Рассказы ветеранов - наших земляков

«Я учился в 7 классе, и мы, дети, не верили, что началась война. Все говорили, что наши им покажут, где раки зимуют. Это мы с ребятами так думали. Но потом война и нас коснулась, когда начали Лихую бомбить день и ночь. Люди из поселка стали уходить, кто куда, спасаться. Мы с мамой ночью уехали в хутор Поповка Каменского района. На коляску погрузили, что смогли и поехали к маминой сестре, там было спокойнее. Их было 5 человек в семье, да мы приехали 5 человек.

Самолеты бомбили Каменск-Лихую, хутор не бомбили, но из пулемета строчили, как увидят людей. Я слышал от старших, что идут немцы со стороны Ворошиловграда, и что они грабят население. Мы начали зерно закапывать в яму. Когда вступили немцы, я с ребятами прятался в скелях, а мама и тетя с детьми в погребе. Немцы забирали кур, молоко, уводили коров, свиней. Несколько дней были в хуторе фашисты и уехали ночью, куда, не знаем. Потом вступили румыны, на лошадях тянули орудия, и так же все забирали, грабили. Вечером ребята меня послали, чтобы я принес харчей. Меня встретили патрули и стали допрашивать, откуда и куда идешь. Я сказал, что иду домой от тети, и тут меня ударили шомполом и пошли дальше. А я вернулся назад к ребятам и сказал, что румыны патрулируют хутор.

Но это длилось недолго, советские войска пошли в наступление и погнали их. Утром, на рассвете, мы увидели солдат в белых халатах, с автоматами на груди. Сколько было радости и слез у матерей!

После мама нас забрала и мы пошли домой в Лихую. Дом был разбит, жили в хижке, пока не демобилизовался из армии папа. В мае 1943 года принесли повестку мне. И 9 мая нас построили и повели на Белую Калитву. Нас провожали матери и плакали, желали скорой победы. Шли мы всю ночь, к утру были в Б. Калитве. Нас приняли старшие командиры, распределили по командам, дали сухой паек на 1 сутки, распределили по вагонам и тронулись на Сталинград. В пути следования к нашему составу прицепили вагон с полевой кухней. Налетели немецкие самолеты и начали нас бомбить. Поезд остановился, и нам дали команду выскочить из вагонов. Мы бежали под откос и там ложились, а самолеты обстреливали из пулеметов и сбрасывали бомбы, это был какой-то ужас. И все-таки мы доехали до Куйбышева вполне благополучно, если не считать потери в пути.

Когда мы прибыли в Куйбышев, нас расформировали, и я попал в часть зенитной артиллерии, наводчиком 85-миллиметровой пушки. Здесь же мы приняли присягу. И нашу часть бросили на Карело-Финский фронт, для обороны города Мурманска. Город и порт сильно бомбили немецкие самолеты. Этот порт незамерзающий, и сюда постоянно прибывали английские караваны с техникой и продуктами. Наша батарея стояла насмерть.

Потом нам дали приказ: четыре батареи переправить через залив на другой берег – в Кандалакшу, Мурмаши, Колу, а мы прикрывали их своим дивизионом. При переправе был массированный налет немецких самолетов, и меня ранило в ногу. Это было в 1944 году. Меня забрал санинструктор и переправил катером в госпиталь вместе с другими ранеными в город Мурманск. В госпитале я находился три месяца, а после выздоровления направили на пересыльный пункт. Оттуда я попал в дивизию ПВО. Я был там водителем колесных машин.

Затем пришел приказ – ехать в Манчьжурию, воевать с японцами, так нам говорили. Ехали мы своим ходом. Дорога была тяжелая, пески. Не доехали примерно километров 300 до Харбина и получили приказ – стоять до особого. Там было столько техники присланной для разгрома японцев. Мы думали, что вот-вот вступим в бой. Однако повоевать мы там не успели. В начале сентября пришло сообщение, что война с Японией закончена.

Нам дали приказ: возвращаться в город Читу, причем старших военнослужащих готовят к отправке домой. А мы, молодые, пополнили дивизию и стали служить кадровую службу. Я был в должности водителя при батальоне аэродромного обслуживания. В этой части и закончил службу в армии, демобилизовался в октябре 1950 года.

Прибыл домой на станцию Лихую, здесь же женился, вырастил с женой двух дочерей. Такова моя военная биография».

М. П. Герасимов, ветеран войны и труда. 1995 год.

Источники

Герасимов, М. А мы не верили, что началась война [Текст] : вспоминают ветераны / Михаил Павлович Герасимов // Земля, 1995. – 30 сентября.

