Чарльз Буковски "Вспышка молнии за горой"
Ты внутренне улыбаешься От уха До уха,Слова так и прыгают С пальцев На клавиши, Такое вотВолшебство цирковое:Ты сам и клоун, и укротитель,И тигр.Ты — то, что ты есть,ПокудаСловаСквозь горящие обручи скачут, Совершают тройные сальто, ПерелетаютС трапеции на трапецию И обнимаются Со слонами, ПокудаСтихи возникают — Один за другим, Они падаютПрямо на пол,Становится жарко и славно,Часы летят незаметно —А потом все кончается.Ты отправляешься в спальню,Падаешь на кроватьИ спишь своим праведным сном,Ибо здесь, на этой земле,Жизнь наконец прекрасна.
Стихи — это то, что случается, Если большеНичего случиться не может.
Слова — словно кровь, слова — как вино, слова Рвутся из губ погибших наших любимых.
Слова — словно пули, слова — точно пчелы, слова Для красивых смертей и отвратительных жизней.
Слово сказать — словно надеть рубашку.
Слова — как цветы, слова — словно волки, Есть слова-пауки и слова — Голодные псы.
Слова — как мины,Заложенные на страницах,Как пальцы, нащупывающие подходыК немыслимой горной выси.
Слово — как тигр, что клыками Жертве взрезает горло.
Слово сказать — словно в ботинки влезть.
Словами разносят стены — вернее, Чем пламенем или землетрясением.
Дни юности были милы, дни зрелости — слаще, Но ныне — Прекрасней всего.
Слова меня любят. Слова Избрали меня когда-то, Выделили из стада.
Теперь как Ли Во я плачу,Смеюсь — как Арто,Ну, а пишу — как Чинаски!
Он сказал мне — я помню, Когда мне было шесть или семь, Мать бесконечно таскала меня к врачу И причитала: «Опять он не какал!»
Она вопрошала меня:«Ну как, ты покакал?»Похоже, то был любимый ее вопрос.И, конечно, не стоило лгать — у меняС каканьем были большие проблемы.Внутри у меня все связалось узлами —И родители были тому причиной.
Я смотрел на эти гигантские существа —Мать и отца — и видел их страшную глупость.А иногда мне казалось: их глупость — просто притворство,Ведь глупым настолько попростуБыть невозможно.Но — нет, никакого притворства!Из-за этого у меня кишки перекручивались,Точно соленые крендельки.
Понимаете, мне ПРИХОДИЛОСЬ жить с ними. Они объясняли, что мне делать, когда и как.Они давали мне крышу над головой,Кормили и одевали.И — хуже всего — мне простоНекуда больше было податься. Выбора никакого:Приходилось быть с ними.
Понимаете, в этом возрасте я еще мало что знал, Но чувствовал четко: они — просто глыбы плоти, И все.
Хуже всего были обеды: сплошные слюни,Чавканье и идиотские разговоры.Я старался смотреть только себе в тарелку. ПыталсяГлотать обед, только онВ желудке словно бы превращался в замазку.Я не переваривал ни родителей, ни жратву.
Наверно, так, потому что покакать — Для меня было сущей пыткой.
«Покакал ты или нет?» И вот я опять — у врача в кабинете. Он был малость умнее родителей, Но — не намного.
«Ну-ну, молодой человек, так значит, вы снова не какали?»
Он был толст, изо рта его дурно пахло. И потом воняло. Золотая толстая цепь от карманных часов Болталась на брюхе.
Я думал — уж этот-то какает вволю.
Я смотрел на мать. Задница у нее была мощная.
Воображал ее, сидящую на унитазе, Какающую, с вытаращенными глазами. Она была такой безмятежной — Голубка, и только!
Оба они какают, сердцем чувствовал я. Вот гнусные люди!
«Итак, молодой человек, вы никак не можете какать, Да?»
Он часто над этим подшучивал:Он, дескать, может, она тоже, весь мир — может. А я — не мог.
«Ну вот что. Пропишем-ка мы вам эти пилюльки.Но уж если они не подействуют тоже — Знаете, что с вами будет?»
«Нет, молодой человек, отвечайте».
Ладно, решил я, отвечу.Очень хотелось скорее оттуда убраться.
«Заворот кишок», — повторил он с улыбкой.
Потом повернулся к матери:«А вы-то как, дорогуша?»«Со мной все отлично, доктор»
Конечно, отлично. Какала сколько хотела!И мы выходили из кабинета.
«Славный он человек, наш доктор, верно?»
«Правда ведь, славный?»
Но мысленно я произнес другое:Да, он-то способен какать.По нему это было видно.Короче, какал весь мир, — только яИзнутри был скручен в соленые крендельки!
А после мы шли по улице.Я глядел на людей, проходивших мимо,И у каждого из прохожих была задница.
«Я только их задницы и замечал, — Сказал он, — Это было ужасно».
«Должно быть, ваше детство Напоминало мое», — говорю.
