Из Ареццо в Вольтерру

Само своеобразие Тосканы, большая часть которой представляет собой достаточно однородные материальные условия и политическую обстановку, вынуждает нас к более необычному путешествию, то там, то здесь улавливая её окраски. На этот раз наш путь будет пролегать по огромной внутренней полосе региона, начиная с провинции Ареццо, пересекая провинцию Сьены и заканчивая Вольтеррой в провинции Пизы. Провинция Ареццо не предрасполагает к более подробному рассмотрению отраслей промышленности, некоторые из которых находятся в шатком положении. В любом случае, особо выделяются завод по производству подвижных составов для Государственных железных дорог в Ареццо, сталелитейный завод компании «Ильва» в Сан-Джованни-ди-Вальдарно, Вальдарнское горнодобывающее предприятие в Каврилье, предприятие по производству фетра для шляп в Монтеварки, а также известная макаронная фабрика «Буитони» в Сансеполькро, имеющая связь и с Умбрией. Любопытный случай связан с шахтой по добыче бурого угля в Кастельнуово-ди-Саббьони. В 1948 году, по причине разногласия с подрядным предприятием, рабочие оккупировали шахту, продолжая управлять ею в условиях чрезвычайного положения. Несмотря на то, что часть рабочих, став компаньонами, отказались от положенной тринадцатой зарплаты в пользу общей кассы, предприятие продолжало нести убытки. Два года спустя, в пятидесятом, положение достигло критической точки. Затем, после формирования кооперативного Общества по добыче лигнита в Вальдарно и назначения правительственного уполномоченного, казалось, что обстановка пошла на улучшение. Однако государство вынуждено было продолжать финансирование кооперативного предприятия. Только в первых числах мая 1953 года завершился этот долгий спор, в результате чего была создана новая компания «Санта-Барбара». В своей программе оно предусматривает проламывание всего буроугольного бассейна для осуществления добычи под открытым небом, другими словами, никаких подземных работ, а только современные сооружения и механические экскаваторы, обеспечивающие добычу около полутора миллионов тонн лигнита в год. Кроме того, строительство теплоэлектростанции мощностью в 120000 киловатт, предназначенной для производства около 700 миллионов киловатт-часов в год. Моё посещение состоялось до этого соглашения. Приятная обстановка семейного предприятия, затерянного среди полей и растительности, небольших огородов с роющимися в земле курицами: маленькая пролетарская республика в деревенском стиле, рабочие которой с невероятной одержимостью встают на её защиту, и что интересно, даже в такой обособленности люди стараются выделиться, подобно крупным обществам. Здесь можно встретить даже сардинского монархиста с гвоздикой в петлице, на визитной карточке которого изображена графская корона. Перед такими незначительными по размерам ценностями, которыми так полна Италия, наряду с симпатией появляется и другое чувство, некое чувство грусти: тысяча пятьсот человек борются за вырытую посреди поля яму ― незначительная вещь, но необходимая для жизни.

И всё же, о провинции Ареццо придётся повторить избитую фразу, что она ― преимущественно аграрная провинция и окрашена в тона политического экстремизма, свойственного тосканской сельской местности. Если отбросить в сторону политику, аретинская земля особенно привлекает своей природой с приятно строгими холмистыми пейзажами, которыми так изобилует Тоскана, и своими красотами искусства. Романтичная нежность соседней Умбрии сливается со здешней строгостью, тем самым смягчая её. Провинцию Ареццо можно, конечно, посмотреть лишь под этим углом, забывая обо всём другом: побродить по святым местам от Верны до Камальдоли, Биббьены, Поппи и прекраснейшей Кортоны со своей великолепной церковью эпохи Возрождения ― Мадонна дель Кальчинайо, а также с самой красивой картиной работы Беато Анджелико ― «Благовещение». В долине Казентино, под горным хребтом Пратоманьо, ― два названия, известные нам благодаря стихам Данте, ― из поколения в поколение передавалась традиция домашнего прядения шерсти. Из этой шерсти изготовляли грубое сукно, которое, сохраняя часть шерстяного жира, было почти непромокаемой и защищало тело так же, как тепло от печки. Поэтому оно и широко применялось в одежде для пастухов, охотников, а позже вошло в моду со своими коричневыми, ярко-зелёными и красно-кирпичными расцветками. Тем не менее, эта благородная традиция умерла. На сегодняшний день прядение шерсти перешло на машинное производство, и прядильные фабрики здесь идут по тому же пути, что и вся текстильная промышленность. Из того, что осталось от домашнего прядения, которое наряду с пистойскими угольщиками и хлебными похлёбками занимало значительное место в тосканском фольклоре, я увидел совсем немного. Например, одну старушку, которая сидела за древним ткацким приспособлением в углу какого-то помещения похожего на хлев, среди кроличьих клеток и сельскохозяйственных инструментов, и пряла покрывало для крестьянской семьи в обмен на продукты. Зато мне довелось увидеть ремесленников, которые производят вручную ковры по своим же рисункам или на заказ, а в углу другой мастерской я заметил мальчика, рисующего цветными карандашами на расчерченных в клеточку листах ковровые узоры. Эти сцены, типичные для Тосканы, воскрешают в памяти забытые воспоминания.