Фотографии прошлых лет из семейного архива предоставлены Михаилом Павловичем Герасимовым

Ткачев Иван Пантелеевич,

уроженец поселка Глубокого, 1932 года рождения

Мне было 9 лет, когда началась война. В начале июля 1941 года привезли в поселок Глубокий рабочих, в основном это были женщины из окрестных хуторов, расквартировали их в домах местных жителей на восточной стороне поселка – от железной дороги до школы № 32. Женщины копали подземные ангары под самолеты. Так на краю поселка Глубокого был срочно построен аэродром, где базировались военные самолеты – истребители И-16. Истребителей тех называли «ишачками», у них был тупой нос. Позже появились там и бомбардировщики ИЛы.

Военный аэродром располагался на месте сегодняшних поселка Каменногорье, трассы М – 4 и восточного края поселка Глубокого. Там до войны были поля, сад, мастерские первого отделения совхоза «Глубокинский». Крайней улицей поселка была тогда улица Звонарева, да и то она была гораздо короче, чем сейчас. Впоследствии, в 50-х годах ангары разровняли, и на том месте разросся поселок – пятиэтажки, две улицы.

Был я свидетелем воздушного боя. Во время налета немецких бомбардировщиков с нашего аэродрома взлетели два истребителя. Завязался бой, наш самолет сбили, он упал напротив 32-й школы, летчик успел выпрыгнуть с парашютом, но его расстреляли с немецкого истребителя.

Когда поселок захватили оккупанты, они использовали глубокинский аэродром для своих самолетов.

В мае 1942 года усилились бомбежки поселка. Больше ста семей ушли в Калиновую балку, вырыли там землянки и стали там жить. Наведывались люди иногда в поселок, например, когда вишня во дворах поспела. В июне 1942 года, когда наши основные части отступили, у Калиновой балки на плешаковской дороге стояли две наши военные машины, и когда немецкие танкетки направились к ним, взорвалась одна машина, а потом и вторая. Позже мы узнали, что это были «катюши» и советские солдаты, чтобы секретная техника не попала к врагу, взорвались вместе с ними. Тогда немцы стали выгонять людей из землянок – искали советских солдат, а там были только женщины и дети. «Возвращайтесь по домам, - сказали немцы, - больше бомбежек не будет». Вечером многие, забрав скотину и пожитки, потянулись в сторону Глубокого. По дороге услышали выстрел и увидели застрелившегося советского молоденького лейтенанта. Неподалеку от того места, где он лежал, стояли два наших танка.

Дней через десять после этого в 11 часов дня начался бой возле Калиновой балки. Со стороны Миллерово отступала наша конница, шли она из Таловатой балки. Немцы устроили кавалеристам засаду, всех перестреляли. Потом мы, мальчишки, ловили лошадей, многие из них были раненые. Я тоже привел домой коня. Он был ранен в голову, а дед мой Петр Осипович Ткачев вылечил его. Это было в июне 1942 года.

Когда немцы захватили поселок, в реку с Елисеевского моста и в став возле МТС высыпали несколько тонн боеприпасов, оставшихся от советской армии. Еще люди рассказывали, что видели, как конвоем погнали к песчаному карьеру и расстреляли в буераке семью евреев.

Немецкий штаб располагался на улице Степной, по соседству с нашим домом. Для своего штаба немцы выбрали самый добротный дом. Заборов в те времена между дворами не было. В штаб пригоняли военнопленных, наших солдат из лагеря, работать – колоть дрова. Как – то зашел советский солдат к нам во двор. Моя мама, Мария Арсентьевна Ткачева, дала что-то из одежды деда и отца, солдат переоделся и ушел. Так было не один раз. Военнопленные переодевались и уходили через наш двор. Думаю, это можно было сделать, когда их охраняли немцы, не слишком ретиво относившиеся к своей службе и, видимо, втайне сочувствовавшие населению захваченной страны.

В школе № 32 во время оккупации был лагерь военнопленных, иногда глубокинским женщинам удавалось забрать домой кого-то из пленных, выдав их за своих мужей или братьев. Немцы были разные, были и хорошие люди, не по своей воле попавшие на войну, были и злые. Один из них однажды в меня выстрелил и ушел, а в другой раз, тот же самый немец сбил меня с ног, уже и затвором щелкнул, но кто-то из его сослуживцев прикрикнул на него. На Садовой улице была колонка, нас, пацанов, немцы ловили, давали брезентовые ведра, заставляли поить лошадей из обозов, которые двигались вместе с фронтом. Многие немцы, не считая местных жителей за людей, не стесняясь даже женщин, купались голыми во дворах.

В нашем доме стояло 10 человек немцев, они шли тогда на Сталинград, а потом, после отсутствия, некоторые вернулись. Среди вражеских солдат были румыны и итальянцы. Румыны бегали по дворам, искали лошадей, продукты, забирали все, что могло им понравиться, могли взять даже одежду, сохнущую на веревке. Потом они отсылали награбленное имущество домой посылками. Забрали они и красноармейского коня, которого выходили мы с дедом после ранения.