«Мне почему-то от этого совершенно не легче», — Сказал он.
«Мы оба должны это преодолеть», — Говорю.
«Я пытаюсь», — он отвечал.
Шестидесятые. И тогда Я САМ бросил работу. И весь этот город Принадлежал отныне Мне одному.Выбросить будильник
Любил говорить мой отец: «Кто рано встает, Тому Бог подает».
В доме у нас в восемь вечера свет уже выключался, А на рассвете будили нас Ароматы кофе, яичницы И жареного бекона.
Отец мой следовал этому правилу Всю свою жизнь — и умер Еще молодым и бедным: Не подал Бог.
Я сделал выводы. Забил на его советы И принялсяВставать и ложиться как можно позже.
Ну, что сказать — не то, чтоб я стал Правителем мира, зато сумел избежать Массы утренних пробок, Проскочить мимо многих Примитивных капкановИ повстречаться со странными,Удивительными людьми,Среди прочих —С самим собой,Человеком,Которого мой отецТак никогдаИ не узнал.
Стихи в журнальчиках
Тошнить начинает от личных историй, От милых личных историй Типа визита к мамаше, Угнанного автомобиля И мастурбации в морге.
О, истории личные, личные — Обсужденье размера своей груди, Воспоминанья о том, как когда-то Была стриптизершей, Или как на станке работал В ночную смену, А стружки металла горячего Норовили застрять под ногтями. Истории личные, личные — Сколько мужей или жен Было у автора,Сколько раз задавали студенты вопросы, А автор давал неверный ответ, Причем понимал это Лишь две недели спустя. Как автора трахал сзади приятель Прямо на мчащемся мотоцикле, Как подружка минет делала автору в полночь,Пока он машину ее вел По Аризонской пустыне.
Истории личные было бы можно читать,Будь они хоть прилично написаны!А вот эти стищочкиЗдорово напоминаютЗвук ветров, что испускаетСосед твойПо барной стойке.
Да, кстати, о стойках: Однажды вечером Сижу я в баре, и вдруг.
Тени ночные
Завоеваны земли вражьи,Кровь жертвенных агнцев алтари обагрила.Готовы на землю пасть тени ночные.
История чешет хребет о пожелтевшие стены,Банкиры спешат подсчитать свои барыши,Девушки красят алым голодные рты,Псы засыпают некрепким, тревожным сном,Океаны вбирают в себя людскую отраву,Рай приглашает ад на танец в прихожей,И все начинается снова.Мы жарим яблоки,Покупаем машины,Стрижем газоны,Платим налоги,Клеим обои,Ногти себе подстригаем,Слушаем пенье сверчков,Шары надуваем,Пьем апельсиновый сок,Забываем о прошлом,Мажем на хлеб горчицу,Снимаем очки темные,Глотаем таблетки,Мерим температуру, Натягиваем перчатки. Кто-то звонит в дверь. Спит в раковине жемчужина. Начинается дождь,И готовы на землю пасть тени ночные.
Немного птичьего пения
Влево взглянуть — и вот они, машины в ночи,Что мчатся вдаль по шоссе — мимо и мимо.Машины не остановятся никогда,В беспрерывности их потока
Есть что-то волшебное.А вот и птица ночная — незримая,Скрытая между ветвей ближайшего дерева,Она поет для меня одного.Птица не спит. Я тоже не сплю.Говорила когда-то мне мать-бедняжка:«Ну, ты и сова, Генри!»И верно — бедняжка, она не могла и помыслить,Что мне предстоит досидеть до закрытия трех тысяч баров,До крика:«Последний заказ!»Теперь я пью в одиночестве — у себя, на втором этаже,Гляжу на огни фар в темноте шоссе,Слушаю птиц ночных сумасшедшие трели.После полуночи мне везет. Тогда начинаютСо мной говорить боги.Не то чтоб они говорили помногу —Но и немногих их слов хватает,Чтоб снять напряженье прошедшего дня.Письма сегодня были кошмарны — десятки, десятки,По большей части в них содержалась фраза:«Я знаю, вы мне не ответите, но. »И авторы правы. Мне б хоть себе самомуОтветить на эти вопросы —Ведь я проходил когда-то и прохожу до сих порСквозь все,О чем они так ропщут.От боли жизни есть лишь одно лекарство,Но я не знаю какое.
Вот и замолкла песня ночной птицы. Но у меня еще есть огоньки Фар на шоссе — И руки,Вот эти мои руки, Коим передаются мысли Из головы безумной.
Блаженством Дружбы незримой Пропитаны стены, Чудесная, тихая ночь И довольно плохие стихи, Что написал я об этом.Мексиканские лошади. Просто возможность вырваться на день из США —И то уже исцеленье от многих проблем,Сводивших меня с ума.Нынче я проезжаю каких-нибудь двадцать миль На новой машине,Сижу на клубных местах среди прочих порядочных Толстых американцев — И снова схожу с ума, Но в этот разИсцеленье уже невозможно.
