, были вопросы. На них приглашали каких-то действительно странных людей, которые показывали нам странные образы. А параллельно развились компании, бренды и дизайнеры, которые нигде не показываются, но шьют прекрасную одежду. Шьют ее здесь, на русских фабриках, в Москве, Подмосковье, на дальних отступах, в дальних областях. Конечно, это пока не те объемы, но, судя по нашему магазину, это семимильные шаги. У этих компаний активные производства, которые даже в течение сезона позволяют нам размещать дозаказы на понравившуюся модель. Это то, о чем раньше мы не могли даже и мечтать. В этих русских брендах и вещах, которые у нас висят, нет лубка, нет этой хламидомонадности.

Кремер: А узнаваемость русская в них есть?

Киценко: Это зависит от стиля, в котором работает дизайнер. Есть украинские или русские дизайнеры, которым нравится развивать историю национального костюма в современной обработке. У некоторых это выполнено прекрасно. Уже пару лет (лето — это время года) вышиванки делают все: от Ralph Lauren до Isabel Marant. Почему нашим дизайнерам это не сделать, учитывая, что это наша ДНК? Я вообще против делений дизайнеров по национальному признаку. Конечно, в конце 1990-х было модно группировать: это японские дизайнеры, это бельгийские дизайнеры, это американцы, это французы.

Кремер: Итальянцы до сих пор узнаваемы.

Киценко: Вот именно, что «до сих пор» и с трудом. Кто из них сохранил аутентику? Даже Gucci и Pucci уже не шарашит свои принты, они давно перестали продаваться. Нужно как-то эволюционировать. Сегодня мир космополитизирован так, как никогда раньше. У нас все дизайнеры в Podium Market висят вперемежку. У нас нет такого презрительно-уничижительного разделения: а вот это последний этаж, предпоследний закуток, «русский блок». Мы не делим наших дизайнеров по национальному признаку.

Кремер: Спрос на патриотизм, который возник у нас в стране в последнее время, отражается на вашем ассортименте?

Киценко: Мы не торгуем сувенирами.

Кремер: Но в обществе чувствуется желание одеться во все русское?

Киценко: Это есть. Просто раньше «русское» означало лубок, безвкусицу и плохое качество. Сегодня «русское» в том среднем сегменте, с которым мы работаем в Podium Market, — это качественно, при этом недорого, при этом актуально. В рамках тех тенденций, которые существуют сегодня в моде. Чем это уступает западным коллегам? Да ничем.