Во время оккупации мою тетку, сестру матери, хотели расстрелять, ее муж был на фронте. Я не знаю подробностей, но тетке удалось спастись. На старом элеваторе однажды немцы сделали вид, что ушли, что никто зерно не охраняет. Двое мужчин взяли по мешку зерна, немцы поймали их и расстреляли. Еще они пытались организовать свою школу, согнали детей в один из частных домов, пороли хворостиной, директор бил линейкой. Толком ничему не научили, а когда стало слишком холодно, морозы, топить было нечем, в школу мы ходить перестали.

Немцы собрали казачий взвод из молодых людей призывного возраста, которые выполняли функции полицейских. Наш сосед был старостой восточной стороны, был он человеком очень злым. Немецкий штаб выехал еще до наступления советских войск. Уезжая, немцы из штаба оставили два мешка галет и мешок муки и велели раздать женщинам, детям – тем, кого они привлекали к работам. Староста узнал об этом, и полицейские пошли по домам – отбирать муку и галеты. Когда поселок освободили, наши уже всё знали, и в первый же день милиция пошла по дворам, где жили полицейские и арестовывали их. Староста сразу заболел, может паралич разбил его, его не стали забирать, он вскорости умер. Многие из казачьего взвода не успели убежать вместе с немцами, потому что советские войска освобождали поселок стремительно.

13 января 1943 года, накануне старого Нового года, наш дед не разрешал семье ужинать до первой звезды. Только поздно вечером сели за стол, начался обстрел немецких позиций – трассирующие снаряды летели со стороны аэродрома в сторону хутора Урывска. В 6 часов утра пошла наша пехота. В первой школе был немецкий госпиталь, раненые немцы выскакивали в белье. Зима 1943 года была холодной и снежной. 30 градусов мороза в то время были обычном делом. Я помню, как в марте пленных немцев вели с полей сражений обмороженных, закутанных в тряпье.

14 января пошел по поселку слух: «Васька Сивоконев привел домой танки!». На улице Кирова напротив депо, там, где стояла хижка Сивоконевых, столпилось множество людей. Мальчишек была целая армия, человек двести. Люди рассказывали друг другу новости, радовались освобождению. Историю про Василия Сивоконева рассказывали следующую. Наши танки шли со стороны Плешаков и остановились на вершине Калиновой балки напротив 2 – го отделения. Ждали «катюши», потому что думали, что немцы в Глубокой сильно укрепились. Разведчик Василий Сивоконев предложил: «Я местный, схожу в поселок ночью, я там все знаю». Проведя разведку вместе с несколькими бойцами и узнав, что немцев в поселке немного, а также их нахождение, Василий Иванович показал дорогу танкам. Так наш земляк Василий Сивоконев прославился как разведчик. Глубочане приходили к его дому посмотреть на него, они восхищались им, он стал героем, первым глубочанином, вернувшимся в родной поселок с войны вместе с советскими танками, благодаря Сивоконеву освобождение поселка прошло быстро, без обстрела «катюшами», без разрушений и жертв среди мирного населения. Такую вот историю передавали друг другу жители Глубокого. Недолго пробыл разведчик в родном доме, в тот же день 14 января вместе с частью ушел дальше – на Каменск.

За Каменск ровно месяц шел бой. В Глубокой были слышны выстрелы, автоматные очереди, взрывы. Мы, мальчишки, по звукам канонады уже различали, из какого оружия стреляют. Наши были на северном берегу Донца, а в Каменске укрепился враг. Глубокинский госпиталь в школе № 32 был переполнен. Выздоравливающих раненых размещали на квартирах местных жителей, а раненые все прибывали и прибывали. Многие умирали от ран тогда, их хоронили в центре поселка в парке около памятника героям гражданской войны.

Во время оккупации немцы хоронили своих погибших там же в парке, только в стороне от стелы, в той части парка, что перед фасадом кинотеатра им. Островского. Там было 3 или 4 ряда множества могил с белыми крестами, на каждом кресте каска. В первый же день после освобождения 14 января, проходя мимо, я увидел там вместо немецкого кладбища пустырь со свежими следами танковых треков, кое-где валялись обломки крестов и касок.

После освобождения наш поселок бомбили много, но бомбежка 30 марта 1943 года была одной из самых разрушительных и страшных. В три налета сотня фашистских самолетов стирала с лица земли дома и сооружения, уничтожала людей. Возле депо было тогда бомбоубежище, там находилось много людей, из-за прямого попадания все погибли. На улице Степной бомба попала в подвал, где прятались от налета жители поселка, погибло 22 человека, выжила только одна женщина, да и та осталась калекой. Мы прятались в подвале, это нас спасло, потому что крыша дома была разбита, а стены комнат и мебель внутри посечены осколками.