Как известно, Ареццо ― город известных памятников. Достаточно вспомнить, что здесь Пьеро делла Франческа в самой монументальной из своих работ достиг одну из вершин совершенства в живописи ― это цикл фресок, посвящённых «Истории животворящего креста», в церкви Сан-Франческо. Совершенство его работы, лишённой всякой ораторской или душещипательной опоры, не вызывает желания добавить какую-либо избитую напыщенную похвалу. Другая фреска Пьеро делла Франчески ― триумфальное «Воскресение Христа» в Сансеполькро ― является почти безупречным отражением аретинского цикла. Вполне возможно, что именно работы Пьеро, который до сих пор считается здесь главным лицом, привлекают сюда большинство туристов. В Ареццо очень чётко ощущается та особая смесь бурлящего со старым, которая присуща всей Тоскане и подобна бутылке крепкого вина, оставляющего обильный осадок. К тому же, это одна из наших провинций, в которой классовая борьба кажется более оживлённой и глубоко осевшей в местный характер жителей. Но как только начинаешь распознавать эти особенности, взгляд падает на двух пожилых ризничих, и остаёшься смотреть, будто завороженный, на эти спящие на плетённых стульях фигуры, похожие на симметричные статуи по обе стороны входной двери в церковь Санта-Мария-делла-Пьеве, великолепный фасад которой выполнен в готическом стиле. Церковь Сан-Франческо ― одна из немногих церквей Италии, куда крестьяне, несмотря на сопротивление монахов, заходят прямо с велосипедами, прислоняя их к церковным стенам. Прогуливаясь по улицам, взгляд невольно задерживается на винной лавке, где рекой льётся вино. Именно здесь живут самые большие любители красного вина, и землевладельцы по контракту должны снабжать молотильщиков почти пятнадцатью литрами в день, так как употребление воды считается здесь не мужским уделом. А в двух шагах от лавки ― сборище старушек, на вид будто вышедшие из потустороннего мира, как и единственная оставшаяся в живых прядильщица в Казентино. Под одной из лоджий, в огромных тёмных подъездах, отличные мастера изготавливают безупречные копии старинной мебели. «Мы продаём её как современную, а то, что делают с ней антиквары, ― говорит один из мастеров, ― которые заказывают нам эту мебель, мы не знаем». В одной из мастерских, хозяин которой отсутствовал, слепой парень долго возиться вокруг меня, не замечая моего присутствия. Впрочем, эта земля обладает талантом копировать античность; здесь до сих пор жив художник, специализирующийся не столько на копировании, сколько на изобретении картин Маньяско по его стилю. Некоторые работы Маньяско, вышедшие из этого ателье, были проданы американским музеям как подлинники.

Немного дальше к югу находится городок Пьенца, возникший по воле и гуманистическому замыслу одного человека. Пьенца была построена в центре уже существующего поселения в середине XV века Папой Пием II , в миру Энеа Сильвио Пикколомини, который воспользовался услугами архитектора Росселлино. Мимоходом отмечу, что именно поэтому этот городок стал так дорог современным архитекторам, которые часто приводят его, как пример идеального города, задуманного, как нечто единое и как пример прелюдии к стилю Ле Корбюзье. В архитектурном ансамбле городка особо выделяется дворец Пикколомини, до сих пор находящийся в собственности семьи основателя. Оставив Пьенцу, а также не задерживаясь на деревушке Сан-Квирико-д’Орча, где находится одна из самых красивых романских церквей ― Колледжата, проезжая мимо Кьянчано, известного курорта, предназначенного для лечения печени, и этрусского городка Кьюзи, на котором подробнее остановимся в разговоре о этрусском искусстве в Лацио, перенесёмся в Монтепульчано. Очень жаль, что зачастую путешественники не удостаивают должным вниманием этот городок. Длинная и извилистая улица Рома, с тянущимися вдоль неё великолепными дворцами, ведёт вверх через весь городок и после многочисленных поворотов выходит к самой высокой точке города ― на площадь дель-Дуомо. Это одна из самых оживленных, красочных и необыкновенных улиц Италии. Один раз в неделю она наполняется лотками по случаю местной ярмарки. Здесь, как в Умбрии и в Лацио, торгуют назрезанной ломтиками копчёно-вареной свиной поркеттой. Я позволил бы даже сказать, что поркетта является гастрономической эмблемой папского Рима и, в частности, его простому люду. Именно из-за своей близости к Лацио в серых дворцах работы Сангалло и Виньола также ощущается присутствие папской ноты. Известнейшее местное вино тоже скорей папское, нежели тосканское: крепкое, сургучного цвета, которое лишь несведущие в вине люди приравнивают к Кьянти, несмотря на то, что оно ближе к благородным бургундским винам. Даже местное население обладает некой мягкостью и папским добродушием, которое сводится на нет, углубляясь всё дальше в провинцию Сьены. Улица, о которой я говорил выше, порой превращается в театральные подмостки, особенно в ярмарочные и праздничные дни. Рядом с дворцом красивой архитектуры расположена антикварная лавка. Главными героями в жизнедеятельности городка, конечно же, являются простой народ и священник: прогуливаясь по городу, я заметил, как крестьянин и священник спорили между собой, оба вооруженные искусством общения, как и все тосканцы, словно выступали с речью друг перед другом, каждый с высоты своей трибуны. Находясь на такой, как эта, улице, кажется, что наш народ всё ещё живёт счастливой жизнью, в каком-то напыщенном фольклоре. Здесь я почувствовал былую трепетность, уважение и некую фамильярность в обращении крестьян к землевладельцу. Однако Италия обманчива. В те дни, когда я наблюдал патриархальную благосклонность крестьян к хозяину, вся сельская местность была охвачена народными волнениями. Тосканский дух, окутанный мягкостью Лацио. Даже в этом, с привкусом старины, уголке Тосканы политические взгляды носят радикальный характер.

Из любой точки нашего пути по этой земле, как и из Мареммы, виден горный массив Амиата: зелёный ― вблизи, и голубой ― издали. Этот потухший вулкан, который до сих пор хранит в недрах свою вулканическую природу, является, так сказать, стержнем южной Тосканы. Как известно, это «ртутная» гора. По запасам и добыче ртути Италия занимает первое место в мире, соперничая с Испанией. Опубликованные данные о добыче ртути показывают, что итальянское производство ртутного минерала в трёх шахтах, принадлежащих трём компаниям: «Монте Амиата», «Сьеле» и «Аргус», превышает испанское. Две страны, обладающие почти всеми мировыми запасами ртутной руды, на сегодняшний день пришли к взаимосоглашению.