Нынче вечером чувствую себя просто здорово
Тебе не должно писать бездарно,Ведь поблизости кружат стервятники,Готовые вниз опуститься и начертать на трупе твоем:«А ведь мы говорили!»
Тебе не должно писать бездарно, Ибо самый творческий акт — Надежнейший способ защиты От безумия этого мира.
Тебе не должно писать бездарно, Ибо писательство — Лучший способ развлечься Из всех существующих.
Но должно тебе перестать писать В самый день, в самый час Кончины твоей —
А новые, толстые книги творений твоих, Составленные из тысяч стихов рукописных,Которые ты Оставил издателям,Будут выходить еще долгие, долгие годы.
Так быть по сему — Ведь эти осколки магии Исторгнуты Из когтей Самой смерти.
Кто «за», кто «против». Ну, наверное, все могло быть еще хуже — Землетрясение там, или дождь дней на шесть, Или кот попал под машину.
Я откидываюсь, глубокоЗатягиваюсь сигарой и выпускаю мысли своиЗабавным облачкомСизо-серого дыма —А моя злобная критическая душаПодмигивает мирозданиюИ сладко зевает.Тренер лошадей из Саратоги. Толпа — она чувствует тоньше,Чем можноСебе представить, —Приливы,Отливы,И жизнь,И смерть.
Время идет,И мы меняемся с каждым мигом — К лучшему или нет. А люди(Ну, точно, как вы или я) Любят время успехов, Огонь в глазах, Вспышку молнии За горой.Совершенно точно известно —ЧеловекаВ совершенном отчаянииНиктоНикогдаЗа другого не примет.Так что —Пока ко мнеПодходятИ путают с кем-то,Живым и здоровым,Смею надеяться,Что в неком глубинном смыслеЯ тожеЖив и здоров.
Разгрузка, товаровЯ закончилСвою девятичасовую смену — Кладовщик в магазине, Зеленый халат,Я катил свою тележку с товарамиТуда и сюда по переполненным залам,Терпел тычки продавщиц-невротичекИ покупательниц злобных.И когда я вернулся домой, в нашу квартиру,Ее там не было.Снова.
Я отправился в бар на углу. Там она и сидела. Она подняла глаза — и мужики Так и брызнули в стороны от нее.
«Тихо, Хэнк», — сказал бармен.
Я сел с нею рядом.«Ну, как оно?» — я спросил.
«Послушай, — сказала она, — я Здесь совсем недавно».
«Мне пива», — сказал я Бармену.«Прости», — сказала она.
«За что же? — спросил я. —Это славное место. Захотела зайти —Я тебя не виню».
«Да что с тобой? — спросила она. — Пожалуйста, не сходи с ума».
Я медленно допил свое пиво, Поставил стакан и вышел.
Вечер был великолепен.Я оставил ее в точности там же,Где и нашел когда-то.И хотя ее платья еще висели в моем шкафу,И, ясно, она собиралась прийти за ними,Все было кончено.Все. Я с этим покончил.
Я отправился в бар другой, Сел и спросил пива, Понимая —То, что когда-то считал я тяжким, Оказалось вдруг очень легко.
Я получил свое пиво и отхлебнул.И пиво это на вкус оказалось лучше любого,Что пил яЗа долгие два года, прошедших Со дня нашей первой встречи.
Спасибо за попытки
Я ль раздавил те нежные розы?Вспоминаю пестрое свое прошлое —И всех женщин, которых знал,Всех, что входили в романы со мнойУже разочарованными, уже оскорбленнымиПечальным опытом отношенийС другими мужчинами.
Меня изначально считалиПросто очередной остановкой в пути —Может, выйдет,А может, и нет.
Этих женщин использовали И обижали,Хоть и они, несомненно, успевали добавить Немалую часть оскорблений В общий коктейль.
Все они с первого шага Были весьма осторожны, Крутить романы нам было — Что перечитывать
Читанные не раз газеты(Колонку некрологов,Предложения работы) —Или слушатьДавно знакомую песню,Которую слышал и сам напевал так часто,Что и слова, и мелодияУтратили смысл.
Их подлинные желанья Скрывали страхи —И я всегда появлялся уже слишком поздно И предлагал слишком мало.
И все же случались порою минуты —Сколь бы они ни были кратки, —Когда доброта и смехПрорывали тьму —И, увы, растворялись вновьВ неизбывном,Отчаянном мраке.
Так я ль раздавил те нежные розы? Средь этих женщин нет ни одной, О встрече с которой я пожалел бы — И не важно, что болтают они обо мне Теперь,Ножами взрезая ЖизниНовых своих любовников.ПредвидениеМеня привлекали когда-то Уродины истощенные, Неряхи преступные, Дамочки на «колесах»,
Лукавые проститутки И пьющие мочу Психопатки.
Но теперь мне много приятнее Жить в одиночестве — И наблюдать, Как кошка моя, Сидящая на подоконнике, С удовольствием ест Забытую там Сигарету.