В апреле 1943 года, точную дату не помню, 17, 18 или 19 апреля на станцию Глубокую приняли состав раненых, а в середину железнодорожного парка зашел наливной состав. Только – только отцепили паровоз и отогнали его заправляться водой, и тут же прилетели фашистские бомбардировщики и сбросили бомбы прямо в состав с горючим. Оказалось, что на станции стоял еще и эшелон с боеприпасами. Это был ад, все рвалось и горело, многие раненые погибли, некоторые, спасаясь, ползли по земле прочь от горящего санитарного поезда. Среди военных и мирных жителей после этой бомбежки бытовало мнение, что в случившейся катастрофе виноват шпион или предатель. Он мог подать сигнал вражеским самолетам. Еще в начале войны до оккупации чекисты задержали женщину, как рассказывал кто-то из очевидцев, всю опутанную проводами под верхней одеждой. Шпионов было тогда немало.

Много станционных строений было разрушено бомбежками, но паровозное депо выстояло. Депо состояло из нескольких корпусов. Некоторые из корпусов были свои названия. Здание, где производили ремонт паровозов, назывался Комсомольцем, корпус промывки – Дзерджинцем, были еще токарный и кузнечный цеха. Во всех цехах было много станков. При бомбежках была повреждена крыша Комсомольца. Поселок был разрушен очень сильно, особенно районы около железной дороги и депо. От Деповского переулка до Рабочего было разбито и сожжено все. Много снарядов не разрывалось, оставались в земле, некоторые взрывались иногда через годы, образуя во дворах провалы.

Началась более или менее спокойная жизнь, несмотря на постоянные бомбежки. Глубокую бомбили весь 1942 год и весь 1943. Железная дорога, паровозное депо, аэродром – все это было стратегическими объектами. Так же дело обстояло и со станциями Лихой и Миллерово. Весной 1943 года поселок начал отстраиваться. Людям негде было жить, дома многие были разрушены. Мужчин не было, строили деды да женщины. Строительство начиналось с самана. Его лепили на берегу ручья в балке возле поворота на плешаковскую дорогу. Считалось, что там самая лучшая глина, да и вода рядом. Лепить саман звали всех соседей. Никто не отказывал, дело это было очень трудоемкое. Около ручья в то время лежали тысячи саманов. Сохли они 15 дней, потом их переворачивали, а потом складывали в штабеля с просветами, высохший саман перевозили от ручья по дворам. Требовалась для замеса самана только глина, солома и вода. Крыши крыли камышом или соломой.

Помню День Победы 9 мая 1945 года. День стоял солнечный и теплый. Мы узнали о Победе утром. Я вышел на улицу – стояли группками женщины – разговаривали, плакали. Дети бегали, радовались. Позже – в июне, июле 1945 года глубочане выходили встречать солдатские эшелоны с солдатами и своих земляков, возвращавшихся с войны. Несли в подарок воинам лазоревые цветы – так называют у нас степные тюльпаны. Провожали на войну своих близких сотнями, а вернулись немногие. Горе потери коснулось каждой семьи. Пусть никогда не повторятся ужасы войны, и молодое поколение знает о войне только по рассказам, но никогда пусть не забывает о том, кто и какой ценой спас мир, и какие жертвы советский народ принес ради Победы.

Рассказ Ивана Пантелеевича Ткачева записала Донченко Е. В., библиограф МЦБ. 2016 г.

Рассказ ветерана Великой Отечественной войны Алексея Митрофановича Жданова был записан и опубликован на нашем сайте в 2015 году. К сожалению, в настоящее время ветерана нет с нами, он умер 12 декабря 2016 года.

Судьба железнодорожника.

Жданов Алексей Митрофанович

(21.02.1928-12.12.2016)

Не понаслышке знал об том времени глубочанин Алексей Митрофанович Жданов. В 2015 году вместе с председателем Совета ветеранов – железнодорожников станции Глубокая Надеждой Николаевной Бычковой сотрудники Межпоселенческой центральной библиотеки пришли поздравить Алексея Митрофановича с наступающим профессиональным праздником. Библиотекарей к ветерану привела его краткая автобиография, написанная им давно от руки на простом тетрадном листочке, и обнаруженная в ходе поисковой краеведческой работы. Мы приводим здесь эту историю трудовой и героической жизни нашего земляка А. М. Жданова, написанную им самим:

«Родился я 21 февраля 1928 года. В семье нашей было четверо детей, отец умер рано, в 1933 году. Окончил 5 классов и начал свою трудовую деятельность с 13 лет. В колхозе «Заря революции» работал на прицепах, на помидорной плантации, пахал землю на быках и на коровах, сеял хлеб, подсолнухи, полол хлеб вручную, косил сено, возил воду, крыл крышу колхозного коровника соломой – до самого прихода немцев трудился наравне со взрослыми. Тяжело было, но мы, дети, не паниковали. Учиться было трудно, так как нужно было зарабатывать, все дети у нас в семье пошли рано работать. Потом в 1941 году грянула война, и все изменилось в жизни. Пока была оккупация в 1942 году, сидели дома.