Гора Амиата ― это детище вулканической природы под покровом безмятежности. На сегодняшний день пытаются превратить эту местность в зону отдыха, рассчитанную в основном на мелких и средних собственников. Муниципалитеты с коммунистическими взглядами, и в частности муниципалитет Аббадии-Сан-Сальваторе, который считается здесь главным центром, особо подталкивают в этом направлении по двум причинам: повысить благосостояние этого не очень богатого края и способствовать приспособлению среднего класса к коммунистическим идеям, представляя их как совершенно обыденные. На этой горе можно провести много дней и не заметить ничего кроме прекраснейших каштановых и буковых лесов, но особенно каштановых, которые как покров укутывают её. Эти леса также считаются самыми цветущими в Италии. Тёмно-лиловые дикие гладиолусы ярко пылают среди растительности. На лесных полянах или между стволами и зарослями я заметил дикие анютины глазки, голубые аквилегии, незабудки, пучки лесного гороха, который в тени кажется красной розой. Для того, чтобы придать горе более безмятежный вид, скажу, что Амиата полна божьих коровок, которые, согласно народной примете, приносят счастье. Они снуют повсюду, особенно в чашечках цветов. На самой вершине горы, где находятся лыжные трассы и горные приюты, можно заметить к тому же расслоение политических взглядов: христианское надгробие, за ним идёт фашистское, и наконец, нынешние экстремистские надписи.

Именно так происходит и в людях. Здесь возник христианский анархизм во главе с Давиде Ладзаретти, убитого в столкновении с карабиньерами около ста лет тому назад, а остатки этой группировки до сих пор скрываются в лесах. Газеты 1920 года пестрили сообщениями о другом кровопролитии, причиной которого стало религиозное шествие. В своё время глубоко укоренился фашизм, также как и сегодня красный экстремизм, но с некоторыми прожилками крайне правой идеологии. После убийства Тольятти, на площади Аббадии-Сан-Сальваторе был убит безоружный карабинер. Медленно, нерасторопными движениями его сердце пронзили стилетом для заколки свиней, а между тем женщины наблюдали за сценой из окна. В печати тех лет этот ужасный день был так подробно описан, что было бы излишне сейчас вспоминать о нём. В жестокий дух этой земли просачивается и религиозная составляющая. В прошлом этого края уже присутствовала преданность местным монахам, проживающим по сей день в аббатстве, а сегодня здесь борются между собой передовые священники. Гора Амиата представляет собой нечто вроде наивысшего проявления, я бы даже сказал, нагноения тосканского мистического экстремизма, который принимает различные формы, между тем как в других местах он смягчается.

Попробуем найти этому объяснение. Местное население, живущее в постоянном напряжении, открытом или скрытом, прибегают к легендам или закономерным физическим объяснениям, достойным даже самого флоберовского фармацевта Омэ. Можно услышать одни и те же легенды, но в разных версиях, в зависимости от местности, для которой они предназначены: для жителей Мареммы, Пьомбино или для ливорнийцев. Я слышал их и от руководителей шахты «Монте Амиата», чья богатырская внешность произвела на меня сильное впечатление, которое однако не прибавило мне смелости спуститься в шахту, в силу этого оставшаяся для меня загадкой. Во времена великих князей сюда высылали каторжников, бунтарей и смутьянов, поэтому сегодня эта земля кишит их потомками. В этих лесах находят себе приют и маремманские разбойники, добавляет один из директоров. К историческим соображениям добавляются и причины, насколько меня заверили, предложенные санитарными врачами. Ртутные испарения возбуждают и приводят к состоянию повышенной эмоциональности. Кроме того, здешняя вода бедна кальцием, который является регулятором нервных импульсов. Эти закономерности, как известно, лишены оснований, но я привёл их здесь только для описания картины. Они также будут повторятся и для других мест, на юге и на побережье Тосканы. Однако, и в самом деле, на этой земле, где всё ещё вынашиваются идеи Давиде Ладзаретти, где в ресторане за соседним столом замечаешь присутствие шпионов, а санитарные служащие обосновывают теории о недостатке кальция в воде и о воздействии ртути на людей, ощущается некая взбудораженная мрачность. Тем не менее Италия всегда предоставляет что-то взамен. Например, затерянное среди полей аббатство Сант’Антимо со своей романской церковью во французском стиле, воздвигнутой бенедиктинцами. Когда останавливаешься в этой небольшой долине, среди дубов и оливковых деревьев, без каких-либо признаков животного мира, кроме далёкого пения кукушки, местный мистицизм предаётся созерцательному одиночеству.

Гора Амиата возвышается над провинцией Гроссето, граница которой проходит прямо у её подножия. Но пока не будем задерживаться здесь, а переместимся на самый север провинции Сьены, останавливаясь кратко на Сан-Джиминьяно. Этот городок называют также «городком красивых башен», так как в своё время вместо домов здесь было всё очень плотно застроено высокими башнями. На сегодняшний день сохранились лишь тринадцать из них. Таким образом, он до сих пор представляет собой нетронутый временем облик Тосканы XIII и XIV веков, запруженный великолепными дворцами, великими скульптурами и фресками, в существование которых даже трудно поверить. Мы знаем, что на самом деле всё подлинное, но не взирая на это, кажется безупречной реконструкцией. Сан-Джиминьяно ― это обязательный маршрут для туристов. А численность туристов в Вольтерре, которая находится недалеко отсюда, но в провинции Пизы, отнюдь не соответствует городу такой потрясающей красоты, самому суровому, секретному и закрытому городу Италии. Поэтому позволим себе дать предпочтение остановиться здесь, нежели в других более избитых и известных всем местах, также как в Умбрии с Губбио. Вольтерра и Губбио имеют некоторые сходства, особенно в причудливом географическом положении двух городов с призрачным духом. Этот жёсткий дух Тосканы становится особенно очевидным в Вольтерре, этрусском городе, в котором, кроме средневековых дворцов, находятся также огромная психиатрическая больница и тюрьма.