После освобождения поселка Глубокого в 1943 году я пошел устраиваться на работу в депо. Контора тогда находилась там, где сейчас церковь. Мне там сказали сначала: «Малолеток на работу не берем». Но все же приняли. Депо было разбито – крыши не было, все делалось вручную, присвоили мне сначала 3 разряд, потом 4, 5, 6,7. Работал на арматуре, это связано с давлением пара, кто работал на паровозах, они знают. Придет воинский эшелон – инжектор отказал. Бежим, торопимся сделать – старший слесарь и мы, ученики. Подъемник - вручную, потому что электроподъемник сгорел при бомбежке, колесные пары катали и по земле, и по рельсам к старой токарне. Проверять клапан станем, а свет выключит как раз электростанция. Свой в депо был генератор – паровоз турбину крутил. Его топку нам чистить все время приходилось. Станки были на ременной передаче, и давай мы за ремень крутить вручную. Так тогда было, сейчас этого и представить невозможно.

Начальник эшелона стоит рядом: «Давайте, товарищи, быстрее!» Часто не может ждать эшелон, садишься на паровоз и ремонтируешь на ходу до Каменска, сделаешь – сойдешь, нет – дальше едешь.

И так каждый день и ночь. Ночевали в депо под батареями – и начальник депо, и старший слесарь, и мы - пацаны. Домой не ходили, некогда было.

Потом меня перевели на дышла, уже 7-й разряд у меня был. Поршни, дышла, золотники, кулисные механизмы, крейцкопфы, тормоза, рессоры, буксы – все это я изучил. По всем узлам научился работать, кроме котельной и автоматной.

Потом пришли на ремонт паровозы с фронта. Приходили по нескольку в сцепках. На контрбудках звезды. Звезда – это отличие. Несколько звезд на контрбудке - значит, вывел поезд из-под бомбежки или к фронту доставил важный груз. Конечно, и тот паровоз Лесникова, что к Берлину дошел, мы ремонтировали. Номеров мы не запоминали. Прошло через наши руки много паровозов.

Я на брони был 3 года до 1951 года, как нужный специалист. А потом забрали меня в армию. В Батайске распределяли новобранцев. Я попал было в морфлот, но забрали нас 75 человек в авиацию. Сформировали эшелон и на Сталинград, там добавили еще несколько вагонов и поехали на Дальний Восток. Проехали Забайкалье, месяц были в дороге, прибыли, наконец, в Манзовку (Приморский край), потом нас доставили в село Ляличи, где находилась 58 – я отдельная гвардейская рота связи. Прошли карантин, приняли присягу. Меня, как баяниста, определили в спецшколу радистов. Радист должен обладать от природы музыкальным слухом. Я освоил морзянку на «отлично». 50 % курсантов перевели в телеграфисты, им слух не нужен. Телеграфист принимает информацию глазами, а радист ушами. В школе радистов я учился 8 месяцев, а потом отправили меня сразу в правительственную спец. командировку в Китай. Прибыли мы по железной дороге в город Мукден, в нашем посольстве переночевали и поехали дальше. Приехали на место, я принял раций 5 штук и стал выполнять все задания, которые меня касались как радиста. Всей операцией руководил центр в Москве и сам Сталин. Это было в 1952 – 53 гг. 5 марта 1953 года умер И. В. Сталин, вскоре закончились и наши задания. Наградили меня тогда орденом Красного знамени и медалью «Китайско – советская дружба», на которой изображены два знамени – китайское и советское. Еще есть у меня награда «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.» и звание «Ветеран труда». Службу свою я закончил на Кольском полуострове, демобилизовался в 1955 году.

После службы пошел опять в депо работать. Отработал на железной дороге 40 лет. Имею множество благодарностей, премий. На пенсию ушел в 1983 году. Военкомат сделал на меня запрос в Генштаб в Москву, оттуда пришло «добро». Выдали мне документы участника войны, в Каменском военкомате мне тогда сказали: «Товарищ Жданов, вы в Каменском районе один такой участник войны».

Обращаюсь к нашей молодежи: вы, кто уже служит, и кто будет служить,берегите нашу землю. Не допускайте врага, чтобы он нашу землю топтал своим поганым сапогом. Как сказал Александр Невский, «кто к нам с мечом придет – от меча и погибнет». На том стояла и будет стоять русская земля».

Конечно, невозможно в нескольких строках описать целую жизнь, казалось бы, обыкновенную для поколения мальчишек и девчонок военной поры, на хрупкие плечи которых легла тяжесть невзгод, бедствий, горя военных лет. И они не согнулись под этой тяжестью. Стали сильнее духом, мужественнее, выносливее. Они не попали на фронт, но работали для фронта почти без отдыха и сна, ковали самоотверженным трудом в тылу Победу. Но Алексей Митрофанович Жданов все же попал на фронт, это была Корейская война 1950 – 1953 гг. Сведения об участии в этом военном конфликте вооруженных сил СССР были долго засекреченными, а многие подвиги советских солдат навсегда остались неизвестными. Эту войну называют "забытой". В нашей стране до распада СССР о ней вообще ничего не писали и не говорили. Наши соотечественники, которым довелось в этой войне участвовать (летчики, зенитчики, прожектористы, военные советники и другие специалисты) давали подписку, обязывающую их молчать. На Западе многие документы тоже по-прежнему засекречены, информации явно недостаточно, историки постоянно спорят о той войне. Алексей Митрофанович старался не рассказывать подробности событий, в которых принимал участие. Но мы выяснили, что медалью «Китайско – советская дружба» награждались за трудовые подвиги советские специалисты и за личное мужество советские военные, сражавшиеся вместе с китайскими добровольцами в Корее.

Бег времени неумолим. Ветеранов «горячих точек» времен «холодной войны» становится все меньше. Но пока будет жив хоть один из них, они будут свято помнить погибших боевых товарищей, заслуженно гордиться своими ратными делами. Хотелось бы верить, что гордиться ими будут не только их дети и внуки, но и последующие поколения, которые в трудные для Отчизны времена так же самоотверженно будут защищать ее интересы. Донченко Е. В., библиограф МЦБ, 2015 г.

Были использованы материалы сайтов:

Книга: Железнодорожники в Великой Отечественной войне 1941 -1945

Ее детство закончилось в концлагере

Короленко Зоя Герасимовна

В годы Великой Отечественной войны на территориях, подконтрольных гитлеровцам, содержалось в концлагерях, лагерях смерти, тюрьмах 18 млн. человек. Из них более 11 миллионов были уничтожены. Среди погибших - 5 млн. граждан СССР. Каждый пятый был ребенком. В 1993 году детям, прошедшим фашистские лагеря, был присвоен официальный статус несовершеннолетних узников концентрационных лагерей.

Жительница поселка Глубокого Зоя Герасимовна Короленко (Зозуля) – бывшая несовершеннолетняя узница фашистских лагерей - родилась 15 января 1925 года.

Отец и мама Зои, Герасим Антонович и Прасковья Егоровна Зозуля, были учителями школы № 32, а отец какое-то время работал там директором. Зоя училась в этой же школе и в 1942 году окончила 9 классов. Семья жила на улице Садовой, напротив железнодорожной поликлиники. Четыре брата Зои Герасимовны ушли на фронт, впоследствии вернулись все, но очень рано ушли из жизни – сказались ранения и тяготы фронтовой жизни.

В 1942 году в июне при налете фашистских бомбардировщиков был убит отец. Вместо разбитого бомбой родного дома Зое с мамой дали домик на улице Артема. Во время оккупации напротив их дома располагалась немецкая биржа труда (сейчас там находится телеграф).

Вскоре с улицы Артема всю молодежь забрали в Германию. Тогда еще никто не знал, что немцы угоняли в плен молодых людей и девушек. «Если бы мы были предупреждены, - говорит Зоя Герасимовна, - я бы спряталась или уехала еще до прихода оккупантов». Приехал к их дому на подводе полицай с винтовкой, отдал матери повестку и сказал, что если Зоя не явится к месту сбора, заберут ее старшую сестру, а у той был грудной ребенок… Везли молодежь в Германию несколько дней в товарных вагонах в конце ноября. В дороге все мерзли, холод был невыносимый. По приезду пленных поделили по группам. Вдали от родины юные неопытные девушки, еще дети, стремились быть вместе со знакомыми, так Зоя попала в группу со своими бывшими одноклассницами.

Началась жизнь в плену. Работала Зоя на заводе в цехе, где изготавливали железные банки для питьевой воды. Эти банки, как потом она узнала, предназначались немецким войскам в Алжире. Девушка подметала с опилками пол в цехе, на тачке с одним колесом возила уголь для печки, работа эта была очень тяжелой.