В тосканской деревне, как правило, процветают экстремистские политические взгляды. Не является исключением и сельская местность вокруг Вольтерры ― политически умеренного города, в котором очень сильно чувствуется влияние духовенства, где даже ризничный сторож при Дуомо имеет свою роль в городе. Однако на этом мы не будем заострять наше внимание. Вольтерра возвышается над обширной территорией с глинистой почвой, той самой известковой глиной, которая, похоже, является сердцем Тосканы, а здесь она и вовсе единовластная хозяйка. С уступчатых склонов Вольтерры, увенчанной мощной крепостью, впоследствии ставшей тюрьмой, взгляд парит над свинцово-белым пространством, похожее на затянутое тучами небо, но дело в том, что этот цвет присутствует всегда, так как принадлежит почве. В холодное время года всё обнажается, а в тёплое ― местами покрывается растительностью, сквозь которую просвечивается почва, как вода сквозь тростниковые заросли, особенно под падающими параллельно поверхности лучами света. Иной раз можно заметить одинокого белого быка, который поднимается в сторону Вольтерры по хребтам свинцовой земли, но ни единой живой души на протяжении многих километров. Сама Вольтерра не пестрит своей многокрасочностью: её крыши словно покрыты слоем пепла. Великолепные площади города, крутые улицы и дома-башни сочетают очарование средневековья с притягательностью глубокой древности этрусского музея, одного из богатейших в Италии.

В ресторанах Вольтерры по-прежнему предлагают хлебную похлёбку с овощами, заправленную оливковым маслом и приправами. Основное занятие жителей связано с алебастром, который добывается в местных карьерах. Прогуливаясь по улицам города, на каждом шагу можно увидеть мастерские, где ремесленники обрабатывают алебастр напильником, также как и дерево. После этого его погружают в красящий раствор, который впитывается алебастром в силу своей пористости. Однако на сегодняшний день это основная занятость города и окрестностей переживает упадок ввиду меняющихся вкусов и, главным образом, сокращения рынка сбыта. Количество занятых ремесленников, включая членов товариществ и независимых работников, разбросанных по городу и окрестностям, сократилась с тысяч до сотен.

Психиатрическая больница в Вольтерре, основанию которой содействовали различные организации, считается одной из лучших и человечных в Италии. В больнице действует порядок, основывающийся на лечении трудом, предоставляя больным наибольшую свободу, насколько позволяет их состояние здоровья. Некоторые из них работают даже как мясники, орудуя огромными профессиональными ножами. Кроме того, многочисленные безобидные больные ходят по улицам города, смешиваясь со здоровыми людьми. В Вольтерре взаимотношения с психическими больными строятся на доверии, которое, я считаю, единственное в мире. Город не опасается этих больных, зная, что при малейшем подозрении на опасность окружающим врачи не выпустили бы их из больницы. Напротив, городские жители воспринимают их, как нормальных людей: больные заводят себе знакомства, их приглашают выпить в компании, они могут участвовать в обсуждениях, а также подзаработать немного денег. В этом городе с серыми стенами, где психически больной смешивается со здоровыми людьми, можно найти достойного главного героя для литературного произведения. Больных здесь можно увидеть за работой, в кафе, а одного из них даже в этрусском музее в качестве садовника. Конечно же, есть и те, которым не позволено выходить за пределы больницы, но и они окружены заботой и гуманностью врачей. С одним из таких больных связан случай, который к тому же был ненадолго в центре внимания уголовной хроники, поскольку он убил своего отца. Даже карабинеры, считая его особо опасным, усыпили убийцу во время перевозки в Вольтерру. Нам довелось побеседовать с ним, и на сегодняшний день врач характеризует его как «человека, который дал мне некое удовлетворение».

На расстоянии менее километра от города открывается вид на так называемую местность Ле Бальце ― огромную пропасть, образовавшуюся вследствие эрозии почвы, которая поглотила и до сих пор продолжает поглощать некрополь, этрусские стены, от которых сохранились лишь незначительные руины, церкви, монастыри, дома. Древнейший, но всё ещё «живой» оползень образует амфитеатр, который разверзается в сторону открывающегося взору пейзажа. Посмотрим теперь на пропасть сверху, подойдя к самому её краю, заросшему травой, и бросая робкие взгляды на известняковую воронку с отвесными стенами желтоватого, красноватого и черноватого цвета, оплёвыванные тут и там птичьими испражнениями, похожими на брызги кистью. Вихри ветра затягивают вас внутрь. Во время сильного ветра невозможно бросить в пропасть цветок, сучок, комок земли. Ветер, подобно тайному хранителю, останавливает и отталкивает их. Говорят, что порой из пропасти выползают змеи, но я их не видел; зато я почувствовал поднимающийся запах ракитника, ещё не достаточно устойчивого, но уже льющегося частыми струями, как потоки воздуха. Это место кажется заселённым разумными и невидимыми существами. Впереди открывается безграничный пейзаж огромных беловатых хребтов, смотрящих на запад, а на линии горизонта он заканчивается цепью гор, возвышающихся одна над другой, пока последняя из них не растворяется в тумане. Когда заходит красное солнце, кажется, что на самом деле попадаешь в царство мёртвых.

Тем не менее в Италии трудно найти место, даже самое суровое, куда не проникнула бы какая-либо оживляющая его особенность. Местные жители поддерживают доверительное отношение с этрусскими призраками, также как и с церквями, и святыми. В ста метрах от пропасти, сидя на порогах невзрачных домов, болтают женщины. Всего лишь в нескольких метрах от края огромной воронки стоит деревяный сарай, из которого доносится хрюканье свиньи, сопровождающее наше созерцание. Плотного телосложения мужчина выгуливает козу, которая общипывает зелёную травку. Местные ребятишки гурьбой обступили меня, наперебой рассказывая невероятные приключения и почти восхваляясь в собственных выдумках. Они долго распространялись по поводу мужчины с козой, почти легендарного лица здесь, который, исходя из их рассказов, когда не выгуливает козу, увлекается азартными играми, пьёт и растрачивает всё до последнего гроша. От них я услышал и историю о том, как однажды из обрыва выползла змея таких огромных размеров, что из её кожи одна из их тёть смогла сшить себе даже ботинки. Это детское приукрашивание и фантазии, рассказанные на краю пропасти, на мой взгляд, вписываются, как нельзя лучше в итальянский пейзаж.

"Путешествие по Италии" Гуидо Пьовене. Часть 4

Сьена ― таинственный город в виде улитки, с перекрученными одна на другую улицами ― ожидает нас под башнями, освещёнными огромной луной. Этот средневековый город сохранился лучше всех других итальянских городов. «Это единственное в своём роде произведение искусства, не имеющее себе подобных в нашей западной культуре. одинокий зверь, с головой, с сердцем, с артериями, с лапами, от которого остался скелет, почти нетронутый, раскинутый на трёх холмах. » ― так описал Сьену Бернард Беренсон. И сколько бы я ни старался, но лучшего определения я не найду. Вопреки некоторым варварствам со стороны осквернителей, и считающимся наиболее тяжкими, поскольку совершённые в ущерб целостности города, как если б это было тело или рассказ, причины для изумления остаются всегда одними и теми же. Флоренция ― это средневековый город, окутанный Возрождением; и скорее всего, в общей картине города преобладает это одеяние, приобретённое благодаря щедрым властителям, банкирам и крупным торговцам. Сьена, в свою очередь, остаётся средневековым городом, который не поддаётся времени. Изумление приходит с обзора нетронутого скелета средневекового города, но не имеющего никакой археологической ценности. Нынешняя жизнь со своими пылкими страстями довольно-таки яростно кипит в нём; и никогда, даже на миг, не наступает ощущение, что живёшь в другой эпохе. В Сьене можно почувствовать прекрасные мгновенья, в которых очень далёкое прошлое всплывает на поверхность нашего времени, сливаясь с ним, и становится современностью. Никогда не забуду тот вечер на площади дель-Кампо, где проходит Палио. Передо мной полная луна, как будто на самом деле восходила от готических зубцов Палаццо Пубблико, плыла по краю башни дель-Манджа, чтобы потом полностью выплыть над последней галереей, которая в средневековой астрологии считалась последней ступенью для достижения луны. А в это время по краям и в лунчатом центре великолепной площади, построенной в форме раковины, гулял народ и резвились дети; настоящее и прошлое, близкое и звёздное казались будто принадлежащие к одному и тому же времени.

Таинственность города исходит от его улиц: узкие, извилистые, перекрученные одна на другую, спиралевидной формы или в форме улитки, или же, если брать самое банальное сравнение, то в виде лепестков розы, которые ложатся слоями один на другой. Свернув на одну из улиц, создаётся впечатление, что идёшь вдоль другой, более внутренней улице, при этом не видя её, или же что обходишь весь город, пусть и в ограниченном пространстве, но следуя не одному, а многочисленным маршрутам. Таким образом, каждая улица словно имеет двойное дно, тайну и даже какие-то закулисные интриги, которые сопровождают её. Это одно из первых и самых примечательных прелестей Сьены. Здесь можно обнаружить дворцы и церкви, закрытые в лабиринте средневекового города, или же возвышающиеся над ним, как известный собор Дуомо из белого и чёрного мрамора на вершине одного из трёх холмов. Посещение сокровищ искусства ― амвон работы Никколо Пизано в Дуомо, или купель работы Якопо делла Кверча, или фрески работы Симоне Мартини и Амброджо Лоренцетти в Ратуше, или остатки фонтана «Фонте Гайа», или библиотека Пикколомини с пленительными настенными рассказами работы Пинтуриккьо, или «Маэста» Дуччо ди Буонинсенья, пожалуй, наша самая знаменитая алтарная картина, и это ещё не все ― является частью наших приключений в Сьене: стены, обычаи и люди. Хотя сьенская живопись сейчас и разбросана по всем итальянским и иностранным музеям, однако понять её в полной мере можно только здесь: во дворцах города, в его великолепной галерее искусства, директор которой ― Карли ― является самым глубоким из молодых знатоков сьенского искусства.

В облик этого средневекового города вписываются даже хулиганистые пареньки, похожие на маленьких лучников, за которыми я наблюдал ночью из окна моей гостиницы: они били бутылки о вымощённую камнем мостовую, на узкой улочке в каменных стенах города и разбрасывали осколки так, чтобы прокалывали шины проезжающих автомобилей. В этих мощах средневекового города, я бы сказал, что даже чувства высушиваются, беднеют и воодушевляются врождённым духом противоречия. То же милосердие здесь приобретает бойцовский дух. Самый значимый и достойный благочестивый институт в Сьене ― это старинное Архибратство Милосердия. Сюда могут записаться все католики, желающие заняться благотворительностью. Кроме помощи больным беднякам и семьям, этот достойный изумления институт возит больных из дома в дом, или же из дома, улицы в больницу; подбирает и увозит из общественных мест тела умерших от несчастных случаев. Там, где произошёл несчастный случай, сразу появляются носилки Архибратства Милосердия. Рассказывают, что между Архибратством и государственным институтом помощи шло оживлённое соперничество. Речь шла о том, кто раньше соперника «водрузит знамя» ― согласно красочному выражению местного жаргона, ― над больным или над телом умершего. Это состязание существует до сих пор, хотя уже и не заканчивается дракой, как бывало в прошлом. И всё же это учреждение, расположенное в красивом здании, является прекрасной благотворительной организацией, которое могло появиться только из пылкого духа вольнодумного города. Теперь мы должны остановиться на Палио ― вечная страсть города; испытанный веками порядок, дающий выход постоянному и безобидному духу страсти и состязания, который словно клапан, ослабляет внутреннее давление «вспыльчивого и разнузданного, драчливого и загадочного» народа; состязание, которое занимает его полностью, так как испытывает не только ловкость и силу, а также изворотливость и дипломатичность.

Палио, как всем известно, это скачки с участием десяти берберийских скакунов, повторяющиеся дважды в течение летних месяцев. Наверное, будет лучше сказать, что они длятся круглый год. Этот праздник не имеет ничего общего с туристическим или фольклорным воскрешением, и в первую очередь, это делается не для чужеземцев, а для самого города, подчёркивая тем самым его характер. Описание заключительных событий праздника так широко распространено, что нам достаточно будет только напомнить о них. Палио проводится 2 июля и 16 августа ― священные даты в честь Пресвятой Девы. В течение предшествующих скачкам часов представители команд, или контрад, обходят город вдоль и поперёк, участвуя в играх, выбивая барабанную дробь, подразнивая соперников и собираясь утром у собора, где архиепископ собственной персоной благословляет лошадей. Народ сжимается в выгнутом внутрь центре площади дель-Кампо, вокруг него проходит беговая дорожка, которую замыкает второе кольцо людей, забивающее также все ведущие к площади улицы, трибуны, балконы, окна и крыши зданий. По внешнему кругу проходит шествие десяти разыгрывающих Палио контрад из семнадцати, на которые разделена Сьена. Семь контрад участвуют в Палио по чередующемуся праву, а остальные три вытягиваются по жребию. Однако и временно исключенные из состязания участвуют в параде, а кроме того, шествует также символическое представительство шести уже несуществующих контрад. Перечислим названия всех «живых» контрад, так как они представляют собой основную действительность города: Гусь, Башня, Черепаха, Улитка, Волна, Жираф, Раковина, Пантера, Волчица, Орёл, Баран, Дикобраз, Единорог, Сова, Гусеница, Дракон, Дерево. Шествие ― в старинных разноцветных костюмах, со своими барабанщиками, пажами, капитаном и знаменосцами, булавоносцами и снова знаменосцами, со своими играми с флагами, в которых подвергается испытанию ловкость молодых участников контрад, ― представляет собой самое знаменитое в мире изображение итальянской жизни. После окончания парада у старта выстраиваются десять лошадей и по сигналу пробегают три круга. Это не скачки чистокровных жеребцов, нежных и горячих. Слишком быструю лошадь, которая одержала бы блестящую победу в скачках, на первом же угловом повороте отбросило бы на окружающие площадь стены, как это часто случается. Поэтому даже для выбора скакуна требуется проницательность и дипломатичность. Жокеям, или фантинам, которые садятся на неосёдланную лошадь, разрешается устраивать соперникам всякие препятствия, хлестать их нербом, или хлыстом, выбивать их из седла под возбуждённые или испуганные возгласы толпы. Турист несомненно заинтересован таким необычным спектаклем, но сьенский народ страдает им, подвергаясь страшным мучениям. Присутствует вся Сьена, за некоторыми исключениями. Отсутствуют самые заядлые болельщики, которые страдают больше всех и боятся умереть от радости или от горя. Они остаются в контрадах, дрожа и молясь перед изображением святого покровителя. Одним из них является священник, который не ходил на состязание, «чтобы не умереть», и который лишился сана, потому что на отпевании одного из прихожан вместо прошения о спасении его души, попросил у Бога поражения Башни. Как по беспроводному телеграфу, достигают полупустых контрад известия о происходящем на площади во время состязания; эти сообщения ― «Раковина впереди всех», «упал фантино», ― как внезапные содрогания, пробегают по всей Сьене. Были случаи, когда хозяин победившего скакуна после состязаний встречал жокея оплеухой. Один из них возмутился: «За что? Я выиграл, а ты меня оплеухами осыпаешь?» На что хозяин возразил: «А кто мне заплатит за страх, которого я натерпелся?»

Тем не менее, скачки ― это только часть Палио. Их недостаточно, чтобы даже понять весь спектакль со своими многочисленными обрядами, мирскими и священными, христианскими и языческими, которые сопровождают состязания. Лошадь, благословлённая в церкви перед образом святого покровителя; хлопотливый обед в каждой из контрад; скакун, охраняемый вместе с изображением покровителя, перед которым горит свечка над кормушкой животного. Наряду с лошадью, оберегается и жокей, чтобы не подвергнуть его искушению быть подкупленным, а молодые представители контрады поочерёдно спят рядом с ним. Фантино часто даются простонародные прозвища: Летучая мышь, Горбун, Челюсть. Ко всему прочему ещё и торжественный обед контрады-победителя на открытом воздухе, где во главе стола стоит лошадь. Но для того, чтобы понять Палио, нужно понять Сьену и устойчивую во времени сьенскую контраду, которая, на мой взгляд, единственная в мире. Сьенские контрады появились в эпоху коммун. В них свободный дух коммун, так сказать, был доведён до предела. В нынешнем состоянии, с теми же символами, они утвердились ещё в XV веке, и до сих пор город питает к ним самые горячие чувства. Каждая со своим Генеральным советом, во главе которого председательствует приор, капитаном ― самая высокопоставленная должность, ― руководящем делами Палио, они имеют структуру маленького независимого государства, со своей церквью, праздниками, церковными обрядами, взаимопомощью. Мне довелось принять участие в одном из праздников контрады. Я смотрел на этот народ, собравшийся на церковном дворе, и он казался мне самым выразительным из всей Италии, в том смысле, что каждый из них, будь он красивым или безобразным, обладал некой живописной красотой, даже самые уродливые; все аккуратные, словно выгравированные и как будто заимствованные из произведений искусства. В пении, в играх, в веселье и за общим столом на открытом воздухе все они непринуждённо приобретают манеры народной аристократии. Долгая история определила от контрады к контраде друзей и врагов, которые на сегодняшний день установлены в Палио: например, считаются врагами между собой Волчица и Дикобраз, Черепаха и Улитка, Гусь и Башня. Сьена, по многим взглядам, считает себя противоположностью Флоренции, и в этом есть доля правды. Не только из-за сьенского более выразительного вольнодумства, которое во Флоренции более притуплено, благодаря княжеству, иностранным рынкам и столичному положению, а по другим причинам, на которых я хотел бы заострить внимание читателя. Флоренция была поделена на гильдии и цеха, другими словами, на категории людей, входящих в сообщества, без какого-либо различия по месту рождения. Основное разделение Сьены, в свою очередь, было топографическое, по контрадам. Привязанность к контраде не имеет ничего общего с идеями, политической партией, личными интересами. Она зависит исключительно от места рождения, прошлого предков, в общем, от всего того, что было перед рождением; это не мышление, а страсть, приобретённая при рождении. Уроженец Сьены чувствует перед лицом собственной контрады то, что называют «демоном принадлежности», и это чувство намного глубже других. Палио, который вот уже три века, как заменил другие состязания ― порой безвинные, а иной раз кровавые, ― крепко удерживает в себе дух состязаний. Поэтому и не вызывает изумления, как мне было сказано, что жизнь в Сьене, где-то глубоко-глубоко, зависит от Палио, а также что Палио является основным вопросом обсуждения в городском муниципалитете. Муж и жена, принадлежащие разным контрадам, в предшествующие Палио дни часто расходятся по обоюдному согласию, и жена возвращается в родительский дом вплоть до дня после скачек. В городе рассказывается, что некий солдат, родившийся в контраде Дракона, отказался от медали за отвагу, потому что изображала Святого Георгия, который убивает дракона. А некая аристократка в своём дворце говорила мне: «Это непобедимая болезнь; я с ней живу с самого детства. Много раз мне казалось, что мой разум преодолел Палио. Но в последние перед Палио дни, когда я слышу дробь барабанов по улицам города и знаю, что в состязаниях участвует Волчица, я бледнею; это сильнее меня.» Также как первыми игрушками монахини из Монцы были благочестивые изображения, здесь первой игрушкой детей становится знамя с цветами контрады.

Если бы Палио представлял собой обычные скачки, весь соревновательный дух не сосредоточился бы только в нём. Здесь, напротив, предварительный договор вполне допустим и законен в тех же рамках, что и игра в союзники между государством и государством. Иногда результаты скачек зависят от секретных пактов между контрадой и контрадой, которым не чужды деньги, а подготовка и переговоры между старейшинами длятся чуть ли не круглый год. Выигрывает также и тот, кто более дипломатичен, кто умеет лучше распределять затраты и защититься от обмана. Поэтому Палио считается настоящей символической войной, в победу которой вкладываются силы, дипломатичность и богатство. Неизвестность, страсть контрады, дипломатичность, которым подвержен весь город, по крайней мере, так говорят, объясняют такой необычный конец праздника. В дни скачек всё приостановлено: и аппетит, и любовь, и местное управление. Парад тянет за собой, в давку, монаха в рясе, беременную женщину и ребёнка в нарядном платье от своего первого причастия ― всех, кого мы встретим потом кричащих на площади. А вечером существуют две Сьены. Огни, вино и кутёж в победившей контраде и у её союзников. Но если заглянуть в контраду соперников, то кажется, что попадаешь в заброшенный город, где наглухо закрыты окна и двери, царствуют потёмки, тишина и скорбь.

Сьена ― аграрная провинция. В столице имеется единственная важная промышленность ― Институт серотерапии и производства вакцинных препаратов «Склаво». Присутствуют также небольшие, но известные кондитерские предприятия. Особое место занимает деятельность другого плана, но не менее важная ― туризм. После Рима, Флоренции, Венеции и Неаполя Сьена является первым среди наших городов по притоку туристов и занимает безоговорочное первое место, оспариваемое Перуджей, среди малых городов. Провинция Сьены считается одной из самых «красных» в Италии. Только одна из её коммун не принадлежит крайней левой оппозиции. Экстремизм тосканской сельской местности достигает в Сьене своей наивысшей точки, но его черты существенно отличаются от эмилиянских. Он является частью той страсти, одновременно и жестокой, и холодной, которая, как мы уже отметили ранее, присуща духу вольных коммун и столкновению чётко выраженных намерений и интересов. Но несмотря на это, аристократия находит здесь своё место, и не может не быть ноты благородства. Я считаю, что Киджанская музыкальная академия не имеет себе равных в нынешнее время. Эта известная во всём мире музыкальная школа, на которой я не буду заострять внимание, так как она всем известна, создана благодаря щедрости частных лиц и поддерживается проходящими во дворце концертами. Академия и концерты имели огромное значение в исследовательской работе, особенно в воскрешении и в исполнении старинной музыки, прежде всего итальянской, а из многочисленных видов музыки хотелось бы упомянуть музыку Вивальди и Бенедетто Марчелло. Дворец, в котором, как я говорил, проходят концерты, это здание в готическом стиле, где живёт граф Киджи, и мимоходом отмечу, что в нём находятся похоже самые красивые из существующих в мире картины работы Сассетты. Пожалуй начнём разговор с хозяина, так как Академия ― это он. Высокий, худощавый, с орлиным носом, с приятно волнистыми и шелковистыми седыми волосами, и при нашей встрече ― изысканно одет, в шёлковых носках фиолетового цвета и в туфлях с заострённым носком на уже самой по себе узкой и длинной ступне. Гвидо Киджи Сарачини принадлежит старинному дворянскому роду, от которого и унаследовал его стиль и прихоти. Он содержит на свои собственные немалые средства Академию, которая носит его имя, и поэтому он считает её своей собственностью в буквальном смысле этого слова, куда государство не имеет права вмешательства. Насколько я понял из разных намёков, его отношения с далёкой от него бюрократией ― не имеется в виду власть горожан ― достаточно натянуты. Ходят слухи о закрытии Академии в знак протеста после долгих лет не совсем радужных отношений: в отличие от других стран, налоговая итальянская служба не предрасположена к содействию частного предпринимательства в развитии культуры. Гвидо Киджи никогда не выходил за пределы Сьены, разве что в молодости, чтобы посетить Швейцарию, а также несколько раз побывал во Флоренции и очень редко в Риме. Он воспринимает свой город как противоположность Флоренции. В его словах ощущается гордость царствующего представителя города со всеми его противоречиями. В нём я почувствовал и вольный дух коммун, который в Сьене достигает своего наивысшего проявления, но в другом обличии нежели тот, что бурлит в контрадах. Дух и прихоть: Киджи не переносит ни Бетховена, ни Баха. Во время моего посещения одного из концертов старинной итальянской музыки в дворцовом зале я заметил, что исполнители со сцены кланялись в одну точку зала, где никого не было, будто выражали своё почтение призраку, которого не могли видеть зрители. Наконец, я увидел, что на концерте присутствовал сам граф Киджи, в небольшом зале, из которого он видел сцену, но не мог быть замеченным зрителями, подобно монастырским затворницам во время богослужения. Однако его присутствие было обнаружено благодаря его фигуре, отраженной в зеркале напротив открытой в зал двери. В этом зале выступали известнейшие в мире исполнители, которых также привлекла и необычайная возможность выступить, словно при небольшом дворе аристократа, в частном дворце с трёхарочными окнами четырнадцатого века. Это было счастливым противоречием, которое привлекло в маленький город артистов, оспариваемых большими городами. Мы надеемся, что это противоречие будет длиться, как можно дольше.

При желании ещё порыться в сьенской сокровищнице, необходимо остановиться ненадолго на другом дворце ― аристократки Маргы Марморосс Сергарди. Когда-то в Сьене была сильно развита театральная деятельность, организацией которой занимались в основном три академии: Оглушённых, Неотёсанных, или Грубых, и Обновлённых. Однако эта традиция угасала. Марга Сергарди взялась за её возрождение. В 1940 году она собрала молодёжь из округи и начала обучать её исполнительскому мастерству. Это и есть один из тех случаев, когда объединяются простой народ и аристократия, что находит живой отклик в городе, так похожем на деревню. Восемь лет спустя из Деревенского театра образовался Малый театр города Сьены со своей театральной и сценографической школой, школой классического танца, ритмической гимнастики, хорового пения; со своими актёрами и кукольным театром Обновлённых. Однако и он был разработан под сенью дворца. Театр даёт утончённые спектакли, уделяя особое внимание забытому в Италии жанру ― сказке. Да и сам Дворец Сергарди, частный дом и театральная студия в одном лице, имеет в себе много сказочного: в огромных шкафах выстроены в ряд восемьсот костюмов и сверкающих камнями камзолов из шёлка, а дворцовая гардеробная, в которой мастерицы шьют эти костюмы, невероятно очаровательна со своей домашней обстановкой, как и положено в сказках. Молодая хозяйка, она же основательница театра, стройная блондинка, следит за ними.

В Сьене и её провинции мы проникнули вглубь самой что ни на есть исконной, и я бы даже сказал, вскормленной самой землёй, Тосканы, простонародной, и вместе с тем, аристократической даже в своих мятежных порывах, между тем как Флоренция отличается своими столичными традициями, присущими городам с космополитической культурой. И чем глубже проникаешь в сущность Тосканы, тем явственнее вырисовываются две противоположные картины: первая свидетельствует о колкой, язвительной и дерзкой Тоскане, вторая ― о старой Тоскане, которая от скупости замыкается в себе, а её речь полна уменьшительных форм. Проезжая из деревни в деревню, в каждой из них можно увидеть трактир с льющимся рекой вином, где слышны жаркие споры с присущей им смесью логического рассуждения и пылкого обсуждения, рядом ― стена, расписанная спортивными лозунгами вперемешку с серпом и молотом, а вдоль неё ― расположившиеся в рядок старушки, которых можно лицезреть только здесь: такие дряхлые, будто вышедшие из древних гробниц. А ежели пройтись по виллам, то иной раз кажется, что проваливаешься в бездну одиночества. Мне навсегда запомнится вечер на одной из вилл в провинции Сьены: красноватого оттенка луна освещает окрестности, и при этом глинистая почва просачивается беловатыми проблесками сквозь растительность; терраса, уставленная горшками с лимонными деревьями; комнаты со слабо мерцающими лампочками; в полутени хозяйка дома, которая за льстивыми речами изливает свою слащавую желчь; и обо всём говорится в уменьшительно-ласкательных тонах ― домик, яишенка. Чувствуется дыхание печали и тайны, сопровождаемое пением соловьёв на луну. Тоскана прячет в своих глубинах эти почти призрачные, словно вышедшие из спиритических сеансов уголки, в которых даже живые люди становятся похожими на призраки, и где, как после внезапного вторжения в недры, выходит на поверхность потревоженный невроз.

После Сьены мы должны остановиться на её провинции, чтобы побродить среди пейзажей, в которых тосканская прелесть сводится к едва заметной дымке, поскольку глина излучает свинцовые отблески, а местами, когда умирает растительность, и вовсе оголяется. И именно это белое сияние правит в картинах сьенских художников, рисующих окрестности города, и именно в Сьене можно научиться распознавать его, как например, в Палаццо Пубблико, за фигурой всадника Гвидориччо да Фольяно или на задних планах картин Лоренцетти. Монте-Оливето-Маджоре ― одно из самых рельефных мест этого пейзажа, где возвышается огромный бенедиктинский монастырь, который в нынешнее время, спустя долгий период упадка, вернулся к полноценной монашеской жизни. Здесь Фра Джованни да Верона выполнил свои самые красивые интарсии и создал одну из самых великолепных монастырских библиотек, а Лука Синьорелли и Содома расписали монастырский клуатр циклом фресок. Когда заходишь в опустелую церковь, зачастую можно увидеть одинокого монаха упражняющегося в игре на органе. Пейзаж за стенами монастыря со своими невысокими горами, хребтами и белыми расщелинами уже сам по себе представляет собой произведение искусства, как будто сама природа подготовила сценарий для постановки священной драмы борьбы Бога с дьяволом-искусителем. Мысленно, даже сам того не замечая, возвращаешься к фреске Синьорелли в клуатре, где дьявол предстаёт в обличии случайно встретившегося простого путника с самым обычным человеческим лицом.