Три года Зоя пробыла в этом рабстве. Пленников все время мучил голод и холод. Рабочий день длился с 5 утра до 7 вечера. Кормили в течение этого времени только один раз. Трудились узники из-под плетки: смотрят на них охранники - работают, как отвернутся - стоят. Заводов или фирм, как называли их немцы, было рядом три. У каждого завода был свой хозяин, который выкупил, или ему была предоставлена бесплатная рабочая сила – пленные. На территории одной или нескольких фирм находился концлагерь. В большом полуразрушенном здании были сделаны нары, на них и спали Зоя с подругами. Были на территории концлагеря и недавно построенные бараки, стены у них были тонкими, отапливались они плохо или совсем не отапливались. В концлагере, где находилась Зоя, находились только женщины и девушки. На работу их водили строем под охраной. Время от времени из концлагеря исчезали люди, куда – никто не знал, потом их уже никто не видел, узники успокаивали себя мыслями о том, что, может быть, отсутствующих забрали на рытье окопов или для выполнения другой работы. Первое время Зоя хотела убежать, расспрашивала соседок по нарам, как можно это сделать. Ей сказали: «Хоть до России добежишь, все равно поймают и сюда же вернут!» Да и куда бежать девочке в лагерной робе? Они находились в Западной Германии, вряд ли кто-то из немцев пошел бы против закона и власти, приютив беглеца или оказав помощь…

Зимы в западной Германии не теплые, иногда шел снег. Помещение, в котором жили пленные, было очень холодным. Чтобы согреться, девушки пытались спать по двое, но за это их наказывали. Спали на матрасах, набитых стружками.

Санитарных условий не было. Мыться было негде, был всего лишь один умывальник на всех. Так в бараке завелись вши. Однажды всех узников погрузили в автобус и куда-то повезли. Через некоторое время они подъехали к небольшому зданию, у которого из огромной трубы валил черный дым. Тогда многие решили, что пришел конец. Немцы ничего не объясняли - не считали нужным. Заплакали, начали прощаться друг с другом… В тот раз обошлось санитарной обработкой. Одежду обмыли каким-то вонючим средством, а в бараке матрасы набили новыми стружками. Немцы вынуждены были это сделать не потому, что заботились о здоровье пленниц, просто они сами уже боялись заходить в цеха.

Иногда девушки узнавали новости. Когда кто – то из немцев (были и такие немцы) по секрету рассказывал о событиях на фронте одному из узников, новость передавалась по баракам. Делились новостями в туалете. Потом охранники, узнав об этом, запретили ходить в туалет по двое. Так девушки узнали о Сталинградской битве, плакали, надеясь, что скоро советская армия освободит Родину от фашистов.

Кроме уборки, Зоя занималась складированием готовой продукции, помогая старому немцу: он ставил на банках печать, а она их складывала. Сначала кидала, как придется, беспорядочно, но пришел мастер и, увидев беспорядок, ударил девушку. Пришлось делать все, как положено.

Старый немец оказался не злым, часто общался с Зоей. Однажды он спросил ее, правда ли, что русские живут вместе со свиньями. Зоя рассказала ему, как хорошо советские люди жили до войны… Когда началась война, во время оккупации сёл и городов России, немцы заняли лучшие дома и квартиры, выгоняя настоящих хозяев, вот тогда многим и пришлось жить, где придется. Старик иногда, по большим праздникам – на Рождество или Пасху - приносил Зое гостинцы от своей «фрау», но в руки не отдавал, прятал в одну из готовых банок, и, когда никто не видел, давал ей понять, где лежит угощение. Зоя Герасимовна до сих пор помнит, что подарок лежал обычно во втором ряду в третьей банке.

Охранники в концлагере дежурили через сутки. Один – бывший эсесовец, по ранению попавший в охрану, был очень злым. Девушки дали ему кличку Черный Гроб. Он ходил всегда с огромной немецкой овчаркой. Часто выстраивал пленниц в лагере, потом ходил, смотрел в глаза, мог ударить. Его боялись.

Другой охранник был пожилым, более спокойным, девушки прозвали его Любеньким. В его дежурство удавалось иногда своровать немного картошки, чтобы хоть что-то поесть ночью. Это было уже после двухлетнего пребывания Зои в концлагере, когда американская авиация бомбила Германию. Было очень страшно, кругом грохотали взрывы и тряслась земля. При налете почти все немцы прятались в бомбоубежища, а пленницы, несмотря на страх, бежали к бункеру с хранившейся в земле картошкой. Картошку эту варили тайком ночью в чулке в котле с кипящей водой по очереди. Этот котел был единственным источником тепла и горячей воды в бараке. С отоплением большого помещения он, конечно, не справлялся. Как - то Зоя заболела, лежала с высокой температурой, остальные обитательницы лагеря занимались вечером своими делами, шумели, конечно, а Любенький сказал: «Тише – ваша же подруга болеет!». Это было редкостью – проявление немцами сочувствия и человечности.

С охранниками работали две переводчицы, одна по лагерю, другая по заводу. Переводчицы были сестрами, родом из Москвы, а одна из них была замужем за Черным Гробом. Однажды у Зои разболелся зуб, и переводчица повела ее к зубному врачу. Зуб грубо вырвали без лекарств, без всякого сочувствия. Зоя Герасимовна помнит, что чувствовала тогда себя очень плохо, просто ужасно, но это не волновало ни врача, ни переводчицу, ни охранника.

Поэт Гете для немцев, как для нас Пушкин. Со школы Зоя помнила одно из его стихотворений. На заводе работали молодые немецкие девушки – практикантки, изучали производство. Как – то при одной из них Зоя прочитала строки великого поэта на немецком языке. Немка была в великом удивлении, ведь она считала русских дикарями. Когда она спросила, откуда русская девочка знает эти стихи, Зоя ответила, что их она выучила в школе. Потом еще не раз другие немцы спрашивали ее, а правда ли, что она знает немецкие стихи, требовали, чтобы она прочитала еще раз. Их поразило, что в русских школах изучают творчество Гете, а у Зои было ощущение какой-то нравственной победы, она доказала своим мучителям, что это они дикари, если в XX веке, почитая Гете и других великих мыслителей, держат людей в рабстве, захватывают чужие земли, убивают и грабят.

Трудно себе представить, как тяжело пришлось в немецком плену нашей молодежи, выросшей на советских идеалах равенства, братства и интернационализма.

Война подходила к концу. Американцы бомбили Германию. В один из таких дней разбомбило дамбу водохранилища, вода шла стеной и снесла часть бараков. Эти бараки называли «Новой Москвой», так много там было русских пленных, тысячи русских людей. Все они погибли от наводнения, среди них были знакомые Зои из Глубокой - сестры Зина и Нина Солохины, и еще одна девушка, имени которой Зоя не знала. Американские бомбардировщики, в отличие от наших, летели строем, тучей и бросали бомбы, не разбирая, что там внизу – концлагерь с пленными или мирные жители.

Когда американские войска подошли совсем близко к лагерю, немецкая охрана исчезла, оставив двери открытыми. Девушки решили тогда, что дверь не закрыл Любенький. Они нашли палку, привязали к ней белую тряпку и под этим белым флагом вышли из лагеря. Зашли на мостик над рекой, а там, у моста - наши солдаты с пулеметами в засаде. Откуда они появились, Зоя Герасимовна не знает, предполагает, что это был наш десант.

Советские солдаты отдали измученным соотечественницам свои котелки с кашей, а потом показали дорогу к месту, где собирали всех русских пленных. В сборном пункте Зоя пробыла какое-то время, бывшим узникам там выдавали американский паек. Как - то приезжал туда советский офицер высокого ранга - представитель СССР – нарядный, подтянутый, в белых перчатках. Выступив перед ними, он сказал, что Родина о них помнит и заберет их домой. Бывших узников в то время как раз начали вербовать, предлагать работу во Франции, в Италии.

Одежды у только что освобожденных из плена не было, только лагерные спецовки, а они износились, да и были сшиты из такого материала, что порой в ткани прощупывались щепки и палочки. Тогда молодые ребята, военнопленные, которые тоже ждали отправки на родину, выходили ночью в город, приносили оттуда охапки одежды. Где они их брали, Зоя не знает, может из брошенных немцами магазинов. Девушки разбирали эту одежду, потом менялись, кому что подошло. Потом вскоре вышел приказ Жукова о прекращении мародерства. Зоя Герасимовна вспоминает, что когда вернулись домой, некоторые «умники» говорили – вот в каком красивом платье приехала, да она там как сыр в масле каталась. Знали бы они, говорит с горечью она, об этих сыре с маслом…

Через какое-то время девушек привлекли к уборке урожая в Польше. В первый же день в Польше Зоя заболела тифом. Ее лечили в советском военном госпитале недалеко от французской границы. Госпиталя были забиты не только ранеными, но и тифозными больными. Только начала Зоя выздоравливать, заболела опять – на этот раз паратифом. Это вторичный тиф, мало кто выживал после него.

Ее глубокинских подруг отправили домой, перед отъездом они проведали Зою, но она в то время лежала без сознания. Зоин узелок с вещами они забрали, чтобы передать ее маме. По приезду они рассказали ее маме, что Зоя, заболела и лежит в госпитале. А узелок подруги так и не довезли, его украли в дороге. Больше всего из нехитрого скарба ей было жаль переписанного тайком и бережно хранимого в концлагере стихотворения, автор которого неизвестен. Стихотворение было длинным, в нем были отражены все стороны существования русских узников в немецком плену. Зоя Герасимовна помнит только первые